Jingle Bell Rock / Часть 1 — Хогвартс

В этом году Макгонагалл нарушила традиции, назначив рождественский ужин на двадцать третье декабря. Свой выбор она обосновала желанием устроить «двойной праздник»: сначала общее торжество в Большом зале, а затем — возможность для каждого провести само Рождество в кругу семьи или друзей за пределами Хогвартса. Гермиона была полностью согласна с этим решением. Куда правильнее устроить грандиозное общее торжество, чем сидеть в полупустом зале в сам праздник. Тем более она знала: двадцать пятого они с Гарри и Роном уже будут в Норе. С самого утра Хогвартс охватила лихорадка праздничных сборов. Домовые эльфы хлопотали на кухне, готовя рождественские блюда: от поджаристых индюшек до огромных пирогов, из которых поднимался пар с пряным запахом. В коридорах царила своя суета — преподаватели и студенты украшали замок. На портреты повесили мишуру и гирлянды, и это вызвало бурную реакцию: какой-то пастух с овечкой на плече сердито ворчал, мол, «какая безвкусица, моим овцам такое не по душе», а дама с веером, напротив, кокетливо улыбалась и уверяла, что золото на её раме теперь «выглядит куда более роскошно». Главным событием стала ёлка, возвышавшаяся в Большом зале почти до потолка. Утром туда сбежались студенты со всех факультетов. Каждый по очереди создавал собственный волшебный шар — он загорался светом или менял цвет, играл мелодию или рассеивал искры, едва коснувшись хвои. По распоряжению Минервы, за такой творческий вклад факультетам начисляли по двадцать баллов, и даже самые ленивые старались показать, на что они способны. Слизнорт расхаживал по залу с кружечкой эля, явно не первой за утро, и напевал себе под нос «О come, all ye faithful» вперемешку с какими-то алхимическими терминами. Временами он вставал на цыпочки, критично осматривая высоту ёлки, и заявлял, что «требуется больше блеска», тут же добавляя гирлянду прямо поверх уже висящей. Хагрид с самого утра таскал охапки свежей хвои и целые венки, принесённые из Запретного леса. Он водрузил еловые ветки на каминные полки, смастерил из них гирлянду над входом в Большой зал и с гордостью объявил, что теперь в школе пахнет правильно — как в лесу! Ближе к полудню по замку разлилась мягкая рождественская мелодия. Она звучала из каждого угла коридоров и лестниц — идея Парвати, которая настояла, что музыка должна сопровождать украшения. Под чарами хор голосов то приближался, то уводил мотив вдаль. Когда основные дела были завершены, студенты гурьбой выбежали во двор. Те, кто уже закончил возиться с украшениями, с восторгом принялись за снежную битву. Белые снаряды сами подпрыгивали, уворачиваясь от слабых бросков, а самые упрямые комья порой сами выбирали себе цель. В итоге Слизнорт получил один такой «подарок» прямо в шляпу, после чего только ещё громче расхохотался. Празднество должно было начаться к семи вечера, чтобы все студенты успели нарядиться и подготовиться к пиршеству и последующим танцам. Суетливые гриффиндорцы метались по башне разноцветными искрами. Гермиона подарила Джинни коробку, внутри которой лежал мягкий свитер крупной вязки с рисунком милой лисы в рождественской шапочке. — Писк моды в магазине мадам Малкин, — с улыбкой пояснила Гермиона, наблюдая за реакцией подруги. Младшая Уизли, всегда так придирчиво относящаяся к свитерам и прочей бесформенной одежде, не смогла сдержать восхищённого возгласа, заявив, что такой свитер она готова носить даже на элитные вечеринки. Джинни подарила Гермионе книгу, о которой та мечтала добрых три месяца — увесистый том «Редких заклинаний средневековой Англии». Та была в таком восторге, что порывисто зацеловала подругу в обе щеки. — Эй, полегче! — шутливо отбивалась покрасневшая Джинни. — Почему никто не запечатлел этот момент? Гарри бы точно лопнул от зависти! Молли в своём неизменном порыве заботы отправила ребятам подарки. В этом году выбор пал на тёплые шапки: парням достались однотонные и плотные, а девушкам — с вышитыми разноцветными звёздами и крошечными серебристыми колокольчиками, которые мелодично позвякивали при каждом шаге. Рон имел неосторожность обмолвиться в письме, что вновь встречается с Лавандой. Молли тут же вцепилась в эту новость, выведав у сына всё подчистую: о вкусовых предпочтениях до любимого цвета. Но важнее всего для матери был вопрос, насколько серьёзно он настроен. В конце Молли не упустила случая уколоть его своим фирменным: «Ты уже профукал одну потрясающую волшебницу, надеюсь, в этот раз не сглупишь». Он был искренне благодарен судьбе за то, что это были просто буквы на пергаменте, а не вопящая на весь Большой зал «кричалка». Парень корпел над ответом, тщательно вырисовывая каждую строчку и стараясь не наставить клякс. Он послушно описывал подробности их отношений с Лавандой, проявляя недюжинную смекалку, чтобы ненароком не напомнить матери, как знатно он когда-то напортачил с обеими девушками. Молли, прознав все подробности — как ей казалось — новых отношений сына, отправила вместе с остальными подарками и фирменный свитер для Лаванды. К нему прилагалась записка: «Её первый свитер». Посередине красовалась бережно вышитая буква «L». Лаванда была так тронута, что не сдержала слёз. Глядя на неё, Рон растрогался ещё сильнее и так крепко поцеловал возлюбленную, что её последние сомнения в его чувствах развеялись окончательно. Гарри задумал обновить их с Джинни любимый снимок из кулона, чтобы спустя годы показывать детям, какими они были в школе. Джинни растрогалась, услышав о «будущем», но в следующую секунду возмущённо вскинула брови: — Чтобы они рассматривали мои морщины?! — Ты будешь только прекраснее, — Гарри обнял её, не давая отстраниться. — Тем более — профессиональные игроки в квиддич никогда не стареют. Джинни это не убедило, но спорить дальше не хотелось — слишком уж уютным был момент. — И на что же мы будем фотографироваться? — спросила она, сложив руки на груди. Вместо ответа Гарри с загадочной улыбкой протянул ей увесистый свёрток. Внутри оказалась новенькая колдокамера — последняя модель «Остроглаз-3000». Стоило Джинни коснуться корпуса, как у аппарата расправились крошечные золотистые крылышки. Камера мягко выпорхнула из рук и зависла в воздухе, самостоятельно выбирая лучший ракурс и фокусируя линзу на смеющейся паре. — Она зачарована следовать за владельцем, — пояснил Гарри, любуясь восторгом в глазах Джинни. — Теперь твои финты на тренировках не останутся незамеченными. Девушка шумно ахнула и смачно поцеловала Гарри, заставив того покраснеть до корней волос. Затем подошла поближе и шепнула ему на ухо: «Твой подарок сейчас на мне. Но чтобы его увидеть, понадобится особенное заклинание», — игриво подмигнула рыжая волшебница и быстро убежала. Поттер так и остался стоять с отвисшей челюстью, не в силах вымолвить и слова. Кажется, от шока у него запотели даже очки. Совсем иная атмосфера царила в библиотеке, где обменивались подарками Теодор и Гермиона. Нотт протянул ей узкий футляр из тёмного дерева. Внутри покоилось изысканное перо феникса, оправленное в тончайшее серебро. Оно само вырабатывало бесконечные чернила, стоило кончику коснуться пергамента, и мгновенно подстраивалось под почерк и темп мыслей владельца, становясь практически невесомым в руке. Гермиона, в свою очередь, преподнесла ему маленький блокнот в кожаном переплёте — для стихов и мыслей. В ходе их «терапии» они выяснили, что Тео гораздо проще выливать чувства на бумагу, чем произносить их вслух. Страницы были защищены от посторонних глаз: если кто-то чужой попытается прочесть написанное, буквы превратятся в неразборчивый шум и, как приятный бонус, — едкие слизеринские шутки. Но главное — блокнот обладал «памятью настроения». Он подсвечивал страницы едва уловимым цветом в зависимости от того, в каком состоянии Тео делился мыслями, помогая ему позже возвращаться в те самые моменты. На первой странице девушка аккуратным почерком вывела: «Для лучшего понимания себя. Мисс Всезнайка». Праздничная атмосфера, вопреки обыкновению, не обошла стороной и подземелья. Слизеринская гостиная была наполнена духом Рождества благодаря Дафне, которая не собиралась «тухнуть в этой мёртвой зоне». — Лааадно, я помогу тебе, — бросила Паркинсон, нарочито медленно расчёсывая волосы. — Только не делай такие глаза. Боюсь, ещё один подобный взгляд — и я превращусь в каменную статую. В углу гостиной стояла небольшая, но пышная ёлочка. Дафна украсила ветки разнообразными прыгающими бантиками и мерцающими гирляндами. Пэнси же пыталась втиснуть между ними густо-алые шары, чей оттенок подозрительно напоминал свежую кровь. Получив от подруги строгий запрет, она лишь закатила глаза: — Ты же сама просила — в духе праздника! — Рождества, Пэнс, а не Хэллоуина! — отрезала Гринграсс, вырывая у неё из рук очередное «украшение». Блейз внёс свою лепту — вместе с ребятами помладше они заменили скучные факелы на стенах парящими магическими сферами. Эти шары переливались всеми оттенками зелёного, отбрасывая на стены живые тени, которые танцевали под тихую мелодию зачарованной арфы в углу. Забини самодовольно оглядел результат: теперь гостиная напоминала закрытый клуб для аристократов, а не сырой подвал. Тео же, в свою очередь, старался везде быть поближе к Пэнси и не давал девушке нуждаться хоть в чём-то — будь то помощь с шариком из коробки, розжиг камина или развешивание носков. Он сразу оказывался рядом, и в этой немой, смущённой поддержке помогал ей, стараясь быть полезным. Между ними всё ещё сквозило тонкое ощущение неловкости, но недомолвок, кажется, больше не осталось. Когда с подготовкой подземелий к более-менее праздничному виду было закончено, Пэнси направилась к спальням: нужно было выбрать наряд для ужина. Она рассуждала: нужно что-то неброское, но и не провинциальное… Что-то особенное. В мыслях снова всплыло то самое платье, которое она заприметила в Хогсмиде во время прогулки с занудой Грейнджер. Лениво проходясь тыльной стороной ладони по висящим в шкафу нарядам, девушка краем глаза заметила в отражении зеркала небольшую коробку на своей кровати. Она нахмурилась и обернулась, чтобы убедиться — точно, подарок лежал прямо на её одеяле. Пэнси прошаркала к таинственной коробке красного цвета с небольшим белым бантом поверх. — Что за… — с любопытством и некой предосторожностью произнесла она вслух и потянулась к банту, а затем почти нетерпеливо разорвала его и открыла коробку. — О, Салазар… — пролепетала слизеринка, приоткрывая губы в немом удивлении. Внутри лежало то самое тёмно-красное платье с крупными серебряными пуговицами. Тонкий бархатистый пояс был аккуратно сложен поверх него, как отдельная деталь. Глаза Пэнси расширились сами собой, но не успела она по-настоящему насладиться моментом, как снова свела брови к переносице. — Неужто Грейнджер решила набиться мне в подружки после одной прогулки? — ужаснулась брюнетка. Она уже собиралась захлопнуть коробку, чтобы вернуть «подарок» отправителю, но что-то тянуло её к этому платью так невообразимо, что Пэнси не удержалась. Она осторожно погладила бархатистую ткань, буквально млея от восторга. — Ладно, подарю ей какую-нибудь «редкую» энциклопедию из библиотеки… — договорилась девушка сама с собой и решительно вытащила платье из коробки. На Пэнси оно сидело идеально: ткань мягко облегала фигуру, выделяя хрупкие плечи и тонкую талию, плавно переходя к изящным бёдрам. Бархат под светом свечей переливался глубокими винными оттенками, играя с каждым её движением. Не требовалось ни ожерелий, ни лишних деталей — платье само становилось украшением. Дафна вошла в спальню и застыла на пороге, вытаращив глаза. — Это… Ты… Я… — Спасибо, мне тоже кажется, что я выгляжу потрясающе, — с благоговением пробормотала слизеринка, даже не отрывая взгляда от зеркала. — Ты великолепна… Я не видела этого платья раньше в твоём гардеробе… — Потому что его и не было, — ухмыльнулась Пэнси. Уж кто-кто, а Гринграсс знала каждую её вещь наизусть. — Кажется, мне его Грейнджер подкинула, — девушка тут же скривилась от своего предположения. — Что? Гермиона Грейнджер?! — ахнула Дафна, уже стоящая рядом с Пэнси у зеркала, разглядывая ту с ног до головы. — Нет, Салазар меня за ухо, Полумна Грейнджер, — Пэнси закатила глаза и продолжила: — Мы вчера ходили в Хогсмид… И Паркинсон рассказала ей всё — от и до. О Тео. О том, что он поведал ей насчёт странной операции «Купидон», которую затеяли Кудряшка и их роковой блондин. О трибунах. Обо всём. По мере рассказа рот Дафны то открывался, то закрывался, и она походила на рыбку в аквариуме, отчего Пэнси, в платье настоящей леди и с манерами Теодора Нотта, согнулась пополам, хохоча от реакции подруги. — Слушай… — наконец сказала Дафна, когда её отпустила первая волна шока. — Я не думаю, что платье подарила Гермиона. — Чего? — Пэнси не сильно задумывалась о смысле сказанного, потому что делала самое важное — красила губы. — Его подарил Тео. Я уверена, — просто сказала Дафна, примеряя новый образ, подаренный Блейзом по заказу из Италии. Это было платье-комбинация из жемчужно-серого шёлка, срезанного по косой. Ткань плавно струилась по фигуре, словно вторая кожа. Поверх него шёл тончайший, почти невесомый кардиган из тонкой шерсти в тон, который Дафна намеренно спустила с одного плеча. На фоне насыщенного образа Пэнси Дафна выглядела как лёгкая дымка, подчёркивая яркость подруги, но при этом сохраняя собственное аристократическое изящество. Пэнси оторвалась от занятия и застыла с помадой в руке, приподняв бровь и уставившись на подругу. — Они ведь дружат, Пэнс, — как самую очевидную вещь на свете выпалила Гринграсс, словно подумать иначе было полнейшей глупостью. В голове со скрипом вращались шестерёнки. — И что мне… делать? Если это всё-таки он?.. — неуверенно спросила Пэнси, нанося последний штрих и прикрепляя к платью маленькую брошь в виде ёлочки. — Я думаю, тебе стоит просто подождать, — Дафна окинула её оценивающим взглядом. — Тео совершенно не умеет контролировать эмоции при виде тебя. Одно его лицо скажет больше, чем любая записка. — Ага, конечно. Ты же видела, как он натренировался за годы, — фыркнула Паркинсон. — Но глаза. Глаза всегда его выдают, просто присмотрись, — улыбнулась подруга, приобнимая Пэнси. Та некрепко обняла её в ответ — осторожно, чтобы не испортить макияж, пока они не нанесли фиксирующие чары.

***

Торжество началось минута в минуту. Большой зал в этот вечер было невозможно узнать. Длинные факультетские столы исчезли, уступив место множеству небольших круглых столиков, накрытых скатертями нежно-голубого оттенка. На этом фоне особенно ярко поблёскивали хрустальные вазы с заснеженной омелой и миниатюрными свечами, которые не коптили и не таяли, а мерцали мягким золотым светом. Вместо привычного преподавательского стола на возвышении поставили один длинный, но куда более домашний. Там бок о бок сидели профессор Макгонагалл, величаво поправлявшая складки своей парадной мантии, и профессор Флитвик, который едва выглядывал из-за массивного кубка с глинтвейном. Слизнорт, уже изрядно раскрасневшийся, оживлённо размахивал бокалом, что-то доказывая соседям. Рядом устроился Хагрид с тарелкой, горой нагруженной пирожками, а по другую сторону застыл угрюмый Филч. Прямо перед ним на скатерти, как истинная хозяйка бала, восседала миссис Норрис, сверля горящими глазами каждого проходящего мимо. Вместо оркестра в воздухе плавали зачарованные колонки — похожие на парящие фонарики, они медленно кружили под потолком, разливая по залу рождественские мелодии. Музыка то взрывалась звонким переливом колокольчиков, то затихала, переходя в спокойный, обволакивающий шёпот. На столиках гостей ждали блюда на любой вкус: золотистые башенки из профитролей с нежным кремом, рождественские пудинги, истекающие сиропом, и вазы с ароматными мандаринами. Рядом теснились блюдца с лимонными дольками — в память о Дамблдоре. Для тех, кто хотел согреться, стояли пузатые кувшины с огненным пуншем и сливочным элем, а в глинтвейне медленно кружились пряные звёздочки гвоздики, наполняя воздух тёплым зимним ароматом. Потолок, как и всегда, отражал небо — в этот раз зимнее, усыпанное колючими звёздами. По нему лениво перетекали призрачные ленты северного сияния, добавляя финальные штрихи в эту сказочную картину. Гриффиндорцы, когтевранцы и пуффендуйцы, широко раскрыв рты, прогуливались по Большому залу, словно видели его впервые. Даже слизеринцы не смогли полностью скрыть восторженных эмоций. В их случае это проявлялось в едва заметно приподнятых бровях и не совсем безразличных взглядах, которыми они удостаивали праздничное убранство. Веселье искрилось тут и там, повсюду слышался смех и радостные возгласы. Макгонагалл смотрела на всех издалека, и на её лице сияла добродушная улыбка. Даже портреты Дамблдора и Снейпа перенесли в Большой зал — Альбус хотел поглядеть на своих любимых учеников, и заодно проверить — не забыли ли поставить блюдца с лимонными дольками и шоколадными лягушками. Снейп же, наоборот, ворчал, что терпеть не может подобные шоу, но стоило миссис Норрис грозно зашипеть на его портрет, как он тут же умолк и принялся наблюдать за всем с ленивым интересом. Изредка он всё же выдавал комментарии вроде: «Школа чародейства и волшебства превращается в балаган и обитель разврата» или «Ещё бы они учились так же усердно, как занимаются этими своими танцульками». Гарри с Джинни снова шутили о чём-то, понятном только им. Рон с Лавандой шушукались у одного из столов. Он сосредоточенно копался в вазе с угощениями, пытаясь отыскать для неё самое красивое пирожное — обязательно с кремовой розочкой побольше, хотя взгляд его то и дело предательски косился на соседнюю тарелку с жареными куриными ножками. Лаванда что-то восторженно шептала ему на ухо, накручивая локон на палец, а Рон лишь кивал, в конце концов выудив для неё заветный десерт и выглядя при этом так, словно только что добыл как минимум золото прямиком из Гринготтса. На Гермионе в этот вечер сияло лёгкое серебристое платье. Оно было скроено просто: аккуратный лиф и летящая многослойная юбка, которая казалась почти прозрачной в лучах магических свечей. Волосы, обычно непослушные, были уложены в мягкие волны и подколоты заколкой в виде ледяной звезды. Гермиона решила прогуляться по залу. И хотя в этот вечер она была одета менее ярко, чем на Хэллоуин — по её скромному мнению, — девушка всё равно ловила на себе восхищённые взгляды, выхваченные из толпы. Проходя мимо преподавательского стола, она удостоилась особого внимания. Слизнорт расплылся в улыбке и отвесил ей своеобразный комплимент: — Мисс Грейнджер, выглядите замечательно! Я, признаться, даже не сразу узнал вас! Хагрид, сидевший рядом, тут же расчувствовался. Он громко шмыгнул носом, пустил скупую слезу в свои дебри бороды и пробасил: — Как же быстро мои детишки выросли… Совсем взрослые стали.

***

Нацепив тёмно-серый костюм с бабочкой приглушённого зелёного цвета, подаренную Тео, и уложив волосы «самым крутым гелем итальянской марки» от Забини, Малфой лишь раз взглянул в зеркало, самодовольно хмыкнул и направился к Большому залу. Пэнси нигде не было. Более того, он не видел её с обеда, потому что вместе с Грейнджер они заканчивали восстановительные работы в некогда разрушенных кабинетах. Пока вся школа суетилась, украшая коридоры, они были поглощены делом. Минерва лично освободила их от праздничных хлопот, резонно рассудив, что сразу после Рождества начнётся изнурительная подготовка к экзаменам, и тогда учёба не оставит им ни минуты лишнего времени. Сердце, казалось, гуляет по всему телу — его неровные, рваные ритмы отдавались то в висках, то где-то под рёбрами. Сегодня он хотел сказать ей самое главное. Но ладони предательски потели, алкоголь выветривался от нервного напряжения сразу, как только попадал в организм. Вдруг он увидел её у преподавательского стола, с крайне неловким выражением лица выслушивающую какой-то пьяный бред Слизнорта. Профессор, кажется, уже окончательно запутался в собственных мемуарах и теперь, активно жестикулируя, едва не задевал её плечо. Грейнджер вежливо кивала, но мимика вопила о спасении. Кривится. Что этот болван ей там плетёт? Опрокинув в себя сразу полкубка эля, Малфой медленно пробирался к ней сквозь толпу, пока его не схватили за предплечье. — Эй! Младшая Уизли, сощурив глаза, пристально вглядывалась в блондина. Тот отдёрнул руку и посмотрел на неё с искренним недоумением. — Ты уже наклюкалась? Поттер в другой стороне, — усмехнулся слизеринец, пытаясь вернуть себе привычную маску высокомерия, хотя внутри всё ещё колотилось сердце. — Заткнись, Малфой, — фыркнула Джинни и, сдув рыжие пряди, прилипшие к лицу от танцев, запричитала, скрестив руки на груди: — Почему ты до сих пор не признался ей? Она там скоро уснёт под байки Слизнорта, а ты стоишь и глушишь эль, как последний трус. Он снова бросил взгляд на Гермиону — натянутая улыбка, усталый наклон головы. — Не твоего ума дело, Уизли, — бросил он, но уже без былой злости. — Иди лучше проверь, не перепутал ли Поттер пунш с зельем для роста волос. — Почему ты всё ещё не признался? — повторила свой вопрос девушка, явно не собирающаяся сдаваться. — В чём? — блондин сделал вид, что абсолютно не понимает, о чём треплет подружка Поттера. — Не отмазывайся. Если бы ты признался, я бы об этом узнала, — бросила Уизли, испепеляя его взглядом. — А тебе что от этого, рыжая? — ухмыльнулся Малфой. — Не хватает свежих сплетен? Девушка нахохлилась, и её ноздри стали раздуваться в такт прерывистому дыханию. — Не думал, что эта ваша «миссия» абсурдна? — саркастично ответила Уизли, и на приподнятую бровь Драко поспешила ответить: — Вы пытаетесь заставить двоих страдальцев признаться в чувствах, а ты никак не можешь сказать ей о своих. — А почему ты всё взвалила на меня, Уизли? — стал против воли защищаться Малфой. — Да потому… Пока они спорили, Гермиона подошла к ним сама, недоумённо глядя то на одну, то на другого. Оба умолкли и, улыбнувшись, повернулись к ней. Малфой оторопел, разглядывая Грейнджер с ног до головы. Он удивлялся, как она может выглядеть так потрясающе, будь то школьная форма, магловская одежда или праздничный наряд. Но потом пришёл к выводу — всё дело в ней самой. В её непослушных кудряшках, заставляющих его чихать, когда он целует её в макушку. В тонких пальцах, когда она сперва неловко, а затем со всей присущей ей энергией зарывается в его волосы. В её стройных ногах и выдающихся бёдрах. Именно выдающихся. Других слов, чтобы описать гриффиндорку, так нагло ворвавшуюся в его сердце смертоносным ураганом, у него не было. Уизли приобняла подругу и, сверкнув злобным взглядом в сторону Малфоя, ретировалась. — Привет, — тепло улыбнулась Грейнджер. — Привет. У меня вопрос, — бросил блондин, утопая в её карих радужках. Девушка слегка кивнула. — Почему ты такая умопомрачительная, Грейнджер? Он безбожно пользовался смущением гриффиндорки, прекрасно зная, откуда начинают ползти алые пятна на её нежной коже — от зоны грудной клетки и выше, к вискам. Она слегка выпучила глаза и, чуть дёрнув головой, хитро прищурилась и выдала: — Как хорошо на тебя повлияла колдопсихология, — хихикнула Грейнджер, отводя взгляд. Малфой ухмыльнулся, не в силах вымолвить и слова. Его откровенно бесило, что перед ней он с каждым разом всё хуже сдерживал свои эмоции. Холодная маска напускного безразличия трещала по швам. Все сомнения разлетались вдребезги. Он подумал, что сейчас — лучший момент, чтобы сказать ей о своих чувствах. Хотя бы часть. Как вдруг она прервала молчание: — А где двое подопытных? — спросила она, оглядываясь. Видишь, Уизли, почему я до сих пор не признался? Она же не замолкает. Вообще. — Вон Тео, — указал Малфой сквозь толпу, где слизеринец стоял в окружении Дафны и Блейза, — подъедает закуски. Гермиона фыркнула, наблюдая за другом. — Я удивлён, как вы с Паркинсон не поубивали друг друга по дороге в Хогсмид, — хмыкнул Малфой, переводя взгляд на неё. — У меня свои методы, — парировала Грейнджер. — Змея сегодня должна сиять. Если, конечно же, всё прошло, как я планировала, — скрестив руки на груди, задумчиво произнесла гриффиндорка. — Тебя не пересияешь, Грейнджер, — низким голосом пробормотал Драко, наклонившись к уху девушки, и, пока она не покрылась мурашками, быстро добавил: — Как ты это провернула? — Ха, это было несложно, — прыснула гриффиндорка. — Ты уверена, что она смотрела именно на это? — Тео стоял в пальто, недоверчиво оглядывая витрину, за стеклом которой красовалось то самое платье. — Оно не совсем в стиле Пэнси. — Уверена, Тео. Я, может, терпеть не могу твою фурию-брюнетку, но со зрением и слухом у меня всё в порядке, — фыркнула Гермиона. — Окей. Это — так это. — И всё? — ухмыльнулся блондин, ожидавший куда более развёрнутой схватки. — Это была самая лёгкая часть. Дальше — воля случая. Я не знаю, как поведёт себя эта змея, но готова ещё немного потерпеть её ради общего, надеюсь, блага. — Ха, Грейнджер, мне кажется, ты хорошо потренировалась на мне, — горделиво произнёс Малфой, протягивая девушке руку. На весь Большой зал зазвучала медленная и тягучая «Magic Works», свет немного приглушили, и магические фонарики расплывались над головами танцующих мягкими неоновыми бликами. — Мы идём танцевать. Гриффиндорка не сопротивлялась, лишь вложила свою ладонь в его, и они отошли подальше — туда, где было меньше всего наступающих на ноги парочек. Особенно — подальше от Уизли. Обоих.

***

Теодор методично уничтожал тарталетки, почти не чувствуя их вкуса. Его слегка потряхивало, и еда была единственным способом занять руки, чтобы те не дрожали. Он думал о том, догадалась ли Пэнси об адресанте её подарка? Наденет ли она его? И самое волнительное — как оно смотрится на ней? Ожидание становилось невыносимым, и только очередная закуска помогала ему не сорваться с места. Блейз с Дафной обсуждали Рождество — в этом году оно пройдёт в Мэноре. Нарцисса пригласила всех друзей сына, а также миссис Забини с мужем. Тео совсем не горел желанием туда ехать, но знал: это важно для Малфоя. Друзья стали для Драко единственной настоящей семьёй — той, что осталась. И всё же, пока вокруг строили планы, мысли Тео микротоком отдавались по всему телу: что у них с Пэнси? Кем они приедут в Мэнор? Не будет ли им неловко сидеть целый вечер за одним столом теперь, после того разговора на трибунах? После долгого, но уютного молчания. После едва касающихся мизинцев. После её головы на его плече под аккомпанемент падающих снежинок. Он не знал. Единственное, что ему было известно — любовь к ней. Любовь, пережившая, казалось бы, всего ничего, но на самом деле — всё. Ниточка за ниточкой выстраивавшуюся дружбу. Их отношения с Драко. Даже его флирт с девчонками с разных факультетов, хотя ни с одной из них не зашло дальше похотливых взглядов и пары поцелуев в укромных местах. Никаких долгоиграющих чувств. Лишь жалкая попытка отвлечься от скребущей внутри боли. Наблюдать, как она воркует с Драко и как он фыркает и закатывает глаза. Ожидание. Такое долгое ожидание. Непонятно чего… Он любит её. Но, видит Мерлин, так и не готов был признаться себе — любить на расстоянии проще. Грустить, писать стихи, слушать её колкости — проще, чем признаться. Проще, чем долгие размышления о том, кем он сможет стать для неё, если у него практически ничего больше нет. Да и ни у кого из них, по большей части. И никого. Они — одиночки. И эти мысли, ворвавшиеся в его мозг накануне рождественского ужина и после откровенного диалога на трибунах, кажется, впервые расставили всё по полочкам в его пыльной коробке сознания. А может, и терапевтические встречи с Гермионой. Ей он мог сказать всё. Даже если это звучало глупо, сбивчиво, даже если он сам не понимал, к чему вёл. Она никогда не перебивала и не смотрела с жалостью — просто задавала вопросы. Простые, порой очевидные, но такие, что вытягивали из него суть, а не шелуху. Он восхищался её способностью превращать сумбур его мыслей в ясные формулировки. Гермиона словно собирала по кусочкам то, что он не мог связать воедино: тревоги, сомнения, чувство вины. И давала этому форму, которую можно было вынести и не сломаться. Теперь, после долгих разговоров, Тео, казалось, впервые подошёл к шаткому, но всё же пониманию — себя, Пэнси, их общего прошлого. Он начал замечать её реакции — боль, скрытую в мельчайших жестах, в недосказанных фразах, во взгляде, которым она обводила комнату, лишь бы не встретиться с его глазами. И понял, что сам, не зная зачем, часто вёл себя как последний кретин. Почему? Может, потому что в глубине души до сих пор думал: она любит Драко. Что её чувство к нему — настоящее, искреннее, а всё остальное — жалкая пародия. И если так, то зачем бороться? Зачем раскрываться? Проще оттолкнуть, чем обнажить сердце. Но Гермиона научила его задавать себе вопрос «почему» не один раз, а столько, сколько нужно, чтобы докопаться до сути. И с каждой новой встречей Тео всё яснее понимал: он не боялся Драко. Он боялся Пэнси. Боялся того, насколько сильно мог её любить — и насколько больно будет, если она уйдёт. И тут Пэнси Паркинсон вошла в Большой зал, мгновенно приковав к себе взгляды. Теодор забыл о жёваном куске, так и застыв с открытым ртом. Блейз с Дафной хищно переглянулись и одновременно изогнули губы в довольной ухмылке — их подруга умела выходить на сцену так, словно весь зал принадлежал только ей. Несмотря на громкую музыку, из каждого угла донеслось почти синхронное «Ах!». Гермиона и Драко, кружившиеся в танце, уловили перемену в атмосфере. Они обернулись и взглянули в сторону слизеринки, сияющей в красном бархатном платье. Грейнджер победно улыбнулась, а Малфой одобрительно хмыкнул. Приподняв уголок губ, Пэнси направилась к столику, где её ожидали друзья. — Паркинсон, выглядишь как главная звезда сегодняшнего вечера, — галантно протянул Блейз, поднимая бокал в её сторону и с демонстративным видом отпивая. Дафна смотрела на подругу с нескрываемым восхищением, а Тео стоял неподвижно. Мышцы, казалось, устроили массовый бунт против движения, напрочь отказываясь подчиняться своему хозяину. — Спасибо, Блейзи, — улыбнулась Пэнси и мельком взглянула на подругу, которая слегка кивнула в сторону Нотта. Обратив внимание на парня, она изогнула бровь, и тот мгновенно ожил. Собрав всю смелость, которую успел где-то накопить за вечер, Тео протянул руку и осторожно коснулся её ладони, затем плавно поднёс к губам и оставил на коже невесомый поцелуй. Но отпускать не спешил — хотелось сохранить это тепло на себе, впитать как можно глубже. Щёки Пэнси вспыхнули нежным румянцем, и она опустила глаза, но тут Блейз протяжно присвистнул. Паркинсон резко вскинула голову и метнула в него парочку молний. — Милый, тебе не кажется, что мы слишком долго стоим? — протянула Дафна заговорщическим тоном. — По-моему, пора показать залу, кто здесь короли танцпола. Блейз, прекрасно уловив намёк, изобразил преувеличенно серьёзный поклон перед Пэнси и Тео. — Господа, честь для нас была безмерна, — провозгласил он, после чего, взяв Дафну за руку, с вальяжной грацией увёл её на импровизированный танцпол. Раскрасневшийся Невилл отчаянно пытался повторять какие-то замысловатые движения, больше похожие на конвульсивные прыжки. Он уверял, что это новый танец, который «все танцуют в Лондоне». Народ вокруг хохотал, а Лаванда, прикрыв рот ладонью, сдерживала смех до слёз. Парвати и Дин, напротив, словно не слышали ни музыки, ни смеха. Они двигались медленно и в своём ритме: плечо к плечу, лоб ко лбу — и больше никого вокруг не существовало. Гарри и Джинни вообще незаметно улизнули под шумок; только пустые бокалы да одинокий шарфик на спинке стула напоминали о том, что они когда-то сидели за столом. Симус, красный как рак, отплясывал со Сьюзен Боунс. Их танец был таким искренним и шумным, что они умудрились сбить со стола тарелку с пудингом — и оба дружно расхохотались, даже не останавливаясь. А когда Хагрид, сияющий как рождественская игрушка, решился пригласить Минерву, все в зале буквально замерли. Она сначала строго приподняла бровь, но всё же позволила вывести себя на танцпол. Контраст был настолько разительным — Хагрид, гигант, пытающийся маневрировать с грацией слона на льду, и маленькая, изящная женщина, — что студенты с трудом сдерживали смешки. Но когда он прижал её ладонь к своей, а она вдруг позволила себе тихо хихикнуть, смех студентов превратился в аплодисменты. Оставшись наедине с Пэнси, Тео понял, что чем дольше он медлит, тем быстрее она ускользает. И если он не сделает вообще ничего, то потеряет её навсегда. Он считал, что игра в молчанки и неловкие моменты должна завершиться. И положить этому начало должен именно Тео, и никто другой. Поэтому, без лишних слов, он взял её за руку — мягкую, тёплую, такую податливую в его собственной — и повёл на танцпол. Сперва его движения были неловкими, скованными и смущёнными, но Пэнси пошла ему навстречу: обвила ладонями его шею, одной рукой мягко зарываясь в кудряшки на затылке. Чуть ближе прижалась, и Тео соприкоснулся щекой с её. На миг ему показалось, что весь зал исчез. Музыка звучала где-то вдали, приглушённая, тихая. Он слышал только её дыхание, чувствовал биение её сердца и невесомое тепло, которое обволакивало его с головы до ног. Всё, что раньше казалось невыносимо сложным, вдруг обретало простую форму. Не нужно было слов и объяснений — только это хрупкое, но зато такое настоящее «сейчас». И когда Пэнси чуть сильнее прижалась к нему, Теодор закрыл глаза, позволяя себе забыть обо всём. Впервые за долгое время он не боялся ни своих чувств, ни её ответа, ни будущего.