Часть 3

Джи Ай проснулась не от голода, а от жгучего отвращения. Еще до того, как открыть глаза, она почувствовала сладкий, приторный запах любимого карамельного латте, который Нам Гю всегда приносил к завтраку. Ей стало дурно. Вчерашние слезы высохли, оставив на лице лишь засохшие дорожки, но боль и ярость никуда не делись. Она должна сбежать. Должна. Когда дверь бесшумно отворилась, и Нам Гю вошел с подносом, Джи Ай уже ждала. Она лежала, притворившись спящей, ее дыхание было ровным, а сердце бешено колотилось в груди. Он поставил поднос на тумбочку, подошел к кровати и, как всегда, нежно провел пальцами по ее волосам. Ей хотелось кричать, но она сдержалась. Это был ее единственный шанс. Он должен подумать, что она начинает смиряться. – Доброе утро, Ай, – прошептал он, его голос был теплым, как солнечный свет, но от этой теплоты ее передергивало. – Я принес тебе твой любимый завтрак. Тебе нужно хорошо поесть. Он отошел к окну, чтобы, как обычно, распахнуть тяжелые шторы, пропуская в комнату искусственный свет, имитирующий солнечный. Это был момент. Его спина была к ней. Джи Ай рванулась. В одно мгновение она оказалась на ногах, отбросив одеяло. Ее глаза судорожно искали выход. Дверь! Он не закрыл ее сразу! Она бросилась к ней, ее сердце колотилось в горле. Каждый шаг отдавался глухим стуком в голове. Рука уже почти дотянулась до ручки, когда Нам Гю, словно обладая шестым чувством, резко обернулся. Его глаза, еще секунду назад спокойные, расширились от шока, а затем вспыхнули чем-то опасным. – Ай! Нет! – выкрикнул он. Он был быстрее. Огромным шагом он пересек комнату, преграждая ей путь. Его тело, кажущееся таким незаметным, оказалось на удивление крепким и неподвижным. Джи Ай врезалась в него, пытаясь оттолкнуть, проскользнуть мимо. – Пусти меня! – закричала она, бья его кулаками в грудь. – Пусти! Я убью тебя! Убью! Нам Гю поймал ее запястья, сжимая их в своей хватке. Его лицо было искажено болью и чем-то, что он, должно быть, принимал за глубокую печаль. – Не надо так, Ай! – его голос звучал скорее как мольба. – Почему ты не понимаешь? Я делаю это ради тебя! Мир снаружи опасен! Люди там – они не любят тебя по-настоящему!» – В отличие от тебя, псих?! – она вырывалась, ее глаза горели ненавистью. – Ты думаешь, это любовь?! Это тюрьма! Ты маньяк! Я лучше умру, чем останусь здесь! Его глаза, обычно тусклые, вдруг заблестели с нездоровым огнем. Он крепче сжал ее запястья, притягивая к себе, пока их лица не оказались в опасной близости. – Не говори так, Ай, – прошипел он, его дыхание было тяжелым. – Ты не умрешь. Ты будешь жить. Со мной. И ты полюбишь меня. Я заставлю тебя полюбить меня. Она дернулась, вывернувшись из его захвата, и в отчаянии попыталась оттолкнуть его, ударить ногой. В ответ он поймал ее за плечи, резко толкнув назад. Джи Ай потеряла равновесие и рухнула на пол. Неудобная поза, боль в спине, но главное – ощущение бессилия. Нам Гю опустился перед ней на колени, его взгляд был смесью гнева и какой-то безумной нежности. Он протянул руку, чтобы прикоснуться к ее лицу, но Ай отпрянула, шипя, как пойманная дикая кошка. – Не смей меня трогать! – она отползла назад, пока спиной не уперлась в холодную стену. – Ты мерзкий! Ты отвратительный! Я никогда не буду тебя любить! Никогда! По его лицу пробежала тень. Он замер. Затем, медленно поднявшись, он посмотрел на нее сверху вниз, его глаза были пусты, словно два темных омута. – Жаль, Ай, – его голос был едва слышен, но в нем прозвучала угроза. – Очень жаль, что ты так думаешь. Но это ничего. У нас впереди... много времени. Очень много. Он подошел к двери, окинул ее прощальным взглядом, полным тоски, и бесшумно вышел, щелкнув замком. Джи Ай осталась одна в этой идеальной, проклятой комнате. Она слышала, как за дверью медленно и монотонно скрипнул стул, означавший, что он снова сел у двери, сторожа ее. Ее тело тряслось от холода, хотя в комнате было тепло. Впервые за эти три дня, она почувствовала не просто ярость, но и леденящий ужас. Он был не просто одержимым, он был методичным. И его любовь была куда страшнее любой ненависти. Этот день, ее первая попытка сбежать, обернулся лишь доказательством того, насколько безнадежно ее положение. И это было только начало.