Часть 4

Тело Джи Ай болело. Не только от синяков и ссадин, которые появились на ее коже после каждой попытки неповиновения, но и от постоянного напряжения, от страха, который стал ее неизменным спутником. Ее некогда сияющие глаза теперь были тусклыми, а движения – медленными и осторожными. Она научилась не кричать, не возражать, потому что каждое возражение заканчивалось болью. Он бил ее «любя», и эти удары, эти ласки, чередующиеся с пощечинами и толчками, окончательно сломили ее волю. Она стала послушной марионеткой, просто чтобы выжить. Утро началось привычно: стук в дверь, его мягкий голос. Но сегодня он звучал по-другому, в нем была некая торжественность. – Доброе утро, Ай. Сегодня у меня для тебя новость. Джи Ай, сидевшая на краю кровати, медленно подняла на него взгляд, стараясь не выдать ни страха, ни надежды. Нам Гю вошел, поставил поднос с завтраком (ее любимые тосты с авокадо, которые она теперь ненавидела всем сердцем) и улыбнулся. Это была странная, почти блаженная улыбка. – Ты вела себя очень хорошо на этой неделе, Ай, – он присел рядом, не дожидаясь приглашения. – Я вижу, что ты начинаешь понимать. Ты становишься такой, какой я тебя представлял. Поэтому я решил, что теперь ты можешь ходить по дому. Сердце Джи Ай пропустило удар. По дому? Это значило больше пространства. Больше возможностей? Или просто новую, более обширную клетку? – Я... спасибо, – прошептала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Не благодари, Ай. Это просто естественный шаг в наших отношениях, – он протянул руку и нежно погладил ее по щеке, большим пальцем проведя по едва заживающему синяку. Джи Ай вздрогнула от прикосновения. – Теперь ты моя Ай, и я доверяю тебе. Весь дом в твоем распоряжении. Можешь исследовать. Но не пытайся глупить. Дверь на улицу, конечно, всегда будет закрыта. И я всегда буду рядом. День начался. Под его пристальным, но позволяющим взглядом, Джи Ай медленно поднялась. Она чувствовала себя манекеном, который получил возможность двигаться. Дом был просторным, светлым, с огромными окнами, выходящими в тщательно ухоженный сад. Никаких заборов. Только высокая стена. Внутри, все было так же безупречно, как ее комната. Дорогая мебель, изысканные картины, множество книг – многие из них были ее любимыми авторами, о которых она когда-то упоминала в социальных сетях. Он действительно знал все. Она бродила из комнаты в комнату, ее взгляд скользил по полкам с безделушками, по цветам в вазах, по фотоальбомам, где не было ни одной их общей фотографии – только снимки Джи Ай, сделанные им, когда он был ее тенью. Ее движения были медленными, почти нерешительными. Она осматривала замки на окнах – все были крепкими. Дверь, ведущая в подвал, тоже была на замке. Каждый раз, когда она приближалась к какой-то границе или зоне, которая могла бы содержать выход, Нам Гю оказывался рядом. Он следовал за ней на расстоянии нескольких шагов, как преданный пес, но его глаза никогда не отрывались от нее. – Тебе нравится, Ай? – спросил он, когда она остановилась в гостиной, рассматривая камин. – Я старался сделать его уютным. Для тебя. – Красиво, – равнодушно ответила она. Внутри все сжималось. Как это может быть красиво, если это тюрьма? Он подошел ближе, застал ее врасплох, обхватив руками ее талию сзади. Его прикосновение было неожиданным, теплым и таким отвратительным. Джи Ай замерла, боясь пошевелиться, боясь вдохнуть. – Ты такая хрупкая, Ай, – прошептал он ей в затылок, прижимаясь подбородком к ее волосам. – Я должен защищать тебя. От всего мира. Она почувствовала, как его пальцы медленно скользнули по ее бокам, а затем остановились. Он был так близко, что она ощущала его дыхание на своей шее. Не смея двинуться, она стояла, как статуя, пока он, удовлетворившись своим прикосновением, не отпустил ее. Время тянулось медленно. Она ела вместе с ним за большим обеденным столом, слушая его монологи о том, как хорошо им вместе, как изменилась ее жизнь к лучшему, как он счастлив. Он постоянно смотрел на нее, и каждый его взгляд был тяжелым, проникающим до самых костей. Он мог поднять руку и нежно поправить ее волосы, или вдруг, если ему казалось, что она слишком долго молчала, его пальцы могли резко сжать ее подбородок, заставляя посмотреть в его глаза. Она знала, что за этим может последовать. Когда наступил вечер, и солнечные лучи начали меркнуть за тяжелыми шторами, Джи Ай почувствовала нарастающую тревогу. Это было новое испытание. Она пыталась успокоить себя, что все будет как обычно, что он отведет ее в ее комнату, закроет дверь и будет сидеть снаружи. Но предчувствие не давало ей покоя. Они сидели в гостиной. Нам Гю читал ей стихи из какой-то старой книги. Его голос был ровным и спокойным. В какой-то момент он закрыл книгу и посмотрел на нее. – Ай, – начал он, и в его голосе прозвучали те нотки, которые всегда предвещали нечто ужасное. – Мы стали очень близки за эту неделю, не так ли? Ты стала понимать меня. И я чувствую, что мы готовы к следующему шагу. Джи Ай напряглась, ее сердце забилось тревожно. – С сегодняшнего дня мы будем спать вместе, Ай. Ты переезжаешь ко мне в спальню. Ее глаза расширились от ужаса. Нет. Только не это. Это было последнее, что у нее оставалось – ее личное пространство, ее жалкая иллюзия безопасности. – Что ты имеешь в виду? – голос Джи Ай был едва слышен. Нам Гю наклонился к ней, его лицо было таким близким, что она видела каждую пору. – То, что ты слышала, Ай, – его голос был мягким, но в нем звучала железная воля. – Мы семья. Мы одно целое. Зачем нам спать в разных комнатах? Тебе будет уютно со мной. Я буду рядом. Всегда. Он поднял руку, чтобы коснуться ее волос, и Джи Ай, инстинктивно, чуть дернулась. Мгновенно его глаза потемнели. – Ты не рада? – его голос стал холодным, как лед. Джи Ай мгновенно вспомнила о боли, о щиплющих ранах, о синяках, которые были почти на каждом участке ее тела. Она вспомнила его гнев, когда она осмеливалась возразить. – Нет, нет, я... я просто... удивлена, – она заставила себя выдавить это слово. – Хорошо. Я рад, что ты понимаешь, – он снова улыбнулся, и его рука снова нежно погладила ее волосы. – Идем. Я покажу тебе нашу новую комнату. Она встала, ее ноги были ватными. Каждый шаг к его спальне казался шагом в бездну. Она не смела возразить. Не смела даже посмотреть на него. Вся неделя покорности и боли привела ее к этому моменту. Она была сломлена. И он это знал.