Прямо с неба.

Треск. Шорох. Мат. — …сука… как я… — шипение с отдачей. — …пиздец… я ноги переломаю однажды… кто строит, блять, вентиляции над переходами?! Минхо замер, как прибитый. У него в руке энергетик, он остыл. Он, возможно, перестал дышать. Он медленно достаёт телефон. Включает фонарь. Идёт. Каждый шаг звучит, как в тоннеле. Свет выхватывает фигуру. Невысокая, вся в чёрном. Колени сбиты. Куртка грязная. Капюшон. Человечек, пытающийся подняться, но больше матерится, чем шевелится. — Блядь, ну кто вообще додумался ставить эту трубу над обрывом — я же не кошка, чтобы по ней ползать как ни в чём не бывало! Фонарь — прямо в лицо. — Убери свет, дебил, я ослепну! Он не двигается. Только голос. Хриплый. Осипший. В груди всё сдавливает. — …Миран? Она замирает. Рука опускается. Медленно поднимает голову. — …Минхо? Пауза. Секунда. Десять. Он не верит. Она — матерится сквозь шок. — Ты еб... Он хватает её. Обнимает. Сильно. Грубо. Энергетик падает на асфальт. Она бьёт кулаками по его груди. — ТЫ ЧТО ДЕЛАЕШЬ! Я ТОЛЬКО ЧТО УПАЛА! — ТЫ, БЛЯТЬ, МЕСЯЦ НИГДЕ НЕ БЫЛА! — ПОТОМУ ЧТО Я НЕ ХОТЕЛА! — крик. Первый. Громкий. — НЕ ХОТЕЛА, ПОНЯЛ?! Он всё ещё держит. Её ладони всё ещё в его груди. Тишина. Переход гулкий. Фонарь всё ещё горит. Он смотрит на неё, как на живое чудо. Она смотрит на него, как будто он — последнее, что ещё тёплое в этом мире. — Ты серьёзно? — прошептал он. — Ты вернулась вот так? — А как ты хотел? С фейерверками? — Нет… — он выдохнул. — Только с тобой. Миран пытается встать. Без толку. — …Блядь, будто с самолёта прыгнула… Она садится, но резко хватает себя за ребро. Минхо сразу опускается рядом. — Сядь… тихо, дыши… Она морщится, сплёвывает пыль. — Ты где, нахрен, научился так говорить? — Ты где, нахрен, научилась исчезать? Она молчит. Пару секунд. Потом резко оборачивается назад. — Я бежала… Он настораживается. — От кого? — Не знаю… или знаю… — она всё ещё тяжело дышит, глаза бегают. — Главное, я… упала, и кажется… они отстали. Он вглядывается в её лицо. Половина скрыта тенью. Вторая — грязная, под глазом — синяк. Куртка в пыли, колени сбиты. Но это она. Миран. Девочка, которая всегда смотрела в глаза, как будто могла прожечь ими насквозь. Он не говорит ни слова. Просто смотрит. Будто боится, что она исчезнет, как тогда. Будто боится моргнуть. Она замечает. — Чего уставился? — Я просто… — голос садится. Он сглатывает. — Я думал, что умер, когда ты ушла. Она поднимает бровь. — А ты… не умер? Он резко тянется. Обнимает. Сильно. Так, будто ломает ей ребра — но ей всё равно. Он прижимает её к себе, как будто если отпустит — она снова исчезнет. Она выдыхает. Её пальцы вжимаются в его куртку. — Минхо… Он шепчет: — Ты же не сон? Она отвечает еле слышно: — Слишком больно, чтобы быть сном. Он помогает ей встать. Осторожно, будто поднимает не человека, а что-то хрупкое, почти потерянное. Фонарь телефона висит на его запястье, свет падает косо — освещает руки, куртку, и вдруг — пятно. Красное. Он застывает. Смотрит на свою руку. Кровь. Не его. Он молчит, просто медленно поворачивает голову к ней. Она тоже замечает. Смотрит на его руку, потом — на него. — Это… — Миран нахмурилась. — Это откуда?.. — Не ебу, — он выдыхает. — Я не падал с неба. Он смотрит на неё внимательнее. Опускает глаза ниже. Линия бедра, свет фонаря... И вот оно. — Стой. Он чуть наклоняется. На её левой ноге, ближе к бедру — торчит осколок. Чёрный, будто стекло. Тонкий, но глубоко. Куртка не прикрыла. — Миран… Она не сразу реагирует. А потом — будто удар током. Лицо искажается. Она хватается за ногу, чуть ли не падает обратно. — А-а-а, мать твою… — Не трогай! — он хватает её за руки. — Не рви! Стой. Стой. Она хрипло дышит. — Что за дерьмо… я даже не заметила. — Шок. — Он говорит спокойно, но в голосе напряжение как струна. — Ты бежала, ты падала. Адреналин. Она вскидывает на него глаза, злые, лихорадочные. — Я... меня чуть не поймали. Если бы не этот чёртов подземный... — Миран, посмотри на меня. Она дышит тяжело, но смотрит. — Я тебя не отпущу. Ни сейчас, ни потом. Поняла? Она не отвечает. Только закрывает глаза и мотает головой. — Прости, — шепчет. — Я не хотела… чтобы ты… Он перебивает: — Заткнись. Просто... давай разберемся с ногой. Он держит её крепко, одной рукой обнимая за плечи, второй — поддерживает под локоть. Она дышит резко, неровно. Минхо чувствует, как под его пальцами дрожит её тело. — Нам нужно в больницу, — говорит он наконец. Тихо, как будто боится испугать. Миран вскидывает голову. — Нет. — Чего? — он не верит. — Ни в коем случае, — стиснув зубы, почти рычит она. — Туда нельзя. — Миран, у тебя осколок в ноге! Тебе нужна помощь! Швы, обезбол — — Замолчи. Он молчит. Она смотрит на него зло, но глаза предательски блестят. — Я серьёзно, Минхо. Туда нельзя. Если я появлюсь — они найдут. Сразу. — Кто? — он сбит с толку. — Кто «они»? Она слегка двигает ногой, и лицо искажается в гримасе. — Твоё нытьё делает больнее, — шипит она. — Так что или молчи, или неси. Минхо сжимает губы. Ни хрена не понимает. Но держит крепче. — Что тогда делать? — хрипло спрашивает он. — Я достану сама, — отвечает она. — Ты в бреду, что ли?! Она вскидывает бровь. — Это не первый раз. Знаешь, как часто я вытаскивала всякое? Стекло, иглы, гвозди… — Охренеть теперь… — он опускает голову, ругается сквозь зубы. — Чёрт, Миран, ты что, Т-1000?! Она усмехается. — Не совсем. Но близко. Он тяжело дышит. — Дай мне хоть что-то понять. Что с тобой случилось за этот месяц? — Потом. — Когда «потом»? — Если не сдохну от заражения — расскажу, — криво улыбается она. Он чувствует, как злость кипит под кожей. Но рядом с этим — страх. И ещё — облегчение. Потому что она здесь. Живая. Кровавая, упрямая, своя. — Ладно, — сдается он. — Только не теряй сознание. И клянусь, если ты мне сдохнешь тут в подземке, я найду тебя в аду и воскрешу только чтобы вломить. Она хрипло смеется. — Договорились. Он осторожно посадил её на бетон, как раненую птицу. Быстро закатал штанину — ткани прилипли, кровь была свежей, жгла кожу. На бедре — стекло. Большой, острый осколок, будто пойманный кусок чужого мира. Он снял зипку и рвал её на полосы — руками, зубами. — Сейчас достану, потом поедем ко мне. Там есть человек, он поможет. — Нет, — прошипела она. — Я туда не вернусь. Ни за что. Он смотрел на неё, стиснув зубы. Она дрожала. — Тогда как? — Я справлюсь. Сама. Уже делала. Он прищурился. — Ты рехнулась. — Позже. — Готова? — Нет, — выдохнула. — Не каждый день из меня выдёргивают стекло. Он не дал ей договорить. Резко наклонился — и выдернул. Она вскинулась, вцепилась зубами в его плечо, резко, не думая. Боль — режущая, колючая, вся она — в этом укусе. Он даже не пошевелился. Просто опустил голову ей на шею. Тепло. Запах. Дыхание — всё рядом. Она дышала прерывисто, как будто тонет. Потом — тише. Он прошептал прямо ей в кожу: — Вот зачем я наклонился. Чтобы тебе было кого кусать. Она дернулась, едва слышно хмыкнула, но не отпустила. Потом — чуть расслабила челюсть. А потом, легонько, почти как игра — прикусила его снова, но уже аккуратно. — Прости, — выдохнула. — За укус или за то, что чуть не отгрызла мне руку? Вместо ответа — поцелуй. На то же место. Тихий, странный, с уксусным привкусом крови. Он улыбнулся. — Это было извинение? Она кивнула. — По-моему, честно. — Тогда я подумаю, прощу ли тебя. — Я же сказала — не радуйся, это не романтика. Он усмехнулся. — А жаль. Ты красивая, когда кусаешься. Она тяжело дышала, кровь уже не текла, но пульсировала под самодельной повязкой. Минхо смотрел на неё, сжав кулаки. — Пожалуйста. Пошли ко мне. Просто... пошли. Она резко отвернулась. — Я не хочу втягивать тебя. — Ты уже втянула. С тем стеклом, с этим бегством. И с тем, что ты исчезла. Он подошёл ближе. — Я не собираюсь отпускать тебя снова. Она вздохнула, разозлилась, губы задрожали. — Я не прошу спасать меня. — А я не прошу разрешения. Она резко обернулась, в глазах — огонь и отчаяние. — Скажешь ещё хоть одно слово как герой — врежу тебе не зубами. Он приблизился почти вплотную, взгляд — ровный, тёплый, уставший, но упрямый. — Если сейчас не пойдёшь со мной, я прямо здесь сниму с тебя штаны и сам перевяжу ногу. При людях. И хрен с ним, с камерами. Она замолчала. Молча. Выключилась. Он поднял её, а она.. обняла. Лоб в его ключицу. Ничего не сказала. Он тоже молчал, только чуть сильнее прижал её к себе. Минхо достал телефон. — Такси. Срочно. Через семь минут машина подъехала. Он поднял её на руки — легко, будто это ничего не значило, хотя сам был вымотан. Она ни слова не сказала, только стиснула пальцы у него за спиной. В машине — тишина. Только фары, только дыхание, только её голова на его плече. Он смотрел в окно. И впервые за этот месяц чувствовал себя не потерянным, а нужным. Такси мягко качнулось, когда он аккуратно посадил её на заднее сиденье. Он закрыл дверь, сел рядом и сразу же достал телефон. — Алло. Да, она. Приезжаем. Да, сильно. Нет, в больницу нельзя. Пауза. — Я потом объясню. Просто будь готов. Он сбросил вызов, опустил руку с телефоном и наконец выдохнул. Повернул голову — она смотрела на него. Чисто, как-то... нелепо невинно. Словно не она пару часов назад провалилась к нему с потолка подземки с проклятиями на полтонны. — Ты реально с неба упала, да? — усмехнулся он, не отводя взгляда. — Не говори так, — тихо сказала она, — звучит как метафора для мертвой девочки. Он не ответил, только вытянул руку, мягко притянул её голову к себе на плечо. Она легла послушно, будто вся сила осталась на дороге. Только дыхание, лёгкое, горячее, у самой его ключицы. Он опустил руку. Медленно, почти машинально, скользнул ею по ткани её брюк, остановился на внутренней стороне бедра. Пальцы крепко, но бережно сжали кожу. Как будто проверял, жива. Настоящая. Не сон. Она чуть затаила дыхание. А потом прижалась к нему крепче, даже ногтями чуть вцепившись в него. Машина ехала молча. Мир за стеклом плыл — фонари, вывески, чёрный асфальт. Он больше не говорил. Она не спрашивала. Им этого хватало. Пока такси не остановилось у его дома. Дверь захлопнулась за его спиной. Она в его руках. Лёгкая. Тёплая. Тихая. Он несёт её, будто самое хрупкое, что у него есть. Она впервые здесь. В его квартире. Комната — простая, но уютная. И она резко замыкается — заметно даже без слов. Спина прямая, глаза бегают. Чужое место. Чужой воздух. Он замечает. — Эй, — говорит он мягко. — Тебе не обязательно бояться здесь. Она не отвечает. Просто смотрит. Смотрит в упор. Он кладёт её на кровать, аккуратно, осторожно. Потом садится рядом. Она не отводит глаз. Он чувствует, как она дышит. Чуть быстрее обычного. Он смотрит на её лицо — такое знакомое, родное, почти до боли. Глаза, ресницы, лёгкая родинка у губ. Она не краснеет. Не уходит в сторону. Она — смотрит прямо. Как всегда. Как умеет только она. Он вздыхает. Глубоко. Резко. И вдруг — наклоняется, как будто не может больше ждать. Целует. Не резко. Но будто с каждым миллиметром приближения он срывает с себя все эти недели молчания. Она отвечает. Её пальцы касаются его лица. Потом — затылка. Она чуть тянет его ближе. Без вопросов. Без отговорок. Без страха. Звонок. Минхо дёрнулся, как от холода. Сжал кулак — почти с ненавистью к тому, кто осмелился прервать это. Он посмотрел на экран. — Чонгиль, — выдохнул он, узнав имя. Она чуть отстранилась. Её губы тронула тень улыбки. — Это он? Минхо кивнул. — Он уже пришёл. Он помог ей сесть, аккуратно, обняв за талию. Она чуть поморщилась, но промолчала. — Сейчас приду, — шепнул он. — Потерпи ещё чуть-чуть. Минхо вышел в коридор, хлопнув дверью. А в комнате снова стало тихо. Через пару минут дверь открылась — и в комнату ввалился Чонгиль. Он был в мешковатой куртке, в очках, с вечным “я не подписывался на это” на лице. Он остановился. — Оу. Он оглядел комнату, потом её. — Ну здрасьте. Кто тут решил поиграть в “миссия невыполнима”? Миран усмехнулась, не двигаясь. Нога лежала на подушке. Открыта. Минхо просто порвал ткань, когда вытаскивал стекло. — М-да, — протянул Чонгиль, подходя. — Ну что, опять нашли, где словить боль? Он присел рядом, осматривая. — Господи. Вы хоть раз можете по-нормальному провести вечер? Без падений, крови и вот этого... — он ткнул пальцем в её бедро. — ...перфорации? Миран хмыкнула. — Это романтика, ты не понимаешь. — Ага. Залитая кровью, да с энергетиком в руке. — Ты просто завидуешь. Минхо в этот момент уже вернулся, ставя аптечку на стол. — Не зли её, — сказал он тихо. — Она умеет бить даже с раненной ногой. — О да, — Чонгиль усмехнулся. — Ты видел, как она на меня смотрит? Я сейчас от страха мазь мимо раны капну. — Ты дышишь слишком громко, — прошипела Миран, сжав зубы. Чонгиль замер с бинтом в руках, не зная — выдохнуть или умереть. — Это... рефлекс. — Убей его. Минхо хмыкнул в уголке, сидя на подоконнике. — Она только проснулась — уже кем-то недовольна. Всё, как в старые добрые. Чонгиль бросил на него взгляд: спаси меня. — Ты бы сам попробовал перевязать рану человеку, который при каждом касании шипит как кот и грозится сломать мне нос. — Я не грозилась. Я обещала, — вставила Миран спокойно. Он сделал глубокий вдох, но поймал на себе её взгляд. И сразу замер. — Всё, молчу! Даже не дышу! Можешь подписать на мне ножом, что ты победила, только дай закончить. — Лучше подпишу — «позор медицины», — буркнула она. Минхо едва не рассмеялся вслух. Он сидел, сложив руки на груди, наблюдая за их борьбой, как за театральной постановкой. И всё равно внутри что-то тёплое: она здесь. Рядом. Ругается. Значит — жива. Чонгиль закончил, откинув бинт в сторону как гранату. — Всё. Выжила. Не благодарите. Миран фыркнула. — Я бы предпочла умереть. — На следующий раз так и сделаем. Только напиши заранее завещание. И подпиши: «не дышать при Миран». — Знаешь, а ты не такой уж и бесполезный. Когда молчишь. Минхо усмехнулся.