Глава 18

Джину ощутил себя мальчишкой, пойманным на месте преступления – испепеляющий взгляд Руми пригвоздил его к полу. — Не могу поверить! Ты один пошёл к Селин? — голос её звенел ледяными осколками. Позади Руми, как две притихшие тени, стояли Зои и Мира. Влажные пряди волос липли к их плечам. Они молча переглядывались. Джину неловко усмехнулся, ерзая на диване, пока Руми мерила комнату шагами. — Руми… Со мной всё в порядке, — проговорил Джину, пытаясь смягчить напряжение. Краем глаза он заметил, как Мира закрыла лицо ладонями. Руми резко замерла, развернувшись на каблуках, и вперила в него взгляд, прожигающий насквозь. — А если нет? — выдохнула она нервно, и в глубине её глаз бушевала смесь гнева и страха. Джину медленно поднялся, вскинув руки в успокаивающем жесте. — Руми, ничего не случилось. Я просто навестил могилу твоей матери, — мягко произнёс он. Руми прерывисто вздохнула и скрестила руки на груди, будто бы возводя вокруг себя защитную стену. — Я не понимаю, зачем ты это сделал, Джину. Тебе не нужно было идти. Селин могла причинить тебе вред, — сказала она, и голос её дрогнул. — Но она этого не сделала, — спокойно возразил Джину. — Руми, расслабься. Присядь. Он указал на диван, но Руми покачала головой, отказываясь сдвинуться с места. — Что ты там делал? — вновь спросила она, сверля его взглядом, требуя ответа. Джину замялся, переведя взгляд на Миру и Зои, которые виновато отвернулись. Значит, они ей рассказали, пронеслось у него в голове. Вздохнув, Джину полез в карман куртки и достал аккуратно свёрнутый свиток. — Вот, — сказал он, протягивая его ей. Руми нахмурилась, явно растерявшись, и взяла свиток из его рук. — Что это? — спросила она с подозрением. Джину помедлил с ответом, лицо его слегка потускнело, пока Руми раскрывала пожелтевший свиток. Её охватила внезапная дрожь, когда перед глазами предстал образ молодой матери, крепко прижимающей к груди младенца. Сходство было поразительным, а любовь, запечатлённая в нарисованных глазах матери, была такой живой, что казалась почти осязаемой. — Ч-что это? — прошептала Руми в шоке. Её руки дрожали, пока она рассматривала картину. Она свернула свиток, словно пытаясь отгородиться от его смысла, но через мгновение вновь развернула его, не в силах отвести взгляд. — Я пошёл к Селин, чтобы спросить о твоём отце, — осторожно и размеренно объяснил Джину. — Она сказала, что хотела сама тебе рассказать… Но дала мне вот это. Твой отец нарисовал это. Руми сжала края свитка так, что побелели костяшки пальцев. — Я… я не понимаю, — тихо-тихо просипела она. Её ноги слегка подкосились, и Зои с Мирой бросились к ней, чтобы аккуратно усадить на диван. — Это нарисовал мой отец? — снова спросила Руми, не сводя широко раскрытых глаз с Джину. Он кивнул, и на его лице отразилась вина. — Прости, что сделал это у тебя за спиной, — признался Джину. — Я просто… Надеялся найти твоего отца. Ради тебя. — Найти моего отца? — голос Руми зазвучал громче, в нём прорезались гневные нотки. Она снова опустила взгляд на свиток, вглядываясь в каждую деталь. — Он ведь мёртв, не так ли? — прошептала она, точно пытаясь убедить себя. Джину открыл рот, но не смог произнести ни слова. Наконец он выдавил: — Я… я так не думаю. Селин сказала мне, что он ушёл. Он был рядом, когда тебе было пять месяцев. Он оставил тебя на её попечение. Глаза Руми расширились, мир вокруг неё перевернулся, когда её настигло осознание. — Он… бросил меня? Почему? — спросила она, и её голос зазвенел, как хрусталь, готовый разбиться вдребезги. — Именно это я и пытаюсь понять, — признался Джину. — Я пытался его найти. — Что? — Руми вскочила, её переполняли эмоции. — Нет… Хах...Я так запуталась… Папа жив? Оказывается, это он заботился обо мне до того, как просто… Бросил меня? Селин всё это время знала и ни слова не сказала? Я ничего не понимаю! — Она сорвалась на крик. Хонмун вдруг задрожал. Воздух вокруг него заискрился, переливаясь радужными оттенками, а затем вернулся к обычному свечению. Зои испуганно вскрикнула, и все замерли в шоке. — Руми, успокойся, — торопливо сказала Мира, крепко, но нежно положив руку ей на плечо. Её грудь сдавило тяжёлым комком, и Руми разрыдалась. Она прижала свиток к груди, словно он мог удержать её от падения в эту бездну. — Я… я прошу прощения, я просто не понимаю, — всхлипнула она, уткнувшись в плечо Миры. Джину застыл на месте, его руки бессильно висели вдоль тела. Его мысли метались, терзаемые чувством вины. Посмотри, что ты наделал. Ты заставил её плакать. А ты-то думал, что поступаешь правильно. Бедная Руми… Как ты мог так поступить? Ты и правда чудовище. — Джину. — Приглушенный голос вырвал его из водоворота самобичевания, и он вздрогнул. Зои стояла рядом с ним, положив руку ему на плечо, и в её глазах читалась неподдельная тревога. — Ты в порядке? — спросила она. Джину молча кивнул, с трудом сглотнув комок в горле. Собравшись с духом, он осторожно подошёл к Руми. Мира слегка отошла в сторону, пропуская его. — Руми, — произнёс Джину. Он протянул руку и взял её за руку. Руми подняла на него глаза, и её заплаканное лицо пронзило его сердце острой болью. — Я… я прошу прощения за то, что накричала на тебя, — сказала она срывающимся от волнения голосом. Джину улыбнулся и большим пальцем вытер её слёзы. — Нет, всё в порядке. Я это заслужил, — сказал он, крепко обнимая её. Руми шмыгнула носом и прижалась к нему, ослабив хватку на свитке. — Я не понимаю. Почему он ушёл? — всхлипнула Руми, вытирая лицо дрожащими руками. Теперь её голос звучал тише, а на смену острому гневу пришло хрупкое спокойствие. Она снова опустила взгляд на свиток, задержавшись на нарисованном изображении матери, которая держала её, совсем еще младенца, на руках. Какое-то время Джину молча обнимал её, утешая, хотя на сердце у него было тяжелее, чем он мог бы признать. Но затем Руми подняла голову, и выражение её лица стало решительным и болезненным. — Прекрати его искать, — твёрдо сказала она. Спокойно, несмотря на глубокую печаль в глазах. Джину задохнулся, словно его легкие сжали невидимые тиски. Глаза распахнулись в немом протесте, губы дрогнули, готовясь сорваться в возражение, но слова застыли, когда Руми опустила взгляд, прячась в тени собственных ресниц. — Мне нужно поговорить с Селин… Обо всем этом, — прошептала она со стальной ноткой решимости, не терпящая возражений, как приговор, вынесенный самой себе. Словно боясь прикосновения, Руми высвободилась из объятий и вернула ему свиток. Безмолвно скользнула в свою комнату, оставив за собой лишь шелест выдвигающихся и задвигающихся ящиков – звук, режущий тишину. — Мне так жаль, Джину. Это все я и мой длинный язык, — подала голос Зои. Она подошла ближе и коснулась его плеча. Джину повернулся к ней, в его взгляде плескалась пустота, а лицо превратилось в безжизненную маску. — Я… по крайней мере, теперь она знает, верно? — отозвался он, бесцветно и далеко, пытаясь убедить в этом не Зои, а самого себя. Джину опустил взгляд на свиток в руках, который вдруг стал невыносимо тяжелым. Он ожидал увидеть в глазах Руми счастье – проблеск облегчения, искру радости. Но вместо этого в них отражалась лишь обида, растерянность и отстраненность, словно между ними выросла невидимая стена. Кем я стал? Во что я превратился? Во всем, за что берусь, я терплю крах, с горечью подумал Джину, и эти слова обожгли его сознание, как клеймо. — Джину… — Мира подошла ближе, и ее голос звучал мягко. Он поднял голову и посмотрел на нее, издав хриплый смешок, больше похожий на сдавленный всхлип. — Всё в порядке, — проговорил он глухо. — Я все равно… ни на шаг не продвинулся. Возможно, он действительно вернулся в ад. — Я… Просто… Не понимаю, почему Руми не счастлива. — Слова вылетали из его губ, как комья земли, вырванные из могилы, полные горечи и недоумения. Джину сжал запястье, впиваясь ногтями в ткань куртки. Мира вздохнула: тяжесть его горя давила и на нее непосильным грузом. — Я должна была остановить тебя, Джину, — сказала она, словно исповедуясь. — Я ведь говорила тебе, что иногда правда ранит сильнее, чем ложь. Джину яростно затряс головой. — Я хотел сделать для нее добро! — выпалил он и поднял свиток – нарисованное воспоминание задрожало в его руке. — Этот… Этот план должен был сделать ее счастливой. Разве она не была бы счастлива, если бы я нашёл ее отца? Если бы я вернул его, а не просто воспоминание? — Джину… — Зои заметно насторожилась, брови нахмурились. — Что ты задумал? — спросила она. — Я… ничего не задумал – вообще ничего, — запинаясь, пролепетал Джину. Он покачал головой, и его голос упал до еле слышного шепота. — Я просто хотел, чтобы она была счастлива. Я пытался… Но боль в груди усиливалась, раскаленный уголь прожигал его изнутри, а в голове пульсировала тупая, непрекращающаяся боль. Его демонические узоры горели на коже, насмехаясь над ним, напоминая о его темной сущности. Он чувствовал жар, тошноту и полное изнеможение. Ему хотелось выблевать всю боль, выплакать всю горечь. Ему хотелось всего этого, но он не имел права, ведь здесь пострадала Руми. Не он. — Ты в порядке? — спросила Мира, и на ее лице отразилась неподдельная тревога. Она положила руку ему на плечо. — Я… я в порядке, — солгал Джину, но его выдал взгляд, полный боли и растерянности. Он слабо махнул рукой в сторону комнаты Руми. — Думаю, вам стоит спросить об этом ее. Но его собственные мысли предали его, и жестокий голос прошептал где-то на задворках его сознания: Счастье? Ты принес ей только боль. Как всегда, ты не можешь дать ей то, что ей действительно нужно. Джину, ты и правда неудачник. — Думаю, тебе тоже нужно с ней поговорить, — заявила Мира твердо. — Какой бы ни была причина, по которой ты начал это делать, это… это нездорово, Джину. Ты одержим идеей сделать ее счастливой. Зои кивнула в знак согласия, крепко сжав руки, словно унять обуздать собственное беспокойство. — Да, я как раз об этом думала. Это тревожит, Джину. Ты так сосредоточен на ее счастье, что забываешь о себе. — Я… я делаю это, потому что такова моя цель, — слабо возразил Джину. Он не смотрел им в глаза, прячась от их проницательных взглядов, и крепко сжимал свиток, как будто это был единственный якорь, связывающий его с реальностью. Мира и Зои обменялись удручёнными взглядами, полными сочувствия и беспокойства. — Джину, тебе нужно доверять Руми в некоторых вопросах, — мягко сказала Зои, пытаясь достучаться до его сердца. — Я ей доверяю. Зои повернулась к комнате Руми и приоткрыла дверь, желая убедиться, что с ней все в порядке. Мира задержалась, с тревогой глядя на Джину, будто видела, как он тонет в пучине отчаяния. — Джину, я знаю, что ты хочешь как лучше. Я правда так думаю, — сказала она, словно шепча молитву. — Но я не хочу, чтобы ты из-за этого потерял себя. Если ты продолжишь в том же духе, Руми потеряет двух дорогих ей людей. С этими словами она оставила его одного в гостиной и пошла за Зои в комнату Руми. Джину застыл на месте, а ее слова эхом отдавались в его голове, проникая в самые темные уголки сознания. Колени подкосились, и он рухнул на ковёр, как марионетка с перерезанными ниточками, потерявшая свою волю. Дерпи и Чансу заскулили, чувствуя его боль, их хвосты беспокойно виляли, пока они лизали его лицо, пытаясь утешить в своем животном понимании. Только почувствовав, как по щекам текут горячие слезы, Джину понял, что плачет. Он выдохнул, его грудь вздымалась под тяжестью осознания своей неудачи. Меня недостаточно. Меня никогда не будет достаточно, чтобы сделать Руми счастливой. Как я могу быть достаточным… Если всё, что я приношу, — это боль? Почему я не могу сделать что-то хорошее для кого-то? Почему? Джину вновь тяжело вздохнул, и слёзы продолжали литься.

***

Мы – Охотницы, наш голос силен. Наши песни побеждают демонов. Мы стремимся сделать мир лучше. Когда свет побеждает тьму. Джину вспоминал. Он был старшим, и теперь их осталось лишь трое. Отец угас от болезни, как зловещая тень, поселившейся в их доме, а вскоре за ним последует мать. Ее дыхание превратилось в хрип, а силы таяли, как первый снег на ладони. Джину знал: бремя заботы о младшей сестре ляжет на его плечи. С самого детства он верил, что единственная его цель – осчастливить мать. Они жили в такой нищете, что радость казалась непозволительной роскошью. И все же Джину находил искры света, чтобы озарить их убогий домишка. Он нарочно спотыкался о порог, запинался на ровном месте, корчил нелепые рожи, только бы увидеть, как трогает уголки ее губ улыбка. И мама улыбалась. На краткий миг усталость отступала, и смех, подобно солнечному зайчику, проникал в их темную каморку. Этого было достаточно, чтобы Джину понял: он все делает правильно. Потом родилась сестра – крошечный сверток, на который Джину боялся даже вдохнуть, держа на руках. Она казалась такой хрупкой и беззащитной… Мать, обессиленная после родов, с трудом могла ее удержать. Ее руки дрожали, дыхание было тихим и прерывистым, словно угасающий огонек свечи. Джину было страшно. Матери нужны были силы, которых у нее больше не было, а сестре – питание, которое он не мог ей дать. Он чувствовал себя беспомощным, как мальчишка, пытающийся казаться взрослым в мире, который был слишком суров для них. Отчаяние заставило его опуститься на колени прямо на грязной мостовой, не обращая внимания на равнодушные взгляды прохожих, которые либо игнорировали его, либо бросали презрительную подачку жалости. Он пел изо всех сил, пока горло не разрывалось от боли и напряжения. Иногда люди останавливались. Бросали несколько монет или, может, черствый кусок хлеба. И в эти мгновения Джину понял простую истину: если ты достаточно занимателен, люди тебя заметят. Итак, он стал выступать. Сначала это была музыка – он пел песни, слишком сложные и печальные для мальчика его возраста. За это он получал еду и деньги, которых хватало, чтобы семья не умерла с голоду. Но вскоре он постиг еще одну горькую мудрость: люди любят посмеяться, особенно над чужой бедой. Так он превратился в шута. Он спотыкался, пачкался в грязи, выставлял себя на посмешище, валялся в ногах, как безродная собака. Достоинство? У него не было ничего, чем можно было бы гордиться. Важен был лишь смех незнакомцев и монеты, которые они бросали к его ногам. И Джину преуспел в этом ремесле – даже слишком. Его представления собирали толпы зевак. Его песни трогали сердца. Кто бы мог подумать, что этот глупый, неуклюжий мальчишка может петь таким голосом? Они смеялись, восхищались и платили. Каждый вечер он возвращался домой измотанным, с саднящим горлом и кровоточащими от падений руками. Но мать была счастлива, а сестра здорова. Только это и имело значение. Годы шли, Джину взрослел. Мальчик, когда-то удивлявший и веселивший прохожих, превратился в мужчину, и люди больше не желали платить за то, чтобы увидеть, как взрослый увалень валяет дурака. Его голос, когда-то чистый и сильный, утратил прежнюю силу. Наступила зима, лютая и беспощадная, и деньги закончились. Мать и сестра заболели еще сильнее. Джину пел, но этого было недостаточно. А потом появился Гви-Ма. Шепот на ветру, тень, мелькнувшая краем глаза. Гви-Ма предложил ему сделку. И Джину, отчаявшийся и сломленный, прислушался. Он кое-что понял о людях: они жаждут счастья или, скорее, его иллюзии. Они ищут не само счастье, а мимолетное удовольствие, которое оно приносит. Они будут гнаться за ним, даже если это причинит боль окружающим или им самим. Счастье – это искра, которая ярко вспыхивает и тут же гаснет, оставляя после себя лишь пепел разочарования. Джину знал, что такое боль. Он так долго жил в ее тени, что она стала частью его самого, въелась в его кости. Счастье всегда было недосягаемо, только лишь призрачным миражом, который он тщетно пытался поймать. И тогда он осознал свое истинное предназначение: служить тем, кого он любит, дарить им хотя бы мгновение счастья, даже ценой собственного страдания. Если для этого нужно притвориться дураком – он притворится. Если для этого нужно терпеть боль – он будет терпеть. Потому что счастье мимолетно, а удовольствие… Удовольствие остается в памяти. И люди, как понял Джину, всегда будут променивать призрачное счастье на мимолетный экстаз. Возможно, именно это он и делал все это время. Джину замер в дверном проеме, облокотившись на косяк. В комнате царил полумрак, пронизанный лишь янтарными лучами заходящего солнца, просачивающимися сквозь кисею занавесок на балконе. Руми лежала на кровати, отвернувшись, ее силуэт едва угадывался в сумраке. Спала ли она? Понять было невозможно. Ее грудь мерно вздымалась и опадала, лицо казалось безмятежным, но отстраненным, словно она была в другом мире. И этот вид ему совсем не нравился. Джину жаждал подойти, обнять ее, вымолить хоть слово – любое, – но боль, сковавшая грудь, парализовала его волю. Сердце билось с лихорадочной, болезненной тоской, каждый удар отдавался чувством вины. Жар и озноб боролись в его теле, создавая мучительный диссонанс. В животе все скручивалось в тугой узел. Ему хотелось изрыгнуть из себя комок сожалений, терзающий его изнутри. Как они дошли до этого? Он всего лишь хотел помочь, быть рядом, но в итоге причинил ей боль. Раз за разом. Он из кожи вон лез, стараясь быть достойным ее, исправить все, осчастливить. Но вместо этого потерпел сокрушительное фиаско. Кем он всегда и был, не так ли? Неудачником. Эгоистичным дураком, возомнившим, что может помочь, но лишь усугубившим положение. — Руми? — Голос его, нарушив тишину, прозвучал тихо и неуверенно, словно он боялся разрушить ее спокойствие. Он нерешительно шагнул вперед, ощущая, как предательски дрожат ноги. Присел на край кровати. Руми шевельнулась, повернув голову. Ее глаза приоткрылись, и, несмотря на печать усталости на лице, она выдавила слабую, измученную улыбку. — Привет, Джину… — прошептала она с теплотой. — Прости, что я… так себя веду. Ее слова вонзились в его сердце. Грудь сдавило, и он почувствовал, как покидает легкие воздух. Вот что ты натворил, Джину. Взгляни на нее. Посмотри, что ты сделал. Он не мог смотреть ей в глаза. Стыд был невыносим. С трудом сглотнув, Джину ощутил сухость и спазм в горле. Медленно лег рядом с ней, их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, и он взял ее за руку. Ее пальцы были ледяными, и он крепко сжал их, словно боялся, что она ускользнет, если он отпустит ее. — Ты в порядке? — спросил он, и голос его дрогнул, несмотря на все усилия. Он презирал себя за эту слабость, но невыносимая вина душила его. Казалось, он тонет, и, как бы ни пытался удержаться на плаву, течение утягивало его все глубже. Руми вздохнула, и ее теплое дыхание коснулось его шеи. Оно было прерывистым, она сдерживалась изо всех сил. — Я в порядке, — ответила она, хотя легкая дрожь в голосе предательски выдавала ее. —Просто все это… так неожиданно. Мы с Селин говорили об этом… Мне просто… больно. Ее слова пронзили его, и каждый слог ранил больнее предыдущего. Джину крепче сжал ее руку, пытаясь хоть немного унять свою боль. — Вы что, поругались? — спросил он. Руми усмехнулась, и в этом звуке было столько же горечи, сколько и веселья. — Не совсем… Я до сих пор не могу поверить, что ты пошел к Селин. Небеса, я думала, она… Она знает. Но ты сказал ей, что тебя зовут Джуни? — Она коротко рассмеялась и недоверчиво покачала головой. Джину выдавил натянутую улыбку. — Потерял креативность, — пробормотал он, и в его словах не было ни капли юмора. Руми закатила глаза, и на ее губах мелькнула едва заметная ухмылка, но тут же выражение лица смягчилось. Ее рука потянулась к его волосам, и пальцы медленно и нежно провели по ним. Прикосновение было легким, почти нерешительным, словно она боялась, что он может сломаться. Ее рука задержалась и наконец легла ему на лицо, большим пальцем проведя по темным кругам под глазами. — Джину… — начала Руми, вздохнув. Он смотрел на нее, и его сердце разрывалось при виде того, как она пытается подобрать слова. Он хотел что-то сказать, успокоить ее, сказать, что все будет хорошо, но не мог, не получалось. Казалось, невидимая рука сжимает его гортань и душит. Он сделал это. Он довел ее до такого состояния. Как он мог? — Руми… – его голос дрогнул, когда он наконец смог заговорить. — Ты не хочешь увидеть своего отца? От его вопроса ее глаза расширились, и на мгновение ему показалось, что он зашел слишком далеко. Затем, к его удивлению, она нервно рассмеялась, и в ее глазах заблестели слезы. — Ты шутишь? Конечно, хочу. Но я знаю, что этого не произойдет… Я не люблю ложные надежды, Джину, — сказала она резким тоном, в котором слышалась глубокая печаль. Ложная надежда. Вот что он ей дал. Вот почему было так больно. Не ложь ранила сильнее всего, а надежда. Именно это и пыталась сказать ему Селин. И, возможно… возможно, она была права. Пытаясь помочь Руми, он лишь причинил ей еще больше боли. Он дал ей то, за что можно было держаться, только для того, чтобы отнять это. Джину прикусил губу и опустил голову, ощущая тяжесть своей вины. Он хотел извиниться, но слова казались бессмысленными. Вместо этого он промолчал и сжал ее руку так крепко, как только мог, словно это могло удержать ее от ухода. Но Джину знал, что сможет все исправить. Это не было каким-то заблуждением или хрупкой нитью ложной надежды. Он знал. В глубине души он знал, что отец Руми жив. Это была не просто отчаянная ставка – это была правда. И он был готов на все, чтобы доказать это ей и самому себе. Джину поднялся с кровати, стараясь двигаться бесшумно, словно вор, укравший ночь. — Куда ты? — голос Руми, тихий, но полный тревогой, прорезал тишину комнаты. Она приподнялась на локте, и её взгляд, с лёгким наклоном головы, вопросительно устремился на него. Джину выдавил подобие усмешки, но звук получился натянутым, фальшивым. — Просто развеяться с Чансу, — соврал он, небрежно пряча руки в карманы. Руми нахмурилась, тонкие брови сошлись у переносицы. — Хорошо… — прошептала она, но что-то в этом моменте, какой-то диссонанс, царапал ей душу. Она не могла понять, что именно, но в груди сжалось от предчувствия. — Стой, — внезапно сказала она, хватая его за запястье. Джину замер, повернулся к ней с мягкой улыбкой, вопрошающей в глазах. — Что такое? — спросил он, голос его звучал нежно, словно он не скрывал за душой обмана. Руми несколько секунд смотрела на него, губы её слегка приоткрылись, будто она собиралась что-то сказать, но затем она покачала головой и отпустила его руку. — Ничего… Просто… я просто хотела сказать, что люблю тебя. — В её голосе промелькнула дрожь, но она тут же скрыла её за улыбкой. — Ты же знаешь, что я люблю тебя, правда? Очень, очень сильно… — добавила она с игривой ухмылкой, смягчая тон. Слова Руми обожгли Джину, в его глазах отразилось потрясение. Он замер, не отрывая от неё взгляда. Затем наклонился вперёд, обхватил её лицо ладонями. — Я так сильно люблю тебя, Руми, — прошептал он. Руми тихонько хихикнула, щёки её порозовели. Она взяла его за руку и легонько поцеловала в щёку. — Не говори так, будто прощаешься, глупый, — поддразнила она его, и её смех, словно луч солнца, разогнал сгущавшиеся в груди тучи. Почему-то рядом с ним ей всегда становилось легче. У Джину был свой дар делать её счастливой, каким бы тяжёлым ни было её сердце. Она не понимала, как он это делает. Дело было не только в его прикосновениях, от которых замирало дыхание. Дело было в его присутствии, в его тепле, в том, как он смотрел на неё – словно она была единственным, что имеет значение в этом мире. — Джину, — произнесла она тише, сжимая его руку. — Да? — ответил он, поглаживая большим пальцем её костяшки. — Просто… поскорее возвращайся, ладно? — сказала она с усмешкой. В её тоне звучала дразнящая нежность. Джину закатил глаза, и на его губах скользнула лёгкая ухмылка. — Слушаюсь, мадам, — сказал он, шутливо отдавая ей честь, и она засмеялась, откинувшись на подушку. На её губах играла мягкая улыбка. Она не заметила, как на лице Джину на мгновение отразилась печаль, когда он отвернулся, стиснув зубы. Тихонько свистнув, он позвал Чансу и вышел из комнаты. Руми некоторое время лежала, уставившись в потолок, ощущая тепло, оставшееся после присутствия Джину. Но её раздумья прервал звук приближающихся шагов. — Джину? — позвала она, снова приподнимаясь. Но это был не Джину. Зои и Мира стояли в дверях, и их лица расцвели улыбками, когда они увидели её. — Привет, девчонки, — сказала Руми с улыбкой, и они вошли в комнату. — Выглядишь уже лучше, — ухмыльнулась Зои, плюхаясь на кровать рядом с ней. Мира подошла к кровати осторожнее, устроилась с другой стороны и заключила Руми в объятия. — Ну… Джину был здесь. У него свои методы, — призналась Руми - улыбка стала шире. Зои понимающе хмыкнула, но Мира слегка нахмурилась и взглянула на дверь, а затем снова посмотрела на Руми. — Мы с Селин разговаривали о моём отце, — начала Руми. Теперь её голос звучал тише, почти растеряно. — Она рассказала мне правду. Моя мама… Мама умерла при родах. Мой отец… он заботился обо мне. Селин сказала мне, что её дом изначально предназначался для нас с отцом. Но он ушёл. Ему нужно было встретиться с кем-то важным. — В конце её голос сорвался, и она коротко вздохнула, вцепившись руками в одеяло. — Блин… это… — Зои замолчала, не зная, что сказать. — Прости, Руми, — произнесла Мира, положив руку ей на плечо. Руми вздохнула и ссутулилась. — Всё так неожиданно. Все эти годы я думала, что мой отец умер вместе с моей мамой. Я думала… Я думала, что так будет проще. Я боялась спрашивать. Селин всегда выглядела такой обиженной, когда я заговаривала об этом. — Её голос дрогнул, и она вновь глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки. Зои взяла её за руку и крепко сжала, а Мира взяла её за другую руку. Они молчали, и это молчание было целительным. — Большое вам спасибо, — прошептала Руми срывающимся от эмоций голосом. — Вы, девочки… и Джину… благодаря вам я чувствую себя в безопасности. Чувствую себя как дома. И счастлива. — Она слабо улыбнулась, хотя в уголках её глаз закипали слёзы. — Я люблю своего папу. Я хочу с ним встретиться. У меня так много вопросов, но… я не хочу, чтобы Джину делал всё это только ради меня. Мира, сидевшая рядом с ней, напряглась. — Я пыталась сказать это Джину, — простонала Зои. — Но он просто… так одержим твоим счастьем. Руми повернулась к ней, и она в замешательстве нахмурила брови. — Счастьем? — переспросила она с любопытством и беспокойством в голосе. Зои замялась, взглянув на Миру, которая молчала, сжав губы в тонкую линию. — Руми, я должна тебе кое-что сказать, — внезапно произнесла Мира тихо и неуверенно. Она теребила край одеяла и переводила взгляд с Зои на Руми. Руми в замешательстве повернулась к ней. — Что такое? — спросила она, нахмурив брови. Мира замялась, приоткрыла губы, а затем глубоко вздохнула и заговорила: — Есть кое-что, что гложет Джину изнутри… То, что Зои сказала раньше? Что он одержим твоим счастьем? Это правда. Он так старается найти твоего отца, потому что… потому что он считает это своей целью. Он считает, что смысл его существования в том, чтобы сделать тебя счастливой. — Её голос стал тише, а слова повисли в воздухе. Руми моргнула, слегка наклонив голову, её замешательство росло. — Я не понимаю, — сказала она, качая головой. — Но я счастлива. Я сказала ему это. Он это знает. — Её голос был твердым, но в нем слышался намек на неуверенность. — Да, но Джину… — перебила её Зои, раздражённо всплеснув руками. — Джину есть Джину, понимаешь? Он чертовски упрям и всегда считает, что должен делать больше. Руми нахмурилась и крепче сжала одеяло. — Тогда я поговорю с ним, когда он вернётся, — сказала она со вздохом, качая головой и прикусывая губу. Мира переглянулась с Зои, и на её лице отразилось беспокойство. — Подожди… куда именно он пошёл? — спросила Мира более резким и настойчивым тоном. — Он сказал, что идёт подышать свежим воздухом, — ответила Руми, пожав плечами. Губы Миры сжались в тонкую линию, её беспокойство росло. — Я… я не знаю, Руми, — пробормотала она, её мысли лихорадочно метались. — Но я чувствую, что… Я чувствую, что он что-то замышляет. — Замышляет что-то? — повторила Руми, нахмурив брови. — Что ты имеешь в виду? — её голос слегка повысился, в нём послышались тревожные нотки. Мира снова замялась, взглянув на Зои, которая вздохнула и решила высказаться. — Ну… он действительно кое-что упомянул в прошлый раз, — медленно произнесла Зои. — Что-то о готовности вернуться в ад ради твоего отца. Знаешь, на случай, если не найдет его...Здесь. Руми замерла, её сердце пропустило удар. — Что?! — вскрикнула она срывающимся голосом и села прямо, крепко сжимая одеяло в руках. — Он сказал что? Зои поморщилась и неловко почесала затылок. — Да, э-э… он, наверное, сказал что-то вроде того, что готов отправиться за твоим отцом хоть в ад, если потребуется, — призналась она смущенно — Ты же знаешь, каким королем драмы он может быть, но… я не думаю, что он шутил. Руми уставилась на неё, чувствуя, как в груди нарастает паника. — Он бы не… — прошептала Руми, хотя эти слова прозвучали неубедительно даже для неё самой. Она знала Джину. Она знала его сердце, его решительность, его упрямство. И она знала, на что он способен. Руми вскочила с кровати и выбежала из комнаты. Мира вздохнула: — Пошли вернём этого идиота, пока он случайно не убил себя, да? — Она повернулась к Зои, которая ухмыльнулась, призывая свои клинки. — Да, чёрт возьми! — Они тоже вскочили с кровати и поспешно вышли из комнаты. Миссия: спасти парня-идиота Руми – началась!