Глава 17. Признайся.

— Ангел? Его голос, предназначенный для одной, растворился в пустоте особняка. Тишина была единственным ответом. Единственным звуком, нарушавшим это пространство, был отчётливый стук его собственных, до блеска начищенных, ботинок. Шаг. Ещё шаг. Эхо отдавалось в ушах, отсчитывая секунды до неизбежного. Комната за комнатой – и ничего. Оставалась последняя дверь. Кабинет. Он замер, коснувшись пальцами холодного металла ручки. Из-за массивного дубового полотна донеслось то, чего он боялся когда-либо услышать: приглушённый, сбивчивый стон и короткий, заливистый смех. На мгновение Максим застыл, надеясь, что это горячечный бред, расплата за бессонные ночи. Сердце не просто пропустило удар – оно остановилось, превратившись в кусок льда в груди. Он вцепился в ручку, сжимая её так, что казалось металл погнётся. Горячка. Это просто горячка… Сознание отчаянно цеплялось за эту мысль, за любую иллюзию, способную отогнать реальность. Он дёрнул дверь на себя с такой силой, что она со стуком ударилась о стену. Иллюзия рассыпалась в прах. Реальность оказалась во сто крат страшнее любого бреда. В полумраке кабинета, освещённого лишь настольной лампой, на широком подоконнике, сидела она. Его Ангел в чёрном платье, которое было на ней при их встрече в ломбарде. Губы, искусанные до крови, припухли и алели от чужих, жадных поцелуев. Пальцы с хищными, заострёнными ногтями впивались в мужскую спину, оставляя сквозь белоснежную ткань рубашки росчерки. Когда она подняла голову, её глаза – два зелёных изумруда, обрамлённые подрагивающими от страсти ресницами – впились прямо в него. В них не было ни стыда, ни сожаления. Лишь насмешливое любопытство, с которым она изучала, как каменеет каждая мышца на его смертельно побледневшем лице. — Максим Николаевич... — выдохнула она, не отрывая взгляда. Её пальцы лишь сильнее сжались на чужой спине, притягивая мужчину ближе к себе. Его губы с новой силой впились в её шею. Максим молчал, не имея возможности дышать. Слова застряли в горле. Он слышал лишь обрывки фраз, которые она шептала вперемешку со стонами, обращаясь то ли к нему, то ли к пустоте. — Лжец… Не любил… Всё враньё… Я больше… тебе… не верю…— хрипло, сдавленно.  Слова тонули в диком, необузданном смехе, который эхом отражался от стен. Наконец, её рука переместилась к волосам любовника и властно потянула назад, заставляя его оторваться от неё и повернуться к Максиму. Лицо мужчины было измазано её красной помадой, всё в страстных отметинах. Он облизал губы и криво усмехнулся. — Моя вещица, — прошипел он, лениво оглядывая Максима с головы до ног. — Нехорошо брать чужие игрушки без разрешения, знаешь ли. Ангелина рассмеялась снова, легко спрыгнув с подоконника. Она шагнула к своему любовнику и обвила его шею руками, демонстративно прижимаясь всем телом. — Скоро мы с Коленькой снова будем вместе. Навеки, — проворковала она, глядя Максиму прямо в глаза. — Приходите на нашу свадьбу, Максим Николаевич. Мы будем очень ждать. Николай с гордым видом собственника шлёпнул её по бедру. Звук получился пошлым, громким. — Церемония состоится на кладбище. Мы пришлём точный адрес, — с удовольствием добавил он. Она прижалась щекой к его плечу, не сводя с Максима уничтожающего взгляда. — Только не опоздай, Максим, — прошептала, возвращаясь к губам бывшего мужа. — Не опоздай... Лица любовников начали искажаться, плавиться, словно восковые маски, брошенные в пламя огня. Этот неестественный жар пожирал их, стирая саму суть воспоминаний, пока не остался лишь этот момент. Изумрудные глаза Ангелины – её пронзительный взгляд, который он носит в себе, – вспыхнули в последний раз, словно угли в остывающем камине, и погасли, оставляя Максима в полной темноте одного.  Максим резко подпрыгнул на кресле, очухиваясь от удушающего его кошмара. Первые мгновения после пробуждения были страшны своей дезориентацией: он не понимал, где находится, кто он и что происходит вокруг. Этот сон стал для него последним ударом, выбившим почву из-под ног. Пришло ощущение, что он медленно сходит с ума от осознания своей беспомощности, от того, что не может найти Ангелину, сколько бы усилий ни прикладывал, куда бы ни направлял свои отчаянные шаги. Тик. Так. Тик. Так. Механический стук часов звучал как издевательство. Часы словно отсчитывали каждый час, каждую минуту и каждую секунду, отмеряя его пустую, бессмысленную жизнь без неё. Минувшие недели по капле высасывали из Левина всю энергию и жизненные силы, иссушая его душу, как засуха иссушает почву. Он превращался в живого мертвеца, который лишь по инерции продолжает дышать и двигаться. Не осталось и следа от того самоуверенного, дерзкого наглеца, который когда-то знал себе цену и привык контролировать каждый свой шаг. Теперь на его месте сидел совершенно другой человек – сломленный мужчина, убитый горем, разъедающим раскаянием и всепоглощающей ненавистью к самому себе… ДВУМЯ МЕСЯЦАМИ РАННЕЕ. Выбравшись из салона такси, Сергей в спешке сбегал в дом и вернувшись отсчитал водителю всю оговоренную сумму, не глядя сунув купюры в протянутую руку. Стоило рокоту уезжающего мотора раствориться вдали, пространство наполнилось приглушенным шелестом древесных крон, чьи корни, казалось, впивались в землю ещё глубже, сопротивляясь мощи бушующего ветра. Телохранители опасались тревожить Максима, неотрывно вглядывающегося в черноту кованых ворот. Он смотрел на свою неприступную крепость, на фасад особняка, на пустующий пост охраны, на исполинскую беседку. И всё это казалось теперь лишь грандиозной декорацией, пустой и фальшивой. Всё это вдруг потеряло смысл. Мир вокруг померк, превращаясь в серый тон. Без неё это место ощущалось мёртвым – склепом, запечатанным на веки вечные. Время шло, ветер набирал силу. Оставаться под открытым небом становилось безрассудством: в любую секунду сорванный шквалистым ветром кусок железа мог стать смертоносным. — Максим Николаевич? — негромко позвал Сергей, выводя мужчину из оцепенения.  Он не удостоил его ответом. Максим потянулся к кодовому замку, пытаясь отогнать мысли о случившемся. Но стоило пальцам машинально ввести знакомую комбинацию – дату её рождения, – как рука онемела, а ворота с скрежетом отворились.  Максим безмолвно ступил на свою территорию. Виталий повторно ввёл шифр, и створки с тем же мучительным скрежетом сошлись за его спиной. Стихия крепчала, предвещая ураган, готовый стереть с лица земли всё, что попадётся ему на пути. Карий взгляд начал блуждать по двору, и в каждом уголке ему мерещились фантомы недавнего прошлого. Вот нахально показанный ему средний палец. Срываясь с места, он несётся по лестнице, вылетает во двор в погоне за ней. Эльза отрезает ей любые пути к отступлению. Его руки обвивают её талию, притягивая вплотную, и шепча в самое ухо: «Хуёвый у тебя план, Изосимова». И вот через пару мгновений он уже сам бежит от своей любимицы, по приказу той, кому совсем недавно угрожал этим же животным. Удар шокера. Врачебная бригада, бездонные почерневшие глаза, грань. Хрупкое признание в детской слабости, первый шаг навстречу. Первое объятие, подаренное ею добровольно. Снежинки, тающие на её длинных ресницах. Поездка в глушь леса, чтобы восстановить силы. Быстрый удар ногой по стволу дерева, и целое облако снега обрушившееся ему за воротник. Её дразнящее: «А ты сначала догони!..» Этот смех до сих пор звенел в ушах. Перед глазами мельтешил калейдоскоп образов: их близость, её нежность, её ярость, её ласка, её крики, её стоны… Максим покачнулся, но, вздрогнув от тихого рычания очнувшейся Эльзы, заставил себя сделать шаг. На ногах, ставших чужими и деревянными, двинулся к дому. В его взгляде плескалось полное неприятие новой реальности. Опять этот ебучий код… — Виталя. Смени все шифры. Установи четыре пятёрки, — произнёс Максим голосом, лишённым всяких эмоций, и снова набрал её день рождения, пытаясь убедить себя, что это лишь последовательность цифр, ничего не значащая комбинация. Зайдя следом за начальником, Сергей направился в гостиную. Виталий же аккуратно повесил шубу Ангелины, бережно разгладив соболиный мех. Боковым зрением, не поворачиваясь, Максим видел эту единственную вещь, оставшуюся в открытом шкафу. Память безжалостно подбрасывала картинки: как он набрасывал этот дорогой мех на её хрупкие плечи, стремясь согреть не столь тканью, сколько вниманием к мелочам. Тряхнув головой, сбрасывая наваждение, шагнул вглубь дома. Картина, представшая перед глазами в гостиной, нанесла новый удар: на диване неподвижно лежала Зинаида. Горло сжало тисками, и из него вырвался хриплый шёпот: «Зина…».  Сергей уже находился рядом, присев у дивана. С тихим выдохом ответил на неозвученный вопрос: — Нет, она жива. Спит. Похоже, её усыпили, как и всех нас. Воздух с трудом вернулся в лёгкие. Максим едва не осел на пол, но, выжимая из себя остатки самообладания, устоял на ногах. — Встань. Не мешай ей. Займись перекодировкой системы. И не смей меня беспокоить, пока сам не позову. Виталий, стоявший позади, кивнул в спину Максиму и сделал знак Сергею – мол, делай, как велено, а я прослежу за ним. Сергей поднялся с дивана и поспешил в серверную. — А тебе нужно особое приглашение? — бросил Максим, угрожающе разворачиваясь. — Иди вслед за ним и запомни: никогда не стой у меня за спиной. Предупреждаю единожды. — Понял, — кивнул Виталий и почти бегом бросился за напарником, мысленно коря себя за глупость: не нашёл безопасного места, чтобы проследить за ним, а выставил себя прямо под удар.  Когда гостиная опустела, Максим сделал несколько осторожных шагов к дивану и медленно опустился рядом. Дрожащая рука легла на голову Зинаиды, пальцы невесомо скользнули по седым прядям волос.  — Я бы не пережил, если бы жизнь отняла и тебя, — прошептал он под её мерное, спокойное сопение. Горькая усмешка тронула его бледные, почти бескровные губы. — Она всё-таки сделала свой выбор. И не в мою пользу. Значит, всё было зря. Ты говорила, что любящие люди не мыслят жизни друг без друга. Выходит, в этой истории полюбил только я… Обречённый вздох вырвался из его груди. Он потянулся к стоящему рядом пуфу, откинул крышку и достал мягкий, клетчатый плед. Бережно укутал спящую Зинаиду, подтыкая края так, чтобы холод не подобрался к ней. — Таким, как я, счастливый финал изначально не положен по сценарию, как бы сильно ты в меня ни верила. Удостоверившись, что плед надёжно укрывает каждый сантиметр её тела, он поднялся и направился к лестнице, бросив тихое: «Отдыхай… наверняка ничего не вспомнишь, но так даже лучше».  Дверь кабинета содрогнулась, впечатавшись в косяк с щелчком. Максим метнулся к столу, открывая ящики и принялся лихорадочно их перерывать. Хаос бумаг и скрепок взметнулся в воздух. — Есть… — почти прорычал. Папка, выуженная из этого беспорядка, упала на столешницу. Он рухнул в кресло, кожа которого недовольно скрипнула под его весом. Обложка папки откинулась, обнажая ровную стопку документов.  — Подготовь документы… — передразнивал её интонацию в уродливой пародии. — Да без проблем! Хочешь ломбард? Будет тебе ломбард!  Его рука нырнула в бархатное ложе футляра и извлекла её – любимую ручку. Стержень царапнул первую страницу, оставляя размашистый, жирный автограф. — Всё имущество и так уже давно на тебе, но ты же не дослушала! Тебе же плевать! Ты же не веришь! — слова срывались с губ, адресованные всему этому проклятому миру, оставляя подписи на каждой странице с перечислением имущества. — Я даже готов этот дом на тебя переписать, до последнего камня в фундаменте! Ярость, вырвавшаяся на волю, исказила его почерк. Росчерки стержня вырвались за графы, за края листов, разукрашивая поверхность лакированного стола. Но он уже не видел этого. В каком-то невменяемом припадке он продолжал ставить подпись за подписью, уже не на документах, а прямо на дереве, когда бумага кончилась. Стол стал его холстом боли. — И стол, блять, забирай, дура! Вот тебе все подписи! Подавись ими! Пальцы сжимали ручку с такой силой, что пластик начал скрипеть. Дойдя до самого края столешницы, он на мгновение очнулся, осознав, что испоганил половину мебели и превратил юридические документы в чернильное месиво. В этот момент корпус ручки не выдержал. Глухой треск – и чёрные чернила хлынули на его руку, стекая липкими, маслянистыми потоками по запястью, капая с торца стола на безупречный паркет. — Чёрт! Чёрт-чёрт-чёрт! Да чтоб тебя! — взревел он, швыряя изувеченную ручку на пол. Он вырвал пропитанные чернилами листы из папки и стал остервенело вытирать о них грязь со своих рук, размазывая подписи и текст в одно сплошное тёмное пятно. — Пошла ты нахуй! Ничего я подготавливать не буду! Тебе надо – сама припрёшься и сделаешь! Нашла себе лакея! Он подскочил, кресло с грохотом отъехало назад. Искалеченные бумаги, превратившиеся в кашу, полетели в мусорную корзину. — Вот же блядство… — он наклонился, осматривая и останки ручки на полу. — И ручку мне ещё будешь должна, поняла?! Овца! Он перешагнул через неё, распахнул дверь и его крик разнёсся по коридору: — Виталя! Серёга! Те тут же выскочили из серверной, с расширенными от испуга глазами. — Значит, слушайте сюда. Уборщицу. Немедленно. Чтобы здесь всё блестело, мне для работы нужна стерильная обстановка. Я – на улицу. Если Зина очнётся и память к ней не вернётся, версия одна: Ангелина свалила, как только прознала про мой план и обман. Одно, блять, лишнее слово – и языков у вас не будет. Доходчиво? — Да, — выдавил Сергей, в то время как Виталий смог лишь кивнуть. Максим развернулся, вернулся к столу. Тот же многострадальный ящик, откуда он достал документы, выдал ему пачку сигарет. Уже на выходе из кабинета, не оборачиваясь, он бросил через плечо: — Дубликат договора о передаче имущества. Сделать и положить мне на стол. Я на улице. С этими словами его силуэт растворился в проёме лестницы.  — Слишком уж затянулась фаза ярости, — голос Сергея был тихим, почти шёпот. — Да пусть. Это лучше, чем если бы он слюни по подушке размазывал, — Виталий пожал плечами. — Пусть выплёскивает всё наружу, может, хоть немного отпустит. — Не отпустит. Нихуя ему не станет легче, пока она не переступит порог этого дома, — отрезал Сергей, не скрывая мрачности в голосе. Взгляды скользнули по комнате, цепляясь за детали. На поверхности стола расплывались кляксы.  — Он что, блядь, ручку сгрыз? —  усмехнулся Виталий, качая головой. — На таких нервах и не такое отчебучишь… — и тут Сергея словно ударило током, а разум прояснился. — Погоди-ка. Он сказал, что пойдёт на улицу? Совсем ёбнулся? Там же сейчас начинается ураган. — А ты попробуй его остановить, ага. Я с удовольствием посмотрю на это, давай, вперёд, геройствуй, — развёл руками Виталий, саркастично выгнув бровь. — Ладно. Тогда я за уборщицей, а ты присмотри за ним через окно, — вздохнул Сергей, принимая неизбежное. Короткий кивок заменил им слова. Виталий, словно часовой на посту, прирос к подоконнику, вглядываясь в бушующую стихию за стеклом, пытаясь выхватить фигуру начальника. Свирепый ураганный ветер был готов снести с ног любого, кто осмелится взглянуть своей гибели прямо в лицо. Казалось, если сейчас его прибьёт каким-нибудь сорванным шифоньером или тяжёлым обломком, это станет куда более милосердным исходом, чем те невыносимые муки совести и растерзанной души, которые сдавливали грудную клетку. Исполинская беседка приняла его в свои холодные объятия. Обессилев, он опустился на стул, и пальцы, сами нашедшие путь, вытащили из пачки сигарету.   Первая. Дрожащие фаланги поднесли её к губам, но спазм свёл кисть. Белая сигарета выскользнула, растворяясь в грязной луже. Где-то совсем рядом с жутким треском рухнуло дерево. Но Максиму было всё равно. Он не обернулся. В его нынешнем мире это был всего лишь незначительный шорох. Вторая. Он вытряхнул её из пачки с такой силой, что фильтр смялся. Плевать. Пальцы, окоченевшие и непослушные. На полпути ко рту новый порыв ветра вырвал сигарету из его хватки. Максим проводил её взглядом – белый обрубок кувыркнулся в воздухе и исчез во тьме. — Сука, — выдохнул в пустоту. Третья. Эту Максим зажал зубами. Теперь – огонь. Зажигалка холодила ладонь, отказываясь подчиняться. Щелчок. Ещё один. Колёсико проворачивается, но искра гаснет, не успев породить пламя.  — Да что ж ты за сука то такая! Зажгись ты уже блять! — он тряс зажигалку, словно пытался выбить из неё душу, которой у неё никогда и не было. Щёлк. Щёлк. ЩЁЛК. Прикрыв пламя ладонью, наклонился, защищая крошечную надежду на спасительный дым, который, казалось, должен был хоть немного притупить это разъедающее чувство. Наконец, хлипкий, подрагивающий язычок пламени вырвался на свободу. Жёлтый, болезненный свет на мгновение озарил его лицо, выхватив из мрака запавшие глаза и жёсткую линию скул. Он медленно, почти благоговейно, поднёс огонёк к сигарете, снова прикрывая его ладонями. Кончик уже начал тлеть, обещая спасительную дозу яда, когда очередной удар ветра прорвал его оборону. Пламя дёрнулось, метнулось в сторону и сдохло. Максим замер. Он смотрел на бесполезный фитилёк, на так и не прикуренную сигарету. И внутри него что-то оборвалось. Он с размаху ударил кулаком по столу. Ему был так необходим этот глоток, чтобы хоть на долю секунды сбить адский ритм сердца и заглушить мысли о ней. Но даже в этой мелочи ему было отказано.  Четвёртая. Пятая. Шестая сигарета. Они летели на пол, ломались в его пальцах. Это стало идиотской, бессмысленной битвой. Он против всего мира. Он, промокший до нитки, продрогший до судорог, и эти ебучие сигареты, которые были его последним бастионом. Холод уже не ощущался. Он стал частью его плоти. Ледяные иглы впивались под кожу, пробирались к костям, замораживая кровь в жилах. Максим чувствовал, как тело деревенеет, как замедляется сердце. И в этом оцепенении было извращённое умиротворение. Если он сейчас здесь замёрзнет, превратится в ледяную статую с недокуренной сигаретой в зубах – что ж, финал будет достойным. По крайней мере, это будет конец. Тихо, без драмы, без лишних слов. Просто сдохнуть от холода под вой ветра. Намного, блять, честнее, чем жить с дырой в груди размером с эту вселенную. Седьмая сигарета. Он даже не пытался её поджечь. Просто держал между замёрзшими пальцами, глядя на неё, как на символ своего абсолютного поражения. И в этот момент, когда борьба прекратилась, тело взбунтовалось. Холод перестал быть просто холодом. Максим почувствовал, как ноют суставы, как сводит мышцы в тугие узлы. Каждый удар сердца отдавался гулким толчком в висках. Он ощутил горечь на языке – привкус желчи, поднимающейся из скрученного спазмом желудка. Отвращение. Физическое, выворачивающее наизнанку отвращение к самому себе, сидящему в промокшей одежде посреди урагана. И тогда ветер изменил свой голос. Это был уже не безликий вой стихии. Из хаоса звуков, из свиста и скрежета, начал складываться смех. Её. Чистый, звонкий, как колокольчик, тот, что раньше заставлял его мир становиться ярче. Теперь он резал грудную клетку без анестезии. Он закрыл глаза, но это не помогло. Смех затих, и её голос, тихий и безжалостный, прозвучал прямо в голове, въедаясь в каждую извилину. Я тебе не верю. Четыре слова звучали в голове так же чётко, как если бы она стояла прямо перед ним и произносила их, глядя в глаза. Не упрёк – приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий. Он слышал их снова и снова, в бесконечном повторе, и каждый раз они отнимали у него по кусочку души. Где-то рядом с оглушительным треском рухнул ещё один ствол, земля содрогнулась. Затем ещё один, чуть дальше. Мир вокруг него ломался, но Максим сидел неподвижно. Его взгляд был прикован к луже у ног, где плавали размокшие окурки. Белое крошево табака и разползающаяся бумага. Он смотрел на них и видел себя. Вот он. Размокший. Бесполезный. Постепенно растворяющийся в грязной воде обстоятельств. Всё, что составляло его внутренний мир – амбиции, гордость, сила – всё это вытекло, оставив после себя лишь пустую оболочку. Он был домом, из которого вынесли всю мебель, содрали обои и выбили окна, оставив гулять внутри только сквозняк. Он больше не чувствовал себя живым. Он был просто телом, которое почему-то ещё продолжало дышать, в то время как всё внутри уже давно сгнило. И ему было абсолютно всё равно, когда и этот последний физический процесс остановится. С каждой секундой дышать становилось всё больнее: морозный воздух, пропитанный сыростью, обжигал лёгкие, словно раскалённое железо. Глаза заволакивало слезами, смешивавшимися с дождевой водой, а из пересохших, посиневших губ сорвался надрывный, почти беспомощный шёпот: Каждый вдох давался с боем, словно лёгкие отказывались принимать эту реальность в котором не было её запаха. Грудь сдавило, и кислород превращался в пытку, обжигая изнутри. Глаза заволокло слезами, смешивавшимися с дождевой водой – то ли от бешеного ветра, то ли от чего-то, что было слишком глубоко и больно. — Нет… — едва слышный шёпот, который тут же поглотила буря. — Ты не могла… уйти… Пересохшие, посиневшие губы двигались сами, произнося слова, которые его мозг уже отказывался принимать. — Я же… правда… полюбил… И как ответ на это отчаянное, запоздалое признание, память нанесла контрольный выстрел. Перед его взором встало её лицо. Не то, что улыбалось, а последнее, которое он видел. Её глаза – болотная топь, полные отчуждённого безразличия. Взгляд, который аннулировал его, стирал из её жизни, превращал в пустое место. И следом – её голос, отсекающий всё лишнее. Всё прошлое. Его самого. Прощайте, Максим Николаевич. Не "прощай". Не по имени. Официально. Смертельно. В ту же секунду, когда эхо этой фразы затихло в голове, он почувствовал, как по верхней губе скользнуло что-то горячее и вязкое. Тонкая алая дорожка сорвалась с носа. Он опустил взгляд. Капля повисла на кончике, сорвалась и упала точно в центр грязной лужи, в месиво из табака и размокших сигарет. За ней вторая. Третья. Тонкая кровяная дорожка стекала по его губе, перетекая на подбородок, срываясь вниз, создавая багровые круги на воде. Это зрелище его заворожило. Максим даже не шевельнулся, не сделал ни малейшей попытки остановить кровотечение. Он просто смотрел. Смотрел, как как тёмно-красные капли медленно растворяются в мутной воде, растекаясь тонкими, уродливыми прожилками. А вместе с этим и вся его собственная жизнь, его суть, капля за каплей покидали тело. Это было до смешного символично. Так же медленно, так же неотвратимо растекалась и тонула в грязи вся его грёбаная жизнь. Небо рухнуло окончательно. Бешеные порывы ветра принесли с собой мокрую крупу – смесь дождя и снега, которая секла лицо тысячами острых иголок. Мир вокруг начал терять очертания. Фонари за беседкой превратились в расплывчатые, дрожащие пятна. Звуки стихли, утонув в вязком гуле в ушах. Перед глазами всё почернело. Тело, лишённое воли, обмякло. Голова поникла, и он начал заваливаться вперёд, прямо лицом в ту самую лужу, с которой, казалось, уже сросся.  Он бы вошёл в неё, захлебнулся этой грязной водой, смешанной с его кровью, и это был бы закономерный финал. Но в последнее мгновение, когда сознание уже покинуло его, чьи-то сильные руки подхватили его под мышки, с силой дёрнув назад. — Максим! — голос Виталия, искажённый ветром, прорвался сквозь ватную тишину, вытаскивая его с самого края небытия. *** Первым вернулся вес – собственная тяжесть, придавившая его к постели, словно гравитация многократно усилила свою хватку. Затем пришло едва уловимое покалывание на коже, будто тысячи микроскопических иголок оживляли онемевшую плоть. Веки, слипшиеся и неподъемные, с неимоверным усилием дрогнули и приоткрылись, впуская в сознание мутный, расфокусированный свет. Комната проступала пятнами. Сначала – знакомый узор на потолке, потом – контур шкафа, и лишь затем – тонкая пластиковая трубка, идущая от стойки к его руке. Взгляд, ещё не подчиняющийся, пополз по ней вниз и замер на блеске иглы, впившейся в вену на сгибе локтя. Капля за каплей, жизнь или её подобие вливалось в него, не спрашивая разрешения. Скользнув затуманенным зрением дальше, он ощутил тепло, исходящее от его ладони. Там, в его безвольных пальцах, покоилась родная рука – кожа, испещренная следами прожитых лет, хрупкая и до боли знакомая. Зинаида. Она сидела в кресле, прислонившись щекой к его высокой спинке, и её грудь мерно вздымалась в такт тихому, измотанному сну. Инстинктивное, едва осознанное движение – пальцы сжались, обхватывая её морщинистую ладонь. На иссохшие губы Максима легла тень улыбки, едва заметное движение мышц, стоившее ему колоссальных усилий. Этот жест стал сигналом, нарушившим её покой. Зинаида вздрогнула, её веки распахнулись, и в один миг сонливость сменилась узнаванием. Её пальцы тут же сильнее сжали его в ответ – не просто касание, а утверждение жизни. Она смотрела не на его лицо, а на их сцепленные руки, словно не веря в это простое, но такое долгожданное чудо. Подняв на Максима взгляд, полный бездонной усталости и нежности, она прошептала, и её голос был похож на шелест сухих листьев: — Максим… Я знала, что ты не сдашься… Улыбка на его лице застыла, а затем медленно опала, как увядший цветок. Слова долетели до него сразу, но их смысл застрял где-то на полпути, не находя себе места в опустошённом сознании. — Не сдамся? Она увидела в его глазах пустоту непонимания, и в её голосе зазвучала горькая сталь правды: — Ты пробыл в коме месяц. Он выдернул свою руку из её тепла, будто обжёгшись. Резкое движение – сесть на кровати – отозвалось головокружением и тошнотой. Комната поплыла, но он цеплялся взглядом за знакомые предметы, пытаясь собрать расколотый мир воедино. И тут же в голове, словно вспышки проектора, начали пробиваться образы: лицо Ангелины, насмешливый оскал Влада, победный взгляд Селины; вой ураганного ветра; сигареты зажатые между пальцами и, наконец, вязкая, теплая кровь, капающая с носа. — Месяц?.. — прохрипел он, чувствуя, как щупальца тревоги сжимают горло, превращая голос в сиплый шёпот. Сердце заколотилось, отбивая панический ритм. — А… Ангелина?… Он не закончил, но Зинаида всё поняла. Она ответила с предельной осторожностью, подбирая слова, чтобы они не ранили слишком сильно, но знала, что это невозможно. — Нет. Не приходила. Заметив, как его лицо вмиг окаменело, как из глаз ушёл последний отблеск надежды, она вновь накрыла его руку своей ладонью, пытаясь поделиться теплом, которого у него больше не осталось. — Максим, послушай меня... — голос Зинаиды был тихим, но настойчивым. — Виталя с Серёжей мне всё рассказали. Я... я не смею тебя судить. Не мне. Я понимаю, твой обман был отчаянной попыткой спасти её, защитить. Конечно, это была не самая лучшая идея, — она сделала паузу, подбирая слова, чтобы не прозвучать как обвинитель, — но ты сделал всё, что было в твоих силах. Ей просто нужно время. Он сидел на кровати, ссутулив плечи, словно на них обрушился невидимый груз. Его взгляд был прикован к одной точке на полу. Он нервно теребил край одеяла. — Не делай поспешных выводов, — продолжала она, поднимаясь с кресла. Зинаида начала расхаживать по комнате, от окна к двери и обратно, её шаги были едва слышными, но каждый из них отмерял такт её беспокойства. — На эмоциях люди могут ранить так, что сами этого не осознают. Тем более... её эмоциональность берёт верх над разумом. Не изводи себя. Просто дай ей время. Он поднял на неё голову. Его глаза, ещё не до конца привыкшие к свету, казались двумя тёмными колодцами, на дне которых плескалось отчаяние. — Ты... ты правда думаешь, что она сможет меня простить? — вопрос прозвучал глухо, словно он задавал его не Зине, а самому себе, уже зная ответ. Зинаида остановилась напротив него, её фигура перекрыла свет от окна. Она посмотрела на него сверху вниз, но во взгляде не было осуждения – только безграничное материнское сочувствие. — Я видела, как она на тебя смотрит. Мне этого достаточно, поверь. Он шумно выдохнул. На губах проступило нечто, напоминающее улыбку, – кривое, измученное движение мышц. — Спасибо, Зин… за всё. В ответ она лишь улыбнулась. Развернувшись к тумбочке, она взяла белую таблетку и протянула ему вместе со стаканом воды. — Пей. Максим посмотрел на таблетку, лежащую на её ладони, и его лицо мгновенно окаменело. Он знал её. Горький, химический привкус этого спасения, которое на самом деле было лишь отсрочкой неизбежного. — Нет. Я их больше не буду пить. — Максим. Пей, — повторила она, тон стал твёрже. — Зин. Прекрати, — он отвёл глаза, снова уставившись в пол. — Я сказал: не буду. Значит, не буду. Она с силой поставила стакан обратно на тумбочку. Стук стекла о дерево прозвучал как выстрел. — Максим, прекрати это инфантильное самобичевание! Это нужно для твоего здоровья! — А кому нужно моё здоровье? — он усмехнулся.  — Всё равно ведь сдохну. — Максим! — она прикрикнула, и это имя, произнесённое так резко, заставило его вздрогнуть. — Смысла в этом нет, Зин, — ответил он поразительно спокойно. Это было не упрямство, а приговор, который он вынес сам себе. В его голосе звучало смирение. — Нет, вы посмотрите на него! — она всплеснула руками, начиная новый круг по комнате, теперь уже более энергичный, возмущённый. — Нашёлся мне тоже страдалец! Великомученик! Кому нужны твои жертвы, а? Ты думаешь, твоя смерть что-то исправит? — Какие жертвы? Это осознанное принятие своего исхода. — Ох ты батюшки! Мы к пятидесяти годам осознанными стали! — в её голосе заиграли саркастические нотки. — Может, ты уже и в нирвану выходишь? Ещё и медитируешь, наверное, по утрам? Маткой дышишь, да? Открываешь чакры? — Зина… — процедил он сквозь зубы, его плечи напряглись. Он не хотел этой перепалки, не хотел вступать в бессмысленный конфликт. — Что «Зина»? Ты давай прекращай свой спектакль, артист погорелого театра. Героя из себя строишь? Выпил таблетку и лёг отдыхать. Живо. Он поднял на неё измождённый взгляд. — Нет мне теперь покоя, Зин. Сколько бы я таблеток ни выпил. — Максим, ну хватит уже, — её голос потерял резкость, в нём зазвенела нотка искренней, отчаянной мольбы. — Возьми себя в руки. Жизнь… она ведь продолжается. Он издал тихий, гортанный смешок, лишенный всякого веселья. — У кого она продолжается, Зин? У Эльзы? У Витали с Серёгой? У твоих кастрюль и супчиков? — Не хами, — отчеканила она, её губы сжались в тонкую, суровую линию.  — Я не хамлю, — его голос налился усталостью, каждое слово он будто выталкивал из себя с огромным трудом. — Я просто не понимаю, чего ты от меня хочешь? Зачем ты докопалась до меня со своими таблетками и праведными речами? Мне и без этого хуёво, ещё ты тут мне мозги клюёшь. Её руки, до этого напряжённо упёртые в бока, безвольно упали вдоль тела. Слова Максима, несправедливые и грубые, попали точно в цель. Он увидел, как её плечи поникли, как в один миг исчезла вся её несгибаемая сила. Она ощутила этот укол где-то глубже, чем сердце, в том месте, где хранилась её вера в него. — Ну извини, Максим, — голос стал еле слышным, совершенно лишённым эмоций. — Не знала, что моё присутствие тебя так… раздражает. Больше не побеспокою. Она сделала шаг назад, отступая от кровати. Затем развернулась и пошла к двери шагом чуть более быстрым, чем обычно.  — Нет, Зин, постой… я ведь не это… — спохватился он, осознав всю чудовищность только что произнесённого. Слова вырвались сами, горькой желчью,но предназначались они не ей, а всему миру.  Но Зинаида лишь махнула рукой, не оборачиваясь. Этот жест был красноречивее любых слов. Дверь щёлкнула, отрезая его от единственного близкого человека, который всё это время был рядом. — Отлично! — прошипел он в тишину, обращаясь к своему отражению в тёмном экране выключенного телевизора. — Давай, Максим, продолжай в том же духе! Ты же ещё не всех отогнал от себя! Продолжай! Ярость, направленная на самого себя, дала ему короткий импульс. Он потянулся к тумбочке за проклятой таблеткой, и в этот момент почувствовал резкое натяжение. Тонкая пластиковая трубка впилась в кожу. Не раздумывая, он дёрнул руку с силой, вырывая иглу из вены. Капля крови выступила на коже. Схватив таблетку, закинул её в пересохший рот и принялся жадно, большими глотками, захлёбываясь, глотать воду из стакана. Вода попала не в то горло, вызвав кашель. Она текла по подбородку, но он не замечал. — Буду я их пить, Зин, слышишь? Буду, — зашептал он, утирая губы тыльной стороной ладони, глядя на закрытую дверь, словно она могла его услышать. — Только не обижайся на меня, пожалуйста… Да, я веду себя как последний подонок, который не ценит твою заботу. Но это не потому, что не люблю… не потому, что не благодарен… Он опустил голову, обхватив её руками. Комната начала снова плыть перед глазами, контуры предметов смазывались. — Мне просто сейчас так плохо… Зин, мне без неё… без неё так плохо… Слабость, подстёгнутая эмоциональным истощением, наваливалась волной. Он не успел даже осознать последнюю произнесённую фразу, не успел почувствовать, как голова склоняется на грудь. Сознание просто отключилось, и он провалился обратно в пустоту, которая хоть на недолго дарила ему избавление от боли. НЕДЕЛЮ СПУСТЯ. — Алло. Тимох. Это Николаич, — голос Максима прорвался сквозь динамик телефона, едва он дождался ответа на том конце провода. — Привет. Наконец-то ты объявился, я уж думал, куда пропал, — отозвался Тимофей, и в его тоне слышалась неподдельная радость. — Что-то стряслось? — Вовсе нет. Хотел убедиться, что моя благодарность нашла своего адресата, и ещё раз сказать спасибо за Виталю с Серёгой. — Николаич, ты меня до инфаркта доведёшь, — в голосе Тимофея проскользнули нотки паники, смешанные с облегчением. — Я когда увидел эту вереницу нулей на счёте, чуть дар речи не потерял. Первая мысль – мошенники, какие-то новые схемы. Уже хотел блокировать всё к чертям, пока не разглядел в отправителях твоё имя. Я тебе, между прочим, обрывал телефон. Где пропадал? — Я… — Максим на мгновение запнулся. — Меня завалила рутина, работа, дела. Ну ты знаешь как это бывает, телефон на беззвучном. — Понимаю. Но, Макс, такие суммы… это за гранью. Зачем ты снова… — Этот разговор закрыт, — отрезал он, не давая Тимофею закончить. — Ты вернул им чистоту имён, вытащил из ментовки в немыслимо короткий срок. Это не просто работа, это - мастерство. И оно бесценно. Я не устану благодарить жизнь за наше знакомство. — Это взаимно. Если что обращайся, ты знаешь, я всегда к твоим услугам. — Я помню. — Вот и славно. Ладно, я полетел, а то моя фурия уже лютует, — на том конце провода раздался довольный смешок. — Беги-беги, — Максим выдавил из себя подобие усмешки, которая тут же увяла на его губах. — Насте от меня поклон. — Непременно. Короткие, отрывистые гудки прервали связь, и Максим опустил руку с телефоном в карман брюк. «…моя фурия уже лютует…»  Он сидел, вжавшись в массивное кожаное кресло, и представлял эту картину: разъярённая Настя, её пылающие щёки, сверкающие гневом глаза. Она кричит на Тимофея, может, даже замахивается на него чем-то, что подвернулось под руку. И эта ярость была самой чистой, самой высшей формой любви и неравнодушия. А он, Максим, что бы он сейчас отдал за такой ураган? Всё. До последнего. Он бы с радостью подставил лицо под шквал её, Ангелининых, ударов, обвинений, позволил бы её ладоням впечатываться в его грудь, в лицо, оставляя багровые следы. Чтобы кричала срывая голос, чтобы глаза метали в него молнии выплёскивая наружу всю ярость, всю боль, всё отчаяние, что он заставил её пережить. Он бы выдержал каждый удар, каждое слово, лишь бы она не молчала. Лишь бы не было безразличия. Чтобы она просто посмотрела на него, и в её глазах промелькнула бы хоть искра, хоть тлеющий уголёк любой эмоции – гнева, обиды, чего угодно, – только не пустоты. Эта её злость, этот гнев, это кипение эмоций – это и есть самое мощное, самое неопровержимое доказательство того, что он не пустое место. Что он способен вызывать в ней ураган, что он все ещё имеет значение. Он бы вытерпел всё, чтобы заслужить один только взгляд, в котором было бы хоть что-то живое. — Ты даже не представляешь, насколько ты счастлив — произнёс Максим, сидя в кресле, рассматривая стены вокруг, которые уже казалось проглядел до дыр. Дверь кабинета распахнулась без стука. На пороге стояла Ксения – взвинченная, с пылающим взглядом. Максим поднял голову и выдавил дежурную улыбку, которая тут же сползла под её взором. — Привет. Какими ветрами? Почему не набрала? — А к тебе теперь нужна предварительная запись? Прошу прощения, ваше величество, не была осведомлена. — Ксю, ты чего? Что-то случилось? Вместо ответа сумка, сорвавшись с её плеча, полетела на стол и приземлилась с глухим стуком. Удар заставил канцелярские принадлежности подпрыгнуть. Ксения опустилась на стул напротив, впиваясь в него пристальным взглядом. — Да, Максим, случилось. До меня только что дошли слухи о том, что ты пришёл в себя. Я безусловно рада, что с тобой всё хорошо и ты жив, но не охренел ли ты в край? Максим слегка нахмурился, его пальцы начали нервно постукивать по подлокотнику. — Что, прости? — "Что?" не прикидывайся идиотом, Макс! — она подалась вперед, упираясь ладонями в колени. — Я вхожу в дом, а Зина сидит, смотрит в одну точку, на меня – ноль внимания. Я подхожу к ней, спрашиваю, в чём дело. А она мне, знаешь, что? «А ты спроси у Максима. Ему ведь моё присутствие стало обузой». — Ксю, послушай... — он попытался перехватить инициативу. — Нет, Максим, это ты меня послушай! — она вскинула руку, останавливая его. — Ты что себе позволяешь? Зина на тебя жизнь положила, терпит все твои заскоки, все твои припадки, всё тебе прощает. А ты?  Бежишь на улицу в ураган, пренебрегая собственным здоровьем? Я приезжала к вам ночами. И каждый раз видела одну и ту же картину: она либо спит в кресле у твоей кровати, либо шепчет молитвы, глотая слезы. Она не становится моложе, Макс! Ты хочешь своими руками загнать ее в могилу раньше срока?  Ксения набрала в лёгкие побольше воздуха, её лицо залил гневный румянец. — Страдает он, посмотрите на него! Это чистой воды эгоизм. Ты ведешь себя как последняя сволочь. «Ах, я бедный, несчастный, у меня неразделённая любовь!» И что теперь – все должны бросить свои дела, примчаться, обнять и почесать за ушком? Плевать на себя – валяй. Но имей совесть, подумай о ней. Он долго молчал, глядя куда-то сквозь нее. Потом медленно поднял взгляд и в нём было такое опустошение, что Ксении стало не по себе.  — Дело не в жертве. Я не строю из себя никого. Это не "очередная". Она – единственная. Та, после которой не будет других. Без неё воздух не поступает в лёгкие. А перед Зиной… да, я виноват и этому нет оправданий. Я который день пытаюсь подобрать слова, чтобы извиниться, но они застревают в горле комком стыда и у нас не получается нормально поговорить. Я обязательно всё улажу, но сейчас… мне просто нужно собраться с силами. Яростный напор Ксении иссяк так же внезапно, как и начался. Она замолчала, вглядываясь в его глаза, пытаясь отыскать там привычного Максима, но его больше не было.  — Значит... Получается, ты действительно нашел ту самую? С которой готов... до конца? — спросила она тихо, без былой остроты. Максим горько усмехнулся, не поднимая головы. Его пальцы, лежавшие на столе, мелко дрожали. — Да, Ксю. Я повсюду вижу её глаза. Слышу её смех в пустой комнате. Без неё мир просто… выцвел. На её губах промелькнула тень улыбки – грустной, понимающей. — Отгулял своё? — спросила она мягко. — Дело не в этом. Я просто больше не хочу. Никого и ничего, — он выдохнул, будто слова давались ему с трудом. — Все эти мимолётные связи… В них нет смысла, понимаешь…  Осознав всю глубину его состояния, Ксения инстинктивно подалась к нему. Она чуть приподнялась и вместе со стулом, который проскрежетал по паркету, подвинулась ближе, сокращая дистанцию. — Ну что в ней такого, Макс? Почему она? — Ксения подалась вперед, заглядывая ему в лицо. — Вокруг тебя всегда были женщины. Десятки. Но ни одна не задержалась ни в этом кабинете, ни в твоём сердце. Помнишь, что ты говорил мне в прошлый раз? Я отлично запомнила. Ты с таким цинизмом доказывал мне, что любовь – это чушь собачья, и выдумка для наивных. Уголок его рта дернулся в усмешке. Воспоминание было ярким: он, полный самоуверенности и сарказма, с пеной у рта доказывающий Ксении, что всё это – сказки для детей, химическая реакция, не более. Как же глупо это выглядело сейчас… — Я так думал, потому что идиот. Не любил по-настоящему. До неё. Ты спрашиваешь, за что я её полюбил? — он на мгновение замолчал, подбирая слова.  — Да ни за что, Ксюш. И за всё одновременно. Просто за то, что она дышит. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять: всё, Макс, ты попал. Ксения позволила себе лёгкую, тёплую полуулыбку. Это чувство было ей знакомо. Она невольно коснулась обручального кольца на пальце, вспомнив тот день, когда встретила своего мужа и земля ушла у неё из-под ног. Понимающе кивнув, дала ему знак продолжать. — Она другая. В ней уживается то, что в принципе не может сочетаться. Эта жажда свободы, этот ум, находчивость... и характер. Господи, Ксю, она первая, кто не побоялся повысить на меня голос. Кто ещё рискнул бы наорать на меня или, – он тронул кончиками пальцев щеку, будто всё еще чувствуя удар, – съездить мне по морде? Другие заглядывали в рот и ждали распоряжений. Были удобными. Делали то, что я скажу. Были послушными. А с ней... Он сделал паузу, и его взгляд потеплел. — Рядом с ней это я стал послушным. С ней всё перевернулось. С ней... это я ловлю каждое её слово. Это я хочу делать всё, как она скажет. Хочу радовать её просто так, без повода. Хочу закрыть собой от всего мира, закружить в объятиях и никогда не отпускать. Это звучит как безумие, я знаю. Но я действительно умру за неё… и умру без неё. — Макс… — Ксения замялась, перебирая пальцами ремешок сумки. — Извини, что я так накинулась на тебя с порога. Я просто не знала, что всё настолько… серьёзно. — Не надо, Ксюш, — Максим мягко её прервал. — Ты права. Вправить мне мозги было необходимо. Моя вина перед Зиной от этого не становится меньше. Я найду в себе силы. Сегодня же. Найду нужные слова, чтобы она меня услышала. Ксения поднялась со стула, её взгляд смягчился. Она долго смотрела на него, словно заново узнавая старого друга. — Знаешь, а ведь я и вправду давно не видела тебя таким… живым. Несмотря на всю эту... историю. Она перекинула сумку через плечо, подошла к нему и коротко, по-дружески сжала его ладонь. — Если эта любовь столь же сильна, как ты о ней говоришь, то она переживёт любую бурю. Поверь мне. У нас с мужем тоже были моменты, когда казалось, что это конец, но чувства оказались сильнее. Я искренне хочу, чтобы и твоя история закончилась так же. Если совсем прижмёт – звони. Я на связи. Помогу, чем смогу. — Спасибо, Ксюш, — Максим посмотрел на неё открыто. — Это именно то, что мне сейчас нужно было услышать. Уже в дверях Ксения обернулась. Тень прежней задорной девчонки мелькнула в её глазах, она заговорщицки подмигнула: — Хвост пистолетом, Макс. Всё вырулится, вот увидишь. Главное – не давай себе закиснуть. Максим почувствовал, как в груди что-то наконец оттаяло. Невольная, по-настоящему тёплая улыбка тронула его губы, разглаживая суровую складку у рта. — Всё, иди уже, пророчица, — почти весело бросил он. Ксения негромко рассмеялась и закрыла за собой дверь. Максим снова опустил взгляд на стол, задумчиво изучая узоры древесины, но теперь его мысли не блуждали в лабиринте прошлого. Пора делать шаг вперёд. — Наша история плохо не закончится, — негромко произнёс он, и его голос прозвучал удивительно твёрдо. — Я же знаю, что ты тоже меня любишь, Ангел. Я дам тебе столько времени, сколько потребуется. Я буду ждать, пока ты не решишься на разговор. Столько, сколько нужно. С этими словами Максим поднялся. В его движениях больше не было прежней вялости, они стали собранными и целенаправленными. Первую, самую сложную битву – битву с самим собой – он наконец-то смог выиграть. Левин поправил рукава рубашки и направился к выходу – искать Зину. Теперь предстояло исправить то, что пока ещё не поздно исправить. Запах густого, наваристого борща встретил Максима ещё на лестнице. Этот запах, всегда ассоциировавшийся с покоем и домом, притянул его на кухню вопреки отсутствию аппетита. Он не стал входить сразу. Он прислонился плечом к дверному косяку, засунув руки глубоко в карманы серых домашних брюк.  эта поза - расслабленная, но лишённая уверенности - выдавала его неловкость. — Зин... ну будет тебе. Хватит дуться. Ты же знаешь, я не со зла, — его голос прозвучал глухо, вибрируя искренним раскаянием. Зина даже не шевельнулась. Её спина оставалась прямой и напряженной.  — Я не обижаюсь, — отрезала она, продолжая мучить тарелку губкой, хотя та уже давно сияла чистотой. Максим едва слышно выдохнул – этот звук был полон усталости и нежности одновременно. Поняв, что так они ни к чему не придут, он сделал несколько шагов вглубь кухни и, подойдя к раковине, решительно перекрыл кран. В наступившей тишине стал слышен лишь кипящий бульон.  Зина замерла на секунду, глядя на свои мокрые руки. — Раз так, значит, сам домывай, — она даже не взглянула на него. Вытерла руки о вафельное полотенце, висевшее на ручке духовки, и, подойдя к плите, взяла половник, чтобы помешать борщ. Ее движения были резкими, выверенными, в них читалось сдерживаемое раздражение. — Зин, да прекрати ты, — Максим мягко, но настойчиво перехватил её руку, забирая половник, не давая ей спрятаться за домашними делами. — Я был не в себе, оттого и наговорил глупостей. Этот дом без тебя не будет мне родным. Я радуюсь даже твоему ворчанию, потому что знаю – за ним скрывается любовь. Любовь к этой «бестолковой заразе», – он с теплотой передразнил ее излюбленное ругательство, — которая сейчас стоит перед тобой и всем сердцем просит прощения за каждое произнесённое слово. Я ценю твою заботу больше, чем ты можешь себе представить. И люблю тебя. Даже когда ты гоняешься за мной с полотенцем. Его слова медленно растопили лед в ее взгляде. Она повернула к нему голову, и он увидел, как дрогнули уголки её губ, как смягчились черты лица. Стена рухнула. — Ладно, всё, — выдохнула она, и в этом выдохе была вся её усталость и всепрощение. — Забыли. И ты меня прости, что так насела. Я же понимаю, тебе тяжело… пережить всё это… с… Она резко прикусила язык, оборвав себя на полуслове. Имя девушки повисло в воздухе непроизнесённым, но от этого не менее весомым. Оно стало табу в этом доме. Зина быстро забрала половник из его рук, снова принимаясь размешивать борщ, словно это простое действие могло вернуть всё в привычное русло. — Борщ будешь? Свежий, — спросила она уже своим обычным, заботливым тоном. — Нет, спасибо. Кусок в горло не лезет. — Ну, как знаешь. Проголодаешься – скажи, я разогрею. — Договорились, — Максим коснулся её плеча в мимолётном жесте благодарности.  — Я у себя. Он уже почти вышел, когда в спину прилетело тихое, по-матерински смиренное: — Если суждено, всё образуется... В этой фразе, простой и по-матерински бесхитростной, сквозила попытка подарить ему хоть какую-то опору. Но эти слова сработали как детонатор. Сама того не подозревая, Зинаида надавила туда, где болело сильнее всего. Судьба… Максим замер. Несколько секунд он стоял неподвижно, глядя в пустоту коридора, пока не развернулся, пытаясь максимально сдерживать свой порыв. — Зин, ей-богу… тебе самой-то не смешно? Он смотрел на неё исподлобья, чувствуя, как ткань карманов натягивается под давлением сжатых кулаков. — «Если суждено»… Да ничего мне не суждено, понимаешь? Ни-че-го! Всю мою жизнь эта «судьба» только и делает, что пинает меня под зад, как паршивую собаку, заставляя свыкаться с реалиями и учиться в них выживать! Он шагнул вперед, всё его тело превратилось в одну натянутую струну. — Мать на пешеходном сбил какой-то ублюдок, который даже не притормозил. Отца я видел только на рваных клочках фоток, которые склеивал трясущимися руками в детстве, пытаясь понять – чей у меня нос? Чьи глаза? Где он, чёрт возьми, был, когда я в подворотнях шлялся? Я жизнь положил на то, чтобы вытащить нас из нищеты. Пока другие в престижных вузах штаны просиживали и «становились людьми», я гнил на окраинах. Угрожал, выбивал долги из таких же бедолаг, марал руки, чтобы завтра нам было что жрать. Вместо диплома я получал шрамы. А потом... потом я встретил ту, что вдохнула в меня жизнь. Думал: ну вот, госпожа Судьба решила сменить гнев на милость. Первая девушка, которой я открылся... Я думал: «Вот оно. Наконец-то. Хоть что-то наладилось!» А за пару недель до свадьбы я застал ее… в нашей постели с двумя уродами. Праздник жизни, не так ли?  Максим резко выдернул руку из кармана и рваным жестом взъерошил волосы, будто пытаясь выгнать из головы эти кадры. — А дальше – Антон. Бесконечный, пьяный угар, гулянка, попытки залить эту пустоту пойлом… Очнулся – а мне уже не двадцать, и за душой ничего, кроме пустоты и денег. Оказалось, что молодость осталась где-то на дне бутылки. Жизнь прошла, а я и не заметил! Но даже тогда я попробовал снова! И что? У барышни, как оказалось, губа не дура. Решила, что я – её золотой билет. Пыталась развести, обвести вокруг пальца, присвоить всё, что я заработал кровью и потом. А теперь женщина, которую я полюбил так, как не верил, что вообще возможно... она ушла. Вычеркнула меня, не сумев простить ложь, которой я пытался её защитить. — Он вскинул руки в жесте издевательского триумфа, и его голос сорвался на крик. — Ахуенная судьба, Зин! Просто охуенная! Спасибо!  Он замолчал, тяжело дыша. Воздух на кухне, казалось, звенел от его боли. Зина медленно, с каким-то царственным достоинством, положила половник на подставку рядом с плитой, вытерла руки о фартук и повернулась к нему. Она смотрела прямо, без страха и без жалости, её взгляд был глубок и спокоен, как у человека, который видел в жизни достаточно, чтобы не пугаться чужих бурь. — Знаешь, Максим… — начала она тихо, но ее голос обладал удивительной силой, заполнив собой все пространство и заставив его замолчать. — У каждого из нас за плечами свой шкаф со скелетами. Святых на этой земле нет. Но как же легко видеть лишь то, как мир к тебе несправедлив. Как тебя обидели, обделили, швырнули за борт. Это самая сладкая и самая опасная ловушка для самолюбия. Она сделала паузу, давая словам осесть. — Только ты не осознаешь главного. Лишь потому, что тебя выкинули за борт, ты и выжил. Ты научился плавать. Ты научился стискивать зубы и грести против течения, чтобы своими собственными силами взобраться обратно на палубу. А теперь представь тех, кого судьба всегда баловала. Выбрось таких за борт – при первом же шторме камнем на дно пойдут. Они барахтаться не умеют. Они не знают, что такое выживать. Их сломит любое дуновение ветра. И таких людей намного меньше, чем тех, кто гребёт. Ее взгляд смягчился, но не утратил своей твёрдости. — Тебе кажется, что ты один в этом мире проходишь свои семь кругов ада. Ты смотришь на людей и даже не догадываешься, какие истории, какие трагедии скрываются за их мимолётными улыбками. Люди носят маски не от хорошей жизни – так проще, так привычнее, так диктует социальный этикет. Но это не значит, что у них на душе поют птицы. Задумайся об этом хоть раз, прежде чем снова винить весь мир в своих бедах. В конце концов, бутылку в твои руки никто насильно не вкладывал. Максим хотел что-то ответить, но она резко вскинула руку, не давая ему вставить ни слова, её жест был властным и окончательным. — Это была слабость, Максим. Не судьба. Не злой рок. Ты просто перестал бороться. Ты трусливо сбежал от реальности в пьяный угар. И прямо сейчас, упиваясь своим горем, ты повторяешь ту же самую ошибку. Снова бежишь, вместо того чтобы перестраивать свою реальность. Запомни: безвыходных ситуаций не бывает, пока ты жив. Ты здесь, на этой кухне, а не в гробу под землей. А значит, все еще можно исправить. Она вскинула подбородок, и в ее глазах сверкнула сталь. — Но для этого нужно не ныть, как обиженный сопляк, и не жалеть себя. Для этого нужно бороться. Если ты ее любишь – борись. Хватайся за любой шанс, за любую соломинку, не сиди на месте. Я говорила тебе дать ей время, но я не советовала тебе врастать в кресло. Время – это песок, который засыпает даже самые глубокие чувства. Я видела, как она на тебя смотрит, Максим. В ней нет безразличия. Ей не всё равно, далеко не всё равно. Но ты ранил ее своей ложью, а это глубокая рана. Такую броню голыми руками не пробьешь. Но если ты действительно чувствуешь, что не можешь без нее дышать, – докажи это. Не словами, а поступками. Я не знаю, как ты будешь это делать, это твоя битва. Ты не глупый, придумаешь что-нибудь. Но прямо сейчас твоя хваленая судьба – в твоих руках. Хватит этих пиздостраданий. Решай. Либо ты встаешь и предпринимаешь попытку за попыткой, пока не победишь, либо забудь о ней. Навсегда. — Тебе легко рассуждать, Зин, — глухо отозвался он, и в его голосе была горечь человека, привыкшего мерить мир масштабами собственных катастрофами. — Когда смотришь на всё со стороны, любая беда кажется решаемой. — Ты всерьёз полагаешь, будто моя жизнь – это гладкая, накатанная дорога? — Её голос дрогнул от едва сдерживаемого напора воспоминаний. — Думаешь, я не знаю, каково это, когда земля уходит из-под ног? Сколько раз меня ломало об колено, сколько раз я тонула в собственной беспомощности... И ничего, Максим. Видишь? Стою. Живая. Она с каким-то ожесточением бросила половник в раковину – металл отозвался резким, дребезжащим звоном. Зина замерла, впиваясь в него взглядом, и заговорила тише, но каждое её слово теперь весило тонну. — Я, Максим, своими руками закрыла глаза мужу. Своему мужу. — Каждое слово она произносила медленно, чеканя его, словно доставала со дна души. — Я его похоронила. Прожила его уход, день за днем вытравливая из себя желание последовать за ним. Ты думаешь, мне неведомо, что такое настоящее горе? Ты считаешь, моё сердце не способно понять твою боль? Вся разница между нами в том, что у тебя впереди – целая жизнь, чтобы исправить ошибки, переписать свою судьбу. А мой удел… мой удел – это одиночество до последнего вздоха и чётное число гвоздик, которые я каждую субботу приношу к могиле. Максим ощутил, как внутри всё сжалось от внезапного приступа стыда. Он непроизвольно прикусил щеку с внутренней стороны, и эта резкая физическая боль помогла ему сфокусироваться на моменте. Эта боль помогла не захлебнуться в осознании собственного эгоизма. Перед глазами всплыли её прежние откровения, те редкие минуты, когда она приоткрывала завесу своей личной трагедии. — Зин, я… — начал он, но слова застряли в горле, беспомощные и неуместные. — Нет, — она вновь мягко, но властно подняла руку, останавливая его. Жест, после которого нельзя продолжать напирать. — Молчи. Не нужно слов. Самым ценным ответом для меня станет твое понимание. Если ты действительно впитал то, что я пыталась до тебя донести… этого будет достаточно. — Я услышал, — Он поднял на нее глаза, и в его взгляде читалась искренняя благодарность и сожаление. — И… прости, если задел. Спасибо. За то, что… каждый раз понимаешь. Ее лицо смягчилось, в уголках губ пролегла едва заметная, горьковатая улыбка. — Иди уже. Думай, анализируй. Не просто смотри, а всматривайся. Не просто слушай, а вслушивайся. Учись на ошибках. Жизнь слишком коротка для того, чтобы ходить по кругу. Только ради всего святого на одни и те же грабли больше не наступай – лоб не железный. С этими словами она отвернулась к кастрюле, всем своим видом показывая, что разговор окончен, и лишь лёгкое дрожание её плеч выдавало, чего ей стоило такое откровение. — Я постараюсь, — пообещал он. Максим вышел из кухни, ощущая, как слова Зинаиды прокручиваются в его сознании, словно жернова. Аромат борща остался позади, но в голове теперь гудело от отрезвляющего осознания и ясности. Путь к кабинету казался длиннее обычного – каждый шаг был сопряжен с необходимостью принимать решение, которое больше нельзя было откладывать. НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ.  Один и тот же кошмар душил каждый день, каждую ночь, каждую попытку отключить сознание. Дни сцеживались в недели, а Максим, запертый в четырех стенах кабинета, словно в клетке собственного разума, вел бесконечный, изматывающий диалог с тишиной. Он перебирал в голове варианты, сценарии, фразы. Как выйти на её след? Какие слова использовать, чтобы пробить возведенную ею стену?  Он пробовал зарыться в кипы бумаг, надеясь, что рутина станет спасением. Он пытался сосредоточиться на цифрах, но за каждой запятой видел изгиб её брови. А в ушах, словно заевшая пластинка, отдавалось эхом её: «Прощайте, Максим Николаевич». Нет. Он отказывался принимать эту точку. Это не финал, а лишь многоточие, мучительная пауза перед новой главой их истории. Истории, которую теперь предстояло начать писать самостоятельно. Но он ощущал себя автором, потерявшим дар речи, – ручка в руке дрожит, а на белоснежной странице не рождается ни единой строки. Он не понимал, с какого слова начать, куда направить сюжет, чтобы вернуть свою главную героиню. Апрельское солнце, беспардонное и яркое, заливало мир светом, заставляя сухие ветви набухать почками и покрываться зеленью. Лучи били в глаза, пытаясь растопить лёд в сердцах тех, кто привык к зиме. Месяц в тумане беспамятства, месяц в лихорадочном метании по этому кабинету. Два месяца без неё. — Надо что-то делать… Надо. Что-то. Делать… — бормотал он. Максим сидел, вцепившись в дорогую ручку, и нервно щелкал колпачком. Звук, похожий на тиканье взрывного устройства. Взгляд был прикован к пустому листу, где было выведено лишь одно слово: «План». Этот заголовок выглядел как издевка. Озарение не приходило, оставляя в голове ту же пустоту, что поселилась в груди. Надежда изредка мелькала где-то на периферии сознания, как призрачный блик на воде, но стоило к ней потянуться – и она бесследно исчезала. Нервы окончательно сдавали. В такие моменты он с яростным рыком комкал листы, рвал их на мелкие клочки, швырял обломки карандашей и ручек в стену. Потом приходило опустошение. Он дышал, успокаивался, доставал новый, чистый лист и снова выводил то же самое слово. Каждое утро неизменно начинал с того же заголовка. Замкнутый круг.  Как, скажите на милость, можно что-то спланировать, когда исходные данные – сплошная неизвестность? Где она? Как она? И самое страшное – с кем она? Последний вопрос вонзался в вены раскаленной иглой. Мысль о том, что ее тёплая, нежная ладонь может лежать в чужой руке, что её звонкий смех и чарующая улыбка может принадлежать другому, была физически невыносимой. Он гнал эти картины прочь, заталкивал их в самые темные углы сознания. Нет, его Ангел не предаст. Она не такая. Внезапно тишину прорезало шипение рации на столе. — Максим Николаевич, прошу прощения за беспокойство. У ворот какой-то… молодой человек. Требует пропустить, весьма настойчиво. Максим поднялся, подошел к окну и, отодвинув штору, всмотрелся в фигуру у въезда. — Чего ему нужно? — Представился юристом Ангелины Юрьевны. Заявляет, что прибыл урегулировать вопросы по ломбарду. Максим замер. Сердце совершило болезненный кувырок. — Вот как… А сама Ангелина Юрьевна, значит, не соизволила явиться? — Никак нет. Прибыл в одиночестве. — Что ж, пускайте. Поговорим. Отключив рацию, Максим вернулся в кресло. Пальцы сами собой забарабанили по подлокотнику, отбивая нетерпеливый ритм. — Прячешься в тени, Ангел? На передовую своего юристишку выставила… — усмешка не сходила с его лица, но она была нервной. Дверь отворилась. В кабинет вошёл молодой человек – на вид не больше двадцати пяти. Максим прищурился, сканируя гостя: безупречно сидящий тёмно-синий костюм, каштановые волосы, уложенные волосок к волоску, и кожаный портфель, который тот держал с излишней уверенностью. — Добрый день, Максим Николаевич. «Щегол», – пронеслось в голове у Максима.  Вслух же он произнес: — А вы, позвольте узнать?.. Гость поправил узел галстука и ответил с лёгким поклоном головы: — Борис Владимирович. Юрист. Представляю интересы Ангелины Юрьевны. — Извините за прямоту, Борис Владимирович, но не слишком ли вы юны для… столь деликатных поручений? — Максим откинулся на спинку кресла, демонстрируя показное пренебрежение. Борис подошёл к столу и, не дожидаясь приглашения, положил на него портфель. — В нашем деле, Максим Николаевич, решают мозги, а не седина и выслуга лет. У иных их и к пятидесяти не прибавляется. Максим вскинул на него потемневший взгляд. Борис, осознав дерзость своего выпада, приподнял ладони в примирительном жесте: — Прошу прощения. Не примите на свой счёт. Это была лишь общая ремарка. Максим молча указал подбородком на стул напротив. Борис сел, выпрямив спину, и приготовился к разговору. Понятно, — подумал он, глядя на холёного юриста. — Ясно, по каким критериям ты выбирала себе защитника, Ангел. Нравятся, значит, острые языки… — усмехнулся этой мысли про себя.  — Я, как полномочный представитель интересов Ангелины Юрьевны, намерен во всех нюансах изучить текущий состав договора и сопутствующие обременения, — ровным тоном произнёс Борис. — А почему вы один? Разве такие вопросы не решаются в присутствии всех участников сделки? — рассматривал гостя, как назойливое насекомое. — В обычной практике – безусловно, — кивнул юрист. — Однако Ангелина Юрьевна просила передать, что не имеет возможности присутствовать лично. Она делегировала мне все полномочия для окончательного решения вопроса. — Без неё этот разговор лишен смысла. Диктуйте адрес. Разберёмся на месте. — Адрес Ангелины Юрьевны – конфиденциальная информация. Я не вправе её разглашать. Максим почувствовал, как внутри закипает раздражение. — Как же ты меня утомил, — выдохнул он, подаваясь вперед. — Для особо одарённых повторю один раз: я не буду так вести дела. Либо вызывай сюда свою начальницу, либо пиши адрес. Хватит ломать комедию. — Согласно букве закона, я, как официальный представитель... Максим не дослушал. Кресло с грохотом отъехало назад. Он рывком поднялся и в два широких шага преодолел расстояние до Бориса. Схватив парня за лацканы дорогого пиджака, он буквально выдернул его со стула, заставляя встать на носки. — Значит, слушай меня внимательно, «законный представитель», — голос Максима опустился до едва слышного, опасного шепота. — Если я не увижу Ангелину в ближайшие пару часов, то ты сначала увидишь темноту, а следом – свет в конце тоннеля. Ясно выражаюсь? — Я вас не боюсь, — голос Бориса дрогнул, но взгляд остался прямым. Максим усмехнулся, заметив, как подрагивают колени юриста. — Да? А коленки говорят об обратном. Ты весь ходуном ходишь, юрист. — Вы нарушаете деловой этикет и моё личное пространство, — процедил парень, пытаясь высвободиться. Максим встряхнул его так, что у того клацнули зубы. — Ты либо непроходимо туп, либо избирательно глух. Я задаю вопрос в последний раз. По какому адресу я могу найти Ангелину Юрьевну? — Немедленно отпустите меня и отойдите на расстояние вытянутой руки, иначе… — Иначе что?  И тут в голосе парня появилась сталь. Он выпрямился, насколько позволяла хватка Максима, и посмотрел ему прямо в глаза. — Иначе мы будем общаться исключительно на языке закона. И поверьте, владею я им в совершенстве. — Послушай меня сюда, умник. А ты, я погляжу, не так прост. Скажи мне, чем же такому юридическому гению Ангелина платит за услуги, а? Неужели у неё остались какие-то активы или ты просто идейный дурак? — Это конфиденциальная информация, — ледяным тоном отрезал Борис. — Конфиденциальная, значит… — Максим подался вперед, почти касаясь носом носа юриста. — Не зли меня, Боря. В этом доме есть места, где закон не действует. Там темно, сыро, и криков никто не слышит. И крысы там бегают размером с кошку. Кадык Бориса дернулся – парень сглотнул, но взгляда не отвел. — Спрашиваю в последний раз. Где она? — Я уже ответил. Конфиденциально. Максим резко дернул парня на себя, сжимая кулаки на дорогой ткани пиджака. Послышался сухой хруст – то ли шва, то ли суставов.  Борис побледнел, его лицо исказилось. — Максим… Николаевич… — процедил он сквозь зубы, превозмогая боль. — Еще одно такое движение, и я сообщу Ангелине Юрьевне такие подробности нашей встречи, которых и в помине не было. И она мне безусловно поверит. Несколько секунд он смотрел на помятую ткань, потом медленно, по одному пальцу, разжал хватку. С натянутой, почти пугающей улыбкой Максим осторожно разгладил лацканы пиджака Бориса и поправил его сбившийся галстук. — Ну что же вы, Борис Владимирович, — мягко произнёс он, делая приглашающий жест в сторону стула. — Присаживайтесь. Давайте продолжим в более… дипломатичном русле. «Ах ты сучий потрох...» —  ярился Максим внутри себя, чувствуя, как адреналин сменяется глухой ненавистью. Но внешне он оставался воплощением дружелюбия, словно и не он только что обещал скормить гостя крысам. Сейчас этот мальчишка был его единственным мостом к Ангелине, и сжигать его раньше времени было нельзя. Борис брезгливо, едва заметным движением плеч, стряхнул с себя остаточное ощущение чужой хватки. Он опустился на стул, стараясь вернуть себе облик человека, облеченного властью закона, хотя воротничок его рубашки был безнадежно смят. — Ангелина Юрьевна категорически не расположена к прямому диалогу с вами, Максим Николаевич, — отчеканил он, стараясь, чтобы голос не сорвался в предательский фальцет. — Как её законный представитель, я уполномочен вести переговоры и запрашивать любую информацию. Вот доверенность, подтверждающая мои полномочия. Он вытащил из портфеля плотный лист с гербовой печатью и демонстративно положил его на стол. Насмешливый взгляд Максима был прикован к лицу юриста. Уголок рта дёрнулся в ленивой ухмылке. — Какой же ты душный, Боря, — протянул он, вновь вальяжно откидываясь на спинку кожаного кресла, словно потерял интерес к мелкой добыче. — Засунь свою филькину грамоту знаешь куда? Подложи под ножку стула или используй по более интимному назначению, мне плевать.  Он сделал паузу, наслаждаясь тем, как желваки заходили на скулах юриста. — Давай ближе к сути. Без прелюдий. Борис ощутил, как внутри всё сжалось от ярости. Это неприкрытое хамство, это снисходительное обращение… Он смотрел на Максима и видел лишь реликт девяностых – бандитствующего маргинала, чей лексикон не дорос до элементарных правил ведения переговоров. Нужно говорить на его языке. Он вспомнил все криминальные саги, виденные по телевизору, и, нацепив на лицо маску напускной развязности, затараторил, пытаясь подражать специфической фене: — Если изъясняться на доступном вам наречии… — начал он, стараясь придать голосу твёрдости, но вышло сдавленно. — Ты, фраер, рамсы попутал. Чай, не в ту хату ты зашёл, не с той ноги порог переступил. Должок на тебе весит и будет висеть пока кости не источит. Ангелина Юрьевна требует вернуть ей во владение казённый ломбард. По тому самому договору, что был обкашлян ещё на старте вашей мутки. Секунда, две… и Максим разразился хохотом, с нескрываемым восторгом осматривая этого карикатурного «авторитета» с головы до ног. — Господи, Ангелина Юрьевна, ну и кадры вы находите… Где же она тебя откопала, такого знатока фольклора, а?  Он утомленно провел ладонью по лицу, стирая остатки веселья. Резко наклонился вперед, сокращая пространство между ними до минимума, и сплел пальцы в замок – жест, символизирующий окончательный приговор. — Раз так… Передай своей госпоже, чтобы она отправлялась в пешее эротическое – далеко и надолго. Мне тут почтовые голуби не нужны. Хочет решать вопрос – пусть соизволит притащить свой королевский зад сюда. Сама. Лично. Иначе без моих бумаг, без моей подписи, она получит дырку от бублика, а не ломбард. Ясно? — Предельно, — сухо отозвался Борис. Его руки чуть дрожали, когда он заталкивал доверенность обратно в недра портфеля. — Вот и славно. Топай отсюда, Боря, пока я в хорошем настроении. Борис вскочил. Его движения стали дергаными, суетливыми. Он лихорадочно застегивал замки, ощущая давление, исходившее не только от Максима, но и от тех безмолвных «шкафов»-мордоворотов, что застыли каменными изваяниями за дверью и мечтал только об одном – оказаться как можно дальше от этого места. Покинув охраняемую территорию,  дёрганым жестом Борис извлёк смартфон из внутреннего кармана пиджака, едва не порвав подкладку, и забарабанил пальцами по стеклу, вызывая нужный контакт. Его лицо, еще минуту назад хранившее маску профессионального спокойствия, теперь исказила гримаса уязвленного самолюбия. Ангелина сидела в центре гостиной. Воздух был пропитан ароматом тлеющего пало санто. Она замерла в позе лотоса, пытаясь уйти в глубокую медитацию, стараясь превратить своё дыхание в ровный, бесконечный поток, в надежде вытравить из памяти события последних месяцев. Она искренне верила, что ровное дыхание и усмиренный пульс в этом помогут.  Апрельское солнце, пробивающееся сквозь плотные шторы, рисовало на полу золотистые полосы, и в этой умиротворяющей тишине Ангелина ждала лишь одного – победного звонка, который поставит точку в её зависимости от прошлого. Резкая, дребезжащая вибрация телефона на паркете. Её тело инстинктивно сжалось, плечи дёрнулись, а ресницы, до этого мирно лежавшие на щеках, распахнулись, возвращая её в реальность. — Ох, господи… — выдох сорвался с губ, когда она, словно очнувшись от гипноза, подскочила на мягком ковре. Увидев на экране имя «Борис», она мгновенно подобралась. Значит, всё. Ожидание, терзавшее её последние часы, закончилось. Дыхание участилось – неужели эта бесконечная тяжба с ломбардом наконец-то завершена? — Ну наконец-то, — прошептала она и приняла вызов. — Здравия, Борис.  На том конце провода повисло молчание. Не долгое, всего секунду, но достаточное, чтобы улыбка начала сползать с её лица. — Здравствуйте, Ангелина, — голос Бориса был лишённым всякой интонации.  — Ну что, вопрос решён? — она спросила чуть быстрее, чем хотела, выдавая своё нетерпение. — Да, решён, — чеканный ответ. — Но не в вашу пользу. Ангелина нахмурилась, пальцы её свободной руки непроизвольно впились в ворс ковра. — Извините… — она нахмурилась, и между её бровей пролегла глубокая складка. — Как это понимать?  — Понимайте прямо. Он послал вас… кхм… в крайне неэлегантное место, Ангелина Юрьевна. Сказал, цитирую: «Пусть притаскивает свой королевский зад», иначе вы не получите ни бумаги, ни ломбарда. Меня же попросту выставили вон, предварительно осыпав угрозами Ангелина вскочила с ковра, чувствуя, как покалывает засидевшиеся ступни. — Что? Он угрожал вам физической расправой? — В самой доходчивой форме. Максим Николаевич настойчиво интересовался вашим адресом. Выбирать предлагалось между моей профессиональной этикой и моим же здоровьем. Ангелина стиснула зубы так, что заходили желваки. — Но вы же… — Нет. Я не назвал ваш адрес, — перебил он её. — Я сослался на конфиденциальность. Однако, Ангелина Юрьевна, я юрист, а не наемник. Я не подписывался на работу в условиях криминальных разборок, это не входит в мой перечень услуг. Поэтому, при всём уважении, моё участие в этом деле закончено. — Борис! Пожалуйста, не рубите с плеча, — в её голосе зазвучали умоляющие нотки. — Не принимайте поспешных решений. Приезжайте сейчас. Мы всё обсудим, я компенсирую вам этот… инцидент. Прошу вас. — Хорошо. Я буду через полчаса, — коротко бросил он и связь оборвалась. Экран погас. Ангелина ещё несколько секунд смотрела на тёмное стекло, чувствуя, как ярость, которую она так старательно топила, затапливает её с новой силой. Рука с телефоном медленно опустилась вниз. Она чувствовала исходящий от Бориса гнев – профессионал его уровня не привык, чтобы его трясли за плечи, как нашкодившего мальчишку. — Ну, Левин... Скотина! — она с силой швырнула телефон на диван. — Если из-за твоего самодурства и варварских методов я лишусь единственного толкового юриста... Она до боли сжала кулаки, ощущая, как ногти врезаются в ладони. Гнев требовал выхода – ей хотелось кричать или разбить что-нибудь. Но вместо этого она заставила себя сделать резкий вдох и медленно выдохнуть сквозь сомкнутые губы, постепенно разжимая пальцы. — Спокойно, Ангелина… Спокойно.— её шёпот был едва слышен. — Сейчас во всём разберёмся. Не дай ему вывести тебя из себя. Не нервничай. Без паники. Решаем проблемы по мере их поступления. Она потёрла ноющие ладони. Взгляд упал на кофейный столик. Схватив первую попавшуюся резинку, она небрежно собрала рассыпавшиеся по плечам волосы в тугой хвост, направившись на кухню. Нужно поставить чайник. Достать заварку. Подготовиться к приходу Бориса. Помыть за собой тарелку что уже пару часов лежит в раковине. Простые действия должны помочь не сойти с ума от осознания того, что Максим всё-таки нашел способ достать её. ЧАС СПУСТЯ. — Борис, послушайте... Вы истолковали инцидент в корне неверно, — Ангелина подалась вперед, её пальцы нервно сжимали край чашки с давно остывшим чаем. — Максим Николаевич действительно склонен к подобным… фривольностям и ведёт себя... специфически. Это лишь манера общения, не более. Но вы же профессионал, вы должны понимать... — О–о, я всё прекрасно понимаю, Ангелина Юрьевна, — Борис перебил её, и в его голосе не осталось и тени былой вежливости. — Весь этот спектакль в кабинете был разыгран исключительно для одного зрителя. Для меня. — Что? Нет, Борис, это не так! Послушайте… — её зрачки расширились, отражая подступающую панику. — Знаете что… — Он резко поднялся, одёргивая пиджак с брезгливостью.  Этот порывистый жест заставил Ангелину осечься. — Я не нанимался быть массовкой в ваших ролевых играх. Это ниже моего достоинства. Он подхватил портфель и посмотрел на неё сверху вниз. — Чего вы добивались? Хотели, чтобы я, проникшись драматизмом момента, аннулировал ваши долговые обязательства? Он застегнул пуговицу пиджака – финальный жест, обрывающий всякую связь. — Что ж, считайте, что ваш план сработал. Я закрываю глаза на этот долг, я прощаю вам эти суммы, но о дальнейшем сотрудничестве не может быть и речи. — Постойте, вы всё не так поняли! — Ангелина вскочила, пытаясь преградить ему путь, но он уже был на пути к двери. — Удалите мой номер, Ангелина Юрьевна. Вам, простите, нужен камикадзе, а не юрист. Надеюсь, что у вас припрятан план «Б». Потому что план «А» только что с треском провалился. — Постойте! Вы ошибаетесь, дайте мне объяснить!  — Всего вам доброго! — крикнул он уже через плечо окончательным приговором.  Секунду спустя тишину дома разорвал оглушительный, яростный хлопок входной двери, от которого дрогнули стёкла. С минуту она стояла неподвижно, её взгляд был прикован к безликой поверхности двери, которая только что отрезала её от последнего союзника. Внутри неё, где-то в самом солнечном сплетении, начала закипать ярость. Гнев поднимался к горлу, окрашивая щёки в пунцовый цвет. Каждая мышца её тела вибрировала от унижения, в которое её втоптал Максим, выставив Ангелину в грязном свете, выставил дурой, даже не присутствуя в этой комнате. — Ну, Левин... — прошипела она. — Молись. Клянусь, ты за это ответишь. Действуя на одних инстинктах, Ангелина метнулась к гардеробной. Прямо на ходу она рывком сбросила оранжевые лосины, следом стянула через голову белую майку кинув её комом прямо на пол. Она больше не пыталась дышать глубоко. Эмоции вновь взяли вверх.  *** Ангелина выжимала из машины Виктории всё, на что был способен мотор, словно пытаясь обогнать собственное здравомыслие. Дорога к особняку пролетела в тумане. Она клялась себе, что забыла этот маршрут. Забыла его.  Ложь. Она помнила всё. Вишнёвая BMW остановилась с лёгким визгом шин.  Её рука замерла в сантиметре от стали кодовой панели. Взгляд невольно скользнул за ворота, пробежался по до боли знакомым изгибам дорожки и что-то внутри, в самой глубине души, предательски дрогнуло – фантомная боль о том, что было и чего уже никогда не будет. Она сглотнула, силой воли подавив эту мимолётную слабость, и её пальцы с легли на цифры. Год её рождения. Вместо приветливого щелчка раздался механический, бездушный голос из динамика: «В доступе отказано».  Ангелина горько усмехнулась, отступая на шаг. — Сменил... Ну разумеется, — прошептала она. В это же время в кабинете тот же голос, но усиленный динамиками: «Попытка проникновения! Внимание!» Максим, погружённый в задумчивость, буквально подскочил на месте. Пальцы сомкнулись на рации. — Что произошло? В динамике раздался треск, а затем виноватый голос Сергея с охранного поста, где, судя по звукам, прервалась карточная партия: — Босс... — в голосе Сергея, слышалось замешательство. — Тут это... Ангелина Юрьевна у ворот. Стоит, — добавил он тише, не отрывая взгляда от монитора. Сердце Максима совершило кульбит, а затем и вовсе словно перестало биться. На несколько секунд организм вошёл в режим гибернации: лёгкие отказались принимать кислород, а в солнечном сплетении заворочалась паника. Из низов живота поднимался тошнотворный страх. Перед ней. Перед тем, что было. Перед тем, что теперь неизбежно. На долю секунды весь его организм, вся его сложная система жизнеобеспечения, казалось словно отказалась функционировать.  — Открывай… — просипел он. Голос подвёл его, сорвавшись на немощный шёпот. Он тут же откашлялся, пытаясь вернуть себе интонации человека, который всё еще держит ситуацию под контролем. — Живо. — Есть, открыл. — Путь не преграждать. Систему автоматического запирания отключить. И не сметь мешать. Сидите не высовывайтесь. Ясно? — Принято. — Отбой. Максим отшвырнул рацию и заметался по кабинету. Он обвел взглядом кабинет, затем быстро провёл пальцами по волосам, пытаясь привести их в порядок. Это была жалкая попытка прихорошиться, за те несколько секунд, пока она будет преодолевать этажи.  Внизу хлопнула входная дверь. Цок. Цок. Цок. Он слышал – или ему казалось, что слышит – как цоканье её каблуков по мраморным ступеням отмеряет каждую ступеньку. Он бросился к окну, заложив руки за спину в позе хозяина мира, взирающего на свои владения. Простоял так секунду и выругался. — Нет... Слишком пафосно. Прислонился к его краю поясницей, скрестив руки на груди. Взгляд – холодный, оценивающий. — Нет, слишком самодовольно. Выгляжу, как мудак. Паника накрывала с головой. В поисках спасения он рухнул в кресло. Сигареты. Ему нужны сигареты, чтобы занять руки, чтобы пустить дым, создать завесу, за которой можно будет спрятать животный ужас в глазах. Он всегда курил здесь, это выглядело бы естественно, буднично. Рывок – и верхний ящик стола открыт. Пальцы нащупали пачку, но она оказалась лёгкой, пустой. Сдавленно рыкнув, Максим швырнул картонку через плечо. Что дальше? Взгляд по столу. Ноутбук. Можно сделать вид, что работает. Глаза искали ноутбук, чтобы создать видимость бурной деятельности, но он с опозданием вспомнил, что сам же недавно вышвырнул его в окно в приступе ярости. Тогда он схватился за бархатный футляр, надеясь найти там ручку, но и она стала жертвой его гнева. — Сука... — выдохнул он, озираясь вокруг, осознавая, что все его привычные якоря, все спасательные круги уничтожены им самим. Стук каблуков становился отчётливее, он звучал уже в коридоре, неумолимо приближаясь к двери.  В отчаянии он дёрнул на себя самый нижний ящик, заваленный каким-то хламом. Взгляд выхватил тёмный корешок какой-то книги. Не думая, не глядя на название, он схватил её, распахнул на случайной странице и уткнулся в неё взглядом, отчаянно симулируя глубокое, осмысленное чтение. Сделал вид, что весь мир, включая женщину за дверью, не имеет для него ровно никакого значения, молясь, чтобы книга не оказалась вверх ногами. В ту же секунду, когда его пальцы сомкнулись на твёрдом переплёте, двери кабинета распахнулись с такой силой, что ударились о стену. — Поздравляю, Левин! Ты добился своего! — Голос Ангелины, хриплый от ярости, ворвался в застывший кабинет.  Она пролетела полкомнаты на чистом адреналине и резко замерла. Весь её праведный гнев разбился о нелепую, почти сюрреалистичную картину: грозный Максим Николаевич сидел в кресле, вцепившись в потрепанный томик детских сказок. «Вот чёрт, Зина, блин…» — пронеслось в голове Максима, когда он осознал, во что именно вперил взгляд. Он ощущал, как его маска невозмутимости трещит по швам. Перед его глазами отчётливо застыли строки. До боли родные. До абсурда неуместные. Строчки из глубокого детства, которые сейчас выглядели как издёвка судьбы: В пруд дельфины завернули И на дно его нырнули, — Глядь: в пруде, под камышом, Ерш дерется с карасем. «Смирно! черти б вас побрали! Вишь, содом какой подняли, Словно важные бойцы!» — Закричали им гонцы. «Ну, а вам какое дело? — Ёрш кричит дельфинам смело. — Я шутить ведь не люблю, Разом всех переколю!» — «Ох ты, вечная гуляка И крикун и забияка! Все бы, дрянь, тебе гулять, Все бы драться да кричать. Эта нелепая сцена выбила женщину из колеи. Ярость, искавшая выхода, на мгновение потеряла свою цель. Напряжение в её плечах чуть спало, уступив место недоумению. Она медленно перевела ошеломлённый взгляд с пёстрого разворота на лицо Максима, чьи скулы так отчётливо заострились за время их разлуки. Лицо, которое он тщетно пытался удержать в маске непроницаемой серьёзности. Ангелина ожидала увидеть его с бокалом виски или в окружении какой-нибудь вертихвостки, но никак не за чтением «Конька-Горбунка». Абсурдность ситуации зашкаливала. Уголок ее губ дрогнул в едва уловимой, горькой усмешке.  — Что, Максим Николаевич, восполняете пробелы в детской классике? — в её тоне просквозил сарказм. — Неужели готовитесь примерить на себя роль добродетельного отца? — Даже если и так, — процедил он, борясь с порывом немедленно её обнять, — тебе-то какое до этого дело? Чёрт… Внутри он тут же проклял свою гордыню. Совсем не так он мечтал начать этот разговор после двух месяцев адовой разлуки с женщиной, ставшей для него единственным смыслом существования. Меньше всего на свете он хотел начинать этот долгожданный диалог с колкостей, но защитный механизм сработал быстрее здравого смысла. Ангелина фыркнула, элегантным жестом снимая с шеи тонкую шаль. Ткань скользнула по её пальцам, обнажая напряженную линию ключиц и бледную кожу. — Мне до вас, Максим Николаевич, нет абсолютно никакого дела. Я здесь, чтобы решать свои вопросы, а не обсуждать ваш досуг. Но Максим почувствовал потребность объясниться, поделиться сокровенным. — Этот сборник имеет для меня… особое значение. Он захлопнул книгу и убрал её обратно в нижний ящик стола, словно пряча самое сокровенное. — Мама читала мне его в детстве. Каждую ночь, пока я не засыпал. Это… это помогало побороть кошмары. Когда-то давно, в минуту душевной близости, он открыл Зине эту потаённую комнату своей памяти: рассказал, как маленьким мальчиком умолял маму снова и снова перечитывать фрагмент про драчливого ерша, заливаясь смехом, как засыпал под ритмичный речитатив родного голоса, как любил ерша-забияку из «Конька-Горбунка». Тогда Зинаида, проявив чудеса чуткости, разыскала для него редкое коллекционное издание. Книга пришла к нему с лаконичной, но бьющей в цель запиской, спрятанной под форзацем: «Пусть всё, что дорого твоему сердцу, никогда его не покидает».  Видимо, во время последней уборки она бережно спрятала книгу в стол, чтобы та не пылилась на виду. Его откровение на секунду пробило её защиту. Сердце болезненно сжалось от этого отголоска детской боли, так похожей на её собственную. Ещё одна точка соприкосновения в их истории. Но она не позволила этой волне сочувствия захлестнуть себя. Она слишком долго тренировалась ненавидеть его, чтобы сейчас сдаться.  — Я пришла по делу, — отчеканила она, игнорируя его попытку сближения. Вся её воля сейчас была сосредоточена в одной точке – не дать голосу дрогнуть. Сбросив дорогое кашемировое бордовое пальто, небрежно бросила его на спинку стула, и опустилась в него с безупречной осанкой, подчёркнуто медленно закинув ногу на ногу. Высокие коричневые сапоги, плотно обтягивающие икры. Тонкий капрон колготок подчеркивал стройность ног, исчезая под подолом тёплого, уютного платья, из тонкой вязки, цвета жженого сахара – она выглядела возмутительно, непозволительно шикарно. Его взгляд прикипел к ней, и он почувствовал, как в горле пересохло. — Я тебя внимательно слушаю, — ответил он, заставляя себя поднять взгляд с её колен, терзающих воображение, хотя это потребовало от него почти нечеловеческого усилия. Ни тени той боли, которую он сам ощущал каждой клеткой тела. Внешне она казалась исцелённой – спасибо стараниям Виктории, – но Максим нутром чувствовал: глубоко под этим раны всё ещё кровоточат. Или он просто хотел в это верить? «Всего два месяца, — с горечью подумал он, глядя на её непроницаемое лицо. — Каких-то два месяца, а ты уже перешагнула дальше будто ничего и не было?» — Нет. Ты меня не слушаешь, — она подалась вперёд. — Я отправила к тебе своего юриста, и? — Что «и»? — он чуть склонил голову, имитируя искреннее недоумение. Это было чистой провокацией. — Да ничего, Максим! Ровным счетом – ничего! — Она вскинула подбородок, и это движение выдало ее крайнее раздражение. — Ну, и в чем тогда цель твоего визита? — его тон был нарочито скучающим, он хотел вывести её на эмоции. — Поздравить тебя пришла, — выплюнула она. — Да-а-а? — он протянул гласную, наслаждаясь моментом, его губы изогнулись в издевательской усмешке. — И с чем же? — С тем, что ты законченный кретин. И феерически идиот, Левин, — отчеканила она. — Вот это да! — Максим фальшиво восхитился, подавшись вперед. — Ангелина Юрьевна решила исчерпать весь лексикон изысканных оскорблений? Прекрасно! Что ещё? — он изобразил подобие аплодисментов, хотя его челюсти были плотно сжаты. — Что еще?! —  её голос сорвался на крик, но она тут же осеклась, сделав резкий вдох, возвращая себе контроль. — Левин… У тебя вообще остались хоть какие-то зачатки совести? Ты всерьез полагал, что запугивание моего представителя – это хорошая стратегия? — Да кто ему угрожал-то, помилуй, — он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Ты сама-то видела этого своего протеже? Типичный додик. Он же шарахается от собственной тени. Удивительно, как его ветром не унесло по пути сюда. — Да что ты говоришь! — в её глазах вспыхнул опасный огонь. — Только этот «додик», как ты выразился, уже был готов писать на тебя заявление и фиксировать побои. На его плечах красуются синяки –  четкие отпечатки твоих пальцев, Максим. И поверь мне, он бы довёл дело до конца, если бы я не приложила титанических усилий, чтобы его отговорить. В глазах Максима что-то изменилось. На долю секунды мелькнула нелепая, но чистая надежда. Неужели она после всего, что было защищает его? Он искал в её словах скрытую заботу о нём самом. Она заметила это сразу. — А вот этого не надо, — она жестко пресекла его попытку душевного сближения. — Не смотри на меня так, Максим. Не льсти себе.  Она старалась звучать отстраненно, почти равнодушно. Одним плавным, отточенным движением она перебросила волну волос с одного плеча на другое, обнажая тонкую линию шеи. — Мой поступок не имеет к тебе ни малейшего отношения. Я просто не горю желанием в один прекрасный день обнаружить Бориса в сточной канаве. Ты же именно так решаешь свои вопросы. Нет человека – нет проблем.  Она вскинула на него глаза. Их взгляды столкнулись и сцепились, как два клинка. — Забавно, — Максим сузил зрачки. — Для тебя ведь тоже всё просто: нет меня – нет проблем. Ровно та же стратегия, что и у тебя, верно? — он подался вперёд, взгляд впился в её лицо. — Разве не ты обещала нанять киллера, если моя физиономия ещё раз мелькнёт в твоём поле зрения?— продолжал он, и его голос стал вкрадчивым. — Или ты решила сэкономить и пустить мне пулю в висок собственноручно? Ангелина выдержала его взгляд, не моргая. — А может, и решила, — прошептала она, не разрывая зрительного контакта, принимая вызов. — Прекрасно. Облегчу тебе задачу, — тихим выдохом. Не отводя от неё глаз, его рука плавно скользнула под массивную столешницу. Секунда – и на полированную поверхность, лёг тяжёлый, матово–чёрный пистолет. Он толкнул его, небрежно, но с выверенной силой. В тот миг, когда сталь с сухим шелестом заскользила по лакированному дубу, набирая скорость, время для Ангелины словно растянулось, превратившись в вязкий кисель. Оружие неслось прямо к краю стола, готовое с грохотом рухнуть на пол.  Испуг на мгновение парализовал. Она не ожидала, что он всерьёз решит перевести их словесную дуэль в действие. Ритм её сердца на мгновение сбился, захлебнувшись в осознании того, что он не блефует. Разум пытался принять увиденное, а тело уже сработало само. Она не смотрела вниз. Её взгляд всё еще был прикован к лицу Максима. Пока пистолет неумолимо приближался к краю, готовый с грохотом рухнуть на пол, её рука метнулась на опережение, повинуясь вбитым в подкорку рефлексам. Её тонкие, изящные пальцы, созданные для того, чтобы касаться клавиш рояля и носить самые красивые украшения мира, ещё минуту назад нервно теребившие волосы, сомкнулись на рукояти у самого пола. Она перехватила его в воздухе – чётко, профессионально, вслепую, идеально выровняв вес в ладони. Оружие опустилось в руку как влитое, словно всегда там и находилось. Палец привычно лёг вдоль спусковой скобы, а большой – на предохранитель. Прошлое, которое она так тщательно выжигала из памяти, пустило слишком глубокие корни. В этом одном движении обнажилось всё: годы выживания в мире, где осечка равна смерти; бесконечные часы на стрельбищах, когда она училась вгонять пулю белке в глаз, не дрогнув ни единым мускулом, с такого расстояния, что цель казалась точкой. Помнила, каково это – существовать в мире, где человеческая жизнь не стоит ничего. Существовать в мире криминала, где от скорости реакции зависит жизнь. Она помнила холод стали так же отчётливо, как вкус первого поцелуя. Прошлое, криминальное и беспощадное, пустило в ней корни слишком глубоко. Такое не проходит просто так. Никогда и не для кого. Такое не забывается. Максим наблюдал за этим с нескрываемым, почти благоговейным восторгом. Его зрачки расширились, фиксируя каждое микродвижение ее запястья. Он видел, что она даже не посмотрела вниз – она поймала смерть вслепую. Этот триумф профессионализма заставил его кровь закипеть, но в ту же секунду восторг сменился разрывающей внутренности болью. Болью за то, что ей пришлось этому научиться. За то, что её тонкие руки познали тяжесть стали. Он смотрел на её хрупкие кисти и понимал: ей пришлось научиться этому, чтобы выжить. Глядя на то, как органично и страшно смотрится оружие в её нежной руке, он почувствовал, как в груди разворачивается чёрная дыра. Ему было невыносимо осознавать, через какой ад ей пришлось пройти, чтобы обрести эту грацию убийцы. В этот момент он готов был проклясть весь мир за то, что ей пришлось этому научиться. Если бы она только дала ему хотя бы призрачный шанс, он бы выстроил вокруг неё нерушимую крепость, сделав так, чтобы до конца своих дней она не держала в руках ничего тяжелее изысканных украшений и его ладоней. В этот момент они встретились взглядами. В их глазах было всё: и боль, и усталость, и понимание, которое не требовало слов. Они оба понимали, что по уши увязли в чужой крови, которую им пришлось проливать десятилетиями, превращая свои жизни в бесконечную битву за право просто сделать следующий вдох. Оба – заложники обстоятельств. Вся их жизнь была долгой, изматывающей чередой выстрелов и потерь, ради выживания. В этом взгляде отразилась вся их изломанная судьба – двое выживших, которые слишком хорошо знают цену жизни, чтобы беззаботно наслаждаться ею. Глядя, как уверенно она держит ствол, он невольно усмехнулся: — Профессионализм не пропьешь. Видно сразу – рука помнит. Ангелина не моргая смотрела на Максима, а пальцы внизу, у самого пола, продолжали сжимать рукоять. — Давай, Ангел, — его голос был тихим, надтреснутым, но абсолютно спокойным.  — Восстановим справедливость. Пуля, что предназначалась тебе, по праву моя. Она подняла пистолет, глядя на матовый корпус. Оружие казалось непомерно тяжелым, словно в него была вплавлена вся их общая боль. — Магазин полон. Свободных мест нет. Чтобы наверняка. Только… у меня будет одна-единственная просьба. Пусть Зина думает, что я уехал. Навсегда. Пригляди за ней… Ангелина слушала этот предсмертный заказ, и внутри неё всё клокотало. Вместе с тяжестью оружия пришло привычное чувство абсолютной власти над моментом. Власть над ситуацией. Над его жизнью. Она видела перед собой не того самоуверенного Левина, а измученную, пустую оболочку человека. В его глазах плескалось то, что страшнее страха – смирение. Полное, безоговорочное принятие конца. Резкий вдох. На волне адреналина, который был скорее паникой, чем храбростью, Ангелина поднялась. Шаг. Ещё один. Она сократила расстояние между ними, вторгаясь в его личное пространство, и приставила ствол к его виску. От него пахло всё так же – табаком и кондиционером для белья. Запах призрачного уюта, жизни, которой у них не случилось. Она втянула воздух глубже, но тут же спохватилась, цепляясь за терпкие ноты собственных духов,  чтобы не позволить этому запаху размягчить её решимость. — Признайся, — потребовала она. — В чём? — он смотрел прямо перед собой, принимая холод оружия как избавление. — В том, что наврал про чувства. Признайся, что это была игра. Это был блеф отчаяния: ей жизненно необходимо было услышать от него эти слова. Одно его признание в отсутствии чувств – и она получит право на ненависть со спокойной совестью, которая станет для неё кислородом, позволит наконец-то вдохнуть полной грудью и поставить жирную точку в этой истории. — Нет, — твердо отрезал он. Она с силой вдавила ствол в его висок, оставляя красный след на коже. Ей было больно от его упрямства, она умоляла его обмануть её еще раз – на этот раз во спасение её рассудка. — Признайся, чёрт тебя дери! — Нет. Я лгал о причине твоего местонахождения здесь. Лгал, когда боялся рассказать правду. Но я никогда не лгал о том, что чувствую к тебе. С лязгающим звуком она сняла пистолет с предохранителя. Пальцы мелко дрожали, но она не отступала, просипев:  — Даю тебе последний шанс забрать свои слова назад. Максим закрыл глаза. Он ждал этого. Он лучше примет этот выстрел, чем осквернит свою единственную истину ложью, даже если эта ложь – то единственное, о чём она его просит. Он был готов принять смерть от её руки, лишь бы не осквернять последнюю чистую вещь в своей жизни – свою любовь к ней. Он полюбил её сильнее собственного существования, и ложь теперь казалась ему хуже любой казни. — Я любил тебя тогда. Люблю сейчас. И если там что-то есть дальше… я буду любить тебя и там, — произнёс он с такой искренностью, что Ангелину почти повело в сторону. — Ложь… — прошептала она, но в этом шепоте уже не было силы. Лишь отчаяние.  Он хотел, чтобы она сделала это. Хотел, чтобы её мучения закончились вместе с его последним вздохом. Он верил, что его исчезновение станет для неё актом милосердия, что без него ей станет легче дышать. Ангелина смотрела на его спокойное лицо и понимала: он не поддастся. Он не даст ей этой спасительной ненависти.  Он ждал. Ждал облегчения. Для себя. Для неё. Но вместо оглушительного грохота раздался лишь щелчок возвращенного предохранителя. Звук отступления. Ангелина, судорожно сглотнув, поставила пистолет на предохранитель и со стуком швырнула его на стол. Она спрятала подрагивающие руки, скрестив их на груди, пытаясь унять бешеный ритм сердца, готового проломить ребра. Ангелина наклонилась к самому его лицу, так близко, что Тёмная прядь её волос случайно, но так интимно, скользнула по его щеке. Её губы почти касались его уха, когда она прошептала свой вердикт: — Твоё наказание – это жизнь. Когда Максим разомкнул веки, а гул в ушах, оставленный шёпотом, наконец сменился тишиной, он увидел её. Ангелина снова сидела напротив – прямая, застывшая, с непроницаемым лицом. Ни один мускул не дрогнул в её облике. Максим сглотнул, чувствуя, как по телу, вопреки воле, разливается мелкая, унизительная дрожь – запоздалая реакция организма на произошедшее. — Я пришла сюда не за этим. А за договором. — Её голос звучал неестественно ровно и буднично, словно не она только что держала его жизнь на кончике указательного пальца. Но внутри Ангелина чувствовала, как её медленно разрывает на куски. Сидеть здесь, в метре от него, было невыносимо. — Договор? — Максим заставил себя растянуть губы в подобии усмешки, отчаянно цепляясь за привычное паясничество, дабы скрыть нервы. — Какой договор? Игра. Снова игра. Бесконечная и изматывающая… — За договором на ломбард. Притащила свою королевскую задницу. Так же было сказано?  — она выцеживала слова сквозь плотно сжатые зубы, и лишь едва заметное подрагивание крыльев носа выдавало усилие, с которым она сдерживала рвущиеся наружу рыдания. Ей нужно было получить этот документ и бежать. Бежать без оглядки, пока она не сорвалась на крик, пока не выдала ему всё как на духу. — Ах да, точно. Договор на ломбард. — проигнорировал он её высказывание, пытаясь казаться расслабленным, но мышцы спины свело от напряжения. — Что ж, прекрасно. Зовите вашего уникума, будем решать все вопросы по букве закона, чин по чину. Вы же у нас теперь настоящая бизнесвумен, всё решаете только официально, через посредников и помощников.  Это был упрёк чистой воды. Концентрированный упрёк, пущенный точно в цель. Но она не позволила себя этим задеть, лишь только чуть прищурилась. Между ними висело слишком много «нас», слишком много болезненного прошлого, которое теперь казалось грязным пятном. Они играли в чужих людей, связанных лишь обязательствами, и эта игра была единственным способом не сломаться здесь и сейчас. Её кожа горела от его взгляда, её тело молило о бегстве, а в груди клокотало невысказанное. — А с вами, Максим Николаевич, иначе нельзя. Мало ли вы чего ещё надумаете обыграть. Вашей лжи в моей жизни было более, чем достаточно. Я ею сыта по горло. Она еле сдерживала дрожь в теле, сцепив пальцы в невидимый замок под столом. Он устало потёр переносицу. Эта попытка казаться чужими, деловыми партнёрами, была невыносимой пыткой. — Ваше высокомерие, Ангелина Юрьевна, у меня уже вот где сидит, — он неопределённо провёл рукой по горлу. — И не только здесь, уже и до печёнки добрались.  Каждое обращение по имени-отчеству звучало фальшиво, напоминая о том, как близко они были и как бесконечно далеки стали. — До печёнки? — усмехнулась она. Ей хотелось спросить: «Как ты мог? Я же верила тебе!». Но вместо этого она бросила: — Неужели вы ещё не успели пропить её до полного разложения? Удивительная жизнеспособность организма. — Долго это будет продолжаться? — его голос сорвался, прозвучав резче, чем он хотел. — Разговор с вами? Нет. Всё весьма коротко и ясно как день. Вы подписываете документ о передаче ломбарда в мою собственность, и мы расходимся. Как в море корабли. Навсегда. Более я не задержусь здесь ни на секунду. «Навсегда». Эта фраза ударила его под дых. Он смотрел на неё и видел женщину, которая пришла забрать своё. И в ней он видел ту, что когда-то верила ему безоговорочно, доверчиво вложив в его руки своё сердце, а он растоптал это доверие. Он почти физически ощущал ее желание – получить эту папку и сбежать. Сбежать, пока она не сорвалась.  — Что ж… Я вас услышал. — Он медленно открыл ящик – тот самый, где только что лежал пистолет, – и вытащил папку.  — Документы готовы. Можете приглашать... Бориса. Пусть засвидетельствует сделку, а то мало ли, да? Вы же мне не верите. Не единому моему слову. А Борис-то у нас точно человек слова. Человек чести. Как никак законный представитель. Куда ж без него-то? Ангелина проигнорировала подколы и чуть выше приподняла подбородок, пытаясь скрыть дрожание губ. В этом небольшом, едва уловимом движении была вся её гордость, вся её боль, вся решимость не сломаться перед ним. — Когда-то я вам уже поверила и ни к чему хорошему это не привело. Сделку оформим без Бориса. Он.. — она на мгновение замялась, подбирая слова, чтобы скрыть позорный уход своего юриста, — не смог присутствовать по личным обстоятельствам. — Да что вы говорите, Ангелина Юрьевна, — Максим подался вперед, ловя её взгляд. — Неужели преданный рыцарь бросил свою даму в такой решающий момент?  В его взгляде безошибочно читалось: «Кому ты врёшь-то?» Ангелина старалась держать невозмутимость. Максим даже не догадывался, какой ценой ей давалось это нынешнее спокойствие… Ей хотелось швырнуть в него его же пепельницу, закричать так, чтобы заложило уши – выплеснуть всю ту разъедающую внутренности боль, в которой она захлёбывалась всё это время. Как верила – безнадёжно, глупо и отчаянно – каждому его слову. Он врал ей, пока она была перед ним оголена душой и телом. Она была предельно честна, её вера в него была чиста. Ведь он обещал, что ему можно доверять и она тонула в этих нежных, всепоглощающих чувствах, отдаваясь им без остатка. И когда осознание его лжи, его игры, накрыло её… да лучше бы убил, это было бы милосердием.  Два месяца. Шестьдесят дней и бесконечное количество ночей, которые она провела в персональном аду. Она помнила, как в первые недели разлуки её буквально выворачивало наизнанку от противоречий. Она ненавидела его каждой клеткой своего тела, и в ту же секунду желала его так сильно, что кожа горела, ненавидя до тех же судорог, с которыми любила.  В те длинные, удушливые ночи она металась по пустой постели, не понимая, чего в ней больше: желания вонзить тот же нож в его сердце, которым он полоснул её или жажды снова почувствовать тепло его губ. Это было пограничное состояние, ментальная агония, где любовь и ненависть сплелись в один неразрывный узел. Она билась в беззвучных истериках, кусая губы до крови, чтобы не разбудить дом Виктории, и в эти мгновения единственным её желанием было чтобы эта боль исчезла из мира вместе с ней. Она прятала лицо в подушку, рыдая до хрипоты, и не могла перестать думать о нём, прокручивая в голове каждое его слово, каждое прикосновение, пытаясь понять, где заканчивалась правда и начиналась игра. Иногда она часами сидела на полу, обхватив колени и мерно покачиваясь из стороны в сторону. Её взгляд, пустой и немигающий, впивался в узоры на стене, пытаясь отключить сознание от терзавших её противоречий. В такие минуты она была похожа на одержимую: внутри неё шёл бесконечный суд. Одна её часть умоляла всё вернуть, простить, осознать, что это ерунда, забыть обман просто чтобы снова почувствовать себя живой. Он сделал её живой и своими же руками отнял эту жизнь… а другая – натыкалась на воздвигнутую им же стену лжи и тонула в этих противоречащих чувствах, в своём жизненном опыте, постоянно веря тем, кто пользовался её верой, не в силах выбраться. Именно тогда она решила: хватит. Медитации, дыхательные практики, уход в изоляцию – она вытравливала его из головы, пытаясь забыть, как будто его никогда и не существовало. Она выстроила внутри себя крепость, кирпичик за кирпичиком, убеждая себя, что стены её несокрушимы. И ей почти удалось обмануть саму себя. Она уверовала в собственную неуязвимость, в то, что стала свободной. Но теперь, сидя напротив него в этом душном кабинете, глядя в эти глаза, которые некогда стали для неё целым миром, Ангелина понимала, как ошибалась. Сердце не просто болело – оно разрывалось. Душу вновь выворачивало наизнанку от этого магнетического притяжения, которое она испытывала к нему вопреки всякой логике. И это притяжение было неразрывным с диким, неистовым желанием задушить его собственными руками здесь и сейчас, за все душевные муки, которые он ей причинил. — Мой юрист — это моя забота, Максим Николаевич, — ответила она, и голос её дрогнул, почти выдав всё то, что она пыталась скрыть.  — Ваша задача – просто подписать бумаги. Он видел, как она держится за этот нелепый деловой этикет.  — Ну, так и скажите – «опрокинули». Вот они, верные рыцари: чуть запахнет жареным, и след простыл. Нет финансов – нет помощи, да, Ангелина Юрьевна? Она расправила плечи, выпрямляя спину. Удерживая остатки достоинства, ответила: — Борис расторг наше соглашение. Ваше очередное театральное представление, Максим Николаевич, возымело должный эффект. Максим лишь слегка изогнул бровь, и этот жест был красноречивее любых слов. Она видела, как он сканирует её лицо. И знала: если задержит взгляд на его губах хотя бы на секунду дольше, он поймёт. — Он посчитал всё это подстроенным, чтобы припугнуть его и не платить по счетам. Он не стал слушать. Отказался от дела. Так что можете праздновать, вы своего добились. Лёгкая усмешка тронула его губы. Максим сложил руки в замок на столе и пододвинулся вперёд, вторгаясь в её личное пространство даже через разделявшее их расстояние. — Признаться, такого эффекта я не добивался. Однако… — он сделал паузу, смакуя момент. — Каково это, Ангелина Юрьевна? Когда вам не верят? Каково это, когда ты расшибаешься в лепешку, доказывая правду? Когда тебя не хотят даже слушать? Неприятно, правда? Это стало последней каплей. — Серьёзно?! Ты смеешь сравнивать?!  — О-о-о, мы снова на «ты»? — Максим сощурился, наблюдая за тем, как в её глазах разгорается пожар, который он так умело провоцировал. — Да как ты смеешь после всего, что сделал, говорить мне такие вещи! Как только язык поворачивается! — она вскочила, и стул с грохотом отлетел назад. — Ты! Ты лишил меня единственного человека, который был в курсе дела, который шёл мне навстречу! И ещё смеешь издеваться?! Тебе мало было растоптать моё доверие и отнять право на выбор? Тебе нужно разрушить всю мою жизнь?!  Максим вскипел мгновенно. Он поднялся – резкий, массивный – и в два шага сократил дистанцию, нависая над ней, как грозовая туча. — Я разрушаю твою жизнь?! — его голос сорвался на рык. — Да я жил своей жизнью, никого не трогал, пока ты не припёрлась ко мне во сне! Я искал тебя повсюду, я спать не мог, потому что тебе, видите ли, вздумалось вляпаться в историю, из которой тебя нужно вытаскивать! Хлёсткий звук шлепка оглушил, отозвавшись в ушах тонким звоном. Голова Максима дернулась в сторону. Ангелина наотмашь влепила ему пощёчину, тяжело дыша, глядя на багровое пятно, расцветающее на его щеке. Её ладонь горела, а в глазах стояли слёзы, которые она запретила себе проливать. — Какая же ты мразь, Левин. Я тебя ненавижу, — слова вырвались из неё шёпотом, в котором клокотала вся её боль.  Она рванулась к стулу, сгребла в охапку своё пальто и, не попадая в рукава, накинула его на плечи. Её движения были рваными; она уже сделала стремительный выпад в сторону двери, к жизни, где его нет, но Максим оказался быстрее. Его пальцы сомкнулись на её тонком запястье, пресекая побег. — Пусти! — Ангелина дёрнулась всем телом, пытаясь вырваться из этого захвата, в котором было слишком много собственничества и боли. — Ну разумеется, я – редкостная мразь, — Максим оскалился в изломанной усмешке, не разжимая пальцев. — Куда уж мне до тебя! Ты ведь одна ты у нас вся в белом, непорочная и святая! Свободной рукой он обшарил стол, нашёл какую-то старую ручку и, удерживая Ангелину за руку так крепко, что на её бледной коже начали проступать розовые пятна, чувствуя, как под его ладонью отчаянно колотится её пульс. Он размашисто. почти разрезая ручкой бумагу, поставил подписи на последних страницах.  — Вот. Это тебе. На память от мрази. Как мы и договаривались в самом начале нашей... как там изволил выразиться твой «законный представитель»? Ах, да – «мутки». Держи! Он разжал пальцы и буквально впечатал папку с документами в её ладонь. — Получите, распишитесь и будьте счастливы! Теперь-то жизнь точно войдет в колею! Ломбард твой, что ещё нужно для женского счастья, а?! — От тебя мне не нужно ровным счетом ничего! — она швырнула документы ему в лицо, но Максим поймал их у самой груди. — Ну уж нет, дорогая! — Он навис над ней, заставляя сделать шаг назад.  — Ты ведь именно на это и рассчитывала с самого начала, не так ли? Не прикидывайся жертвой! Забирай своё добро. Мне оно ни к чему! Он снова шагнул к ней и почти силой вложил папку ей в ладонь, сомкнув её пальцы вокруг картона. — Да пошёл ты нахуй, Левин! — её голос сорвался на крик. — Вместе со своими подачками! Ангелина рывком раскрыла папку, выхватила бумаги и, глядя ему прямо в глаза, принялась рвать их. Один раз, второй. Белые клочья посыпались на пол. Она сделала шаг к нему, почти коснувшись его груди своей. — Думаешь, я без этого не проживу? — её голос звучал тихо, но твёрдо. — Ещё как проживу. Начну всё с чистого, белого листа. А ты… ты для меня уже давно исписанная, грязная бумага, которую я скомкала и выбросила! — Как у тебя всё просто! Не прошло и полугода, как всё уже «смялось» кануло в лету?! — А я ненужное барахло в памяти долго не храню! Следующее мгновение потонуло в её испуганном вздохе. В порыве неконтролируемой жажды близости, он властно обхватил её за талию, сминая ткань платья, и прижал к себе, лишая малейшей возможности к отступлению. — Не смей! Руки...— ногти впились в ткань его пиджака на плечах, пытаясь оттолкнуть, она отбивалась, но силы были неравны. Он прижал её так крепко, что она почувствовала его лихорадочное сердцебиение. Четырёхдневная щетина Максима царапнула её нежную щеку, когда он склонился ближе, зарываясь лицом в её волосы и зашептал прямо в ухо – горячо, сбивчиво, теряя последние остатки гордости: — Ангел... Не оставляй меня. Я не смогу. Ты же в глубине души знаешь, что я не вру. Хватит этой гордости… Я вижу, как ты устала. Вижу, что любишь. Это съедает нас обоих…  Он почувствовал, как её тело обмякло в его руках, как из её груди вырвался тихий вздох.  Максим чуть отстранился, замирая в миллиметре от её губ, и заглянул в эти бесконечно родные, изумрудные глаза, ища там ответ на своё откровение. — Да неужели, Макс? — голос надломился. Её взгляд метался по его лицу, от глаз к губам, словно пытаясь найти в них подтверждение его слов. — Знаешь… А я ведь решилась. Ещё месяц назад. Но тебе было не до меня… — прошептала она еле слышно, глотая подступившие слёзы. МЕСЯЦЕМ РАННЕЕ. 5 марта. 19:33. Ангелина сидела в машине Виктории, припарковавшись в паре сотен метров от ворот особняка. — До чего же ты себя довела, Изосимова… — обращение к той версии себя, которую она презирала.  Её взгляд, пустой и отрешённый, зацепился за зеркало в солнцезащитном козырьке. Из зазеркалья на неё глянула незнакомка с её лицом.  Отражение пугало. Потухшие глаза, измученный профиль,  запавшие щёки. Она резко захлопнула козырёк, не в силах выносить жалость к самой себе, и опустила голову на руль. — Соберись. Месяц прошёл. Хватит бегать. Она заставила себя поднять голову. Её взгляд, теперь пронзительный, впился в освещённые окна особняка. — Ты здесь ради разговора. Так сделай этот шаг – иди и скажи всё, что дóлжно! Пальцы метнулись к лицу, заправляя выбившиеся пряди волос за ухо — мелкий, суетливый жест, выдающий панику. Ангелина выключила зажигание. В наступившей тишине было слышно только её рваное дыхание.  — Это твой единственный шанс, Макс… — прошептала она, уже касаясь пальцами дверной ручки, но внезапно застыла. Визг автомобильных покрышек по асфальту. Прямо перед воротами, вздымая дорожную пыль, затормозила посторонняя машина. Из салона, заливаясь вульгарным смехом, выпорхнули две девицы. Их наряды граничили с безвкусицей, отражая свою сущность. Их руки стискивали горлышки стеклянных бутылок, в которых плескался алкоголь. Она прикусила губу, чувствуя на языке знакомый привкус меди – привкус боли, – не в силах оторвать взгляда от медленно смыкающихся чёрных ворот.  Как эти две… особи, скрылись в глубине участка, унося с собой свой развязный хохот. В мир, который ещё недавно принадлежал только ей и Максу. Перед глазами поплыли пятна. Она почти физически почувствовала развратно-слащавый запах чужих женских духов, едкого спиртного и тот угар, в котором Максим сейчас топил свою – или их общую? – боль. В сознании, как в кривом зеркале, замелькали уродливые видения: Максим, его лицо, искажённое пьяным дурманом; его руки, изучающие чужие тела; его смех, смешивающийся с их визгами, с их стонами… Он, продолжающий топить себя, топить их прошлое в болоте алкоголя и похоти, бесцельно упивающийся телами других женщин. Пальцы одеревенели, отказываясь подчиняться сигналам мозга, но она всё же сумела надавить на дверь. Её тело буквально вывалилось наружу. Равновесие было потеряно, но она в последний момент вцепилась в край дверцы, удерживая себя от падения.  С трудом выпрямившись, рвано дышала, чувствуя, как осенний воздух обжигает пересохшее горло. Трясущиеся руки погрузились в карманы пальто, нащупывая знакомый прямоугольник. Вытащив помятую пачку, Ангелина извлекла тонкую сигарету, зажав её между побелевшими губами, и щёлкнула зажигалкой. Горький дым ворвался внутрь, оседая неприятным  комком, но именно это помогло ей вернуть хотя бы подобие контроля над собственным телом. Перед глазами всё ещё стоял образ этих девиц, исчезнувших за воротами, и этот вульгарный, пошлый смех. Ангелина сделала ещё одну глубокую затяжку, горько усмехнувшись собственным мыслям. Пока она, запертая в четырёх стенах, раздирала себя на части, захлёбываясь в слезах, бессоннице и одиночестве, он – тот, чей образ засел глубоко в сердце, – предавался опьяняющему веселью. На его ложь наслоилось новое, колющее чувство. Предательство. Это был не просто удар в спину, не просто посыпание солью раны, это было полное обесценивание всех тех чувств, которые она пыталась сберечь. Это вскрытие почти зажившей раны тупым, ржавым ножом. Пока она каждый божий день умирала, задыхаясь от противоречивых чувств, пока она билась в истериках на полу своей комнаты, он просто… продолжал жить. Без неё. С другими. В памяти вспышками пронеслись её же слова и то отчаянное решение – оттолкнуть его, захлопнуть дверь перед лицом. Да, она сама отвергла его. Сама сожгла мосты. Но где-то в самых потаённых закоулках души всё это время теплилась глупая надежда. Она верила, что он не смирится. Верила, что он будет бороться, придёт, станет доказывать, что она совершила роковую ошибку, а не искать лёгкой замены. Максим выбрал самый простой и разрушительный путь – предпочёл искать привычное утешение на дне бутылке и временное утешение в объятиях других женщин. От этой мысли внутри всё перевернулось, вызывая физическую тошноту. Ей стало невыносимо противно от его слабости, от собственной гордости, приведшей к такому финалу, и от всей этой абсурдной ситуации.  Она наивно надеялась, что он сохранит для неё место. Что будет ждать. Оказалось, она просто ошиблась дверью. Ангелина бросила окурок под ноги и раздавила его носком сапога, представляя на его месте своё сердце. Разговора не будет. Теперь она знала: возвращаться некуда. Ей захотелось сорвать с себя пропахшую этим воздухом одежду, встать под ошпаривающий душ, смывая не только уличную пыль, но и попытаться выскрести до самого основания, все эти чувства. Она провела прохладной ладонью по лицу, прижимая пальцы к губам, чтобы заглушить рвущийся наружу стон. Ангелина обессиленно присела на самый край водительского сиденья, сгибаясь под невыносимой тяжестью обрушившегося горя. Её накрыла волна глухих, рваных всхлипов, переходящих в сводящую с ума истерику. Но даже в этот момент она не позволяла звукам вырваться наружу. Она сдерживала себя, стискивая зубы и глотая слёзы, которые мгновенно размыли макияж, оставляя чёрные, тёмные подтёки на щеках. Она сидела в этой скованной позе до тех пор, пока из лёгких не вышел весь воздух, оставив после себя лишь привкус опустошения. Только когда эмоции были частично выпущены наружу, она смогла разжать руки, опереться ладонями в колени и выпрямиться. С трудом перебравшись за руль, захлопнула дверь, отрезая себя от внешнего мира. От него. Откинувшись на высокую спинку кресла, закрыла глаза и глубоко запустила пальцы в волосы, с силой сжимая их у корней. — В-в... вс-с... всё х... х-хор... хорошо... — прошептала она, задыхаясь на полуслове, чувствуя, как ногти царапают кожу головы, возвращая в реальность через физический дискомфорт.  В следующую секунду перед её взором, словно наваждение, пронеслась яркая отвратительная картинка: Максим, прикасающийся губами к телам этих женщин. От этого видения Ангелина распахнула воспалённые, покрасневшие от слёз глаза. Она бросила руки на руль, вцепившись в него. Скорбь мгновенно сменилась яростью. Не моргая, нащупала ключ, вставила его в замок зажигания и провернула. Мотор заурчал, а передние фары осветили дорогу. — Гори в аду… — с устрашающей ненавистью прошептала она, вдавив педаль газа в пол со всей силой, срывая машину с места и уносясь прочь от ворот этого пристанища порока. НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ. — Пятого марта, я приехала сюда, чтобы поговорить, — голос Ангелины был тихим, лишенным всяких красок. — Я стояла там, за воротами. А ты в это время развлекался. Вот так ты «не можешь без меня»? На лице дёрнулся мускул. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но она взглядом пресекла эту попытку на корню. Взгляд, который не просил объяснений, а констатировал конец. — Не надо. Пожалуйста. Я устала от твоего вранья. — Ангелина отвернулась, уставившись в пустоту. — Я больше не могу тебя ни видеть, ни слышать. Отпусти меня. Забудь. Не нужно громких слов и объяснений, что я «снова всё не так поняла». Я не дура, Макс. И я видела достаточно. Пожалуйста... просто отпусти. Максим молчал, не в силах отвести от неё взора. Его взгляд жадно, словно в последний раз, скользил по контуру её лица. Вот упрямый подбородок. Вот крошечная впадинка у самого уголка губ, проявлявшаяся, когда она улыбалась. Вот безупречный изгиб носа с аристократической горбинкой. И глаза… глаза, которые упорно отказывались встречаться с его собственными. Он фиксировал всё: идеально очерченные брови, густую бахрому ресниц, едва заметную, нежную родинку у самой мочки уха... Каждая эта деталь сейчас казалась ему бесценным сокровищем, которое он неумолимо терял. — Отпусти… — повторила она. Максим, подчиняясь этой просьбе разжал пальцы. Этот далось ему с трудом, словно он отрывал часть себя. Он сделал шаг назад, увеличивая дистанцию, которая теперь казалась непреодолимой. Ангелина поникла, глядя на мыски своих сапог. — Я к ним даже не прикоснулся, — произнес он надтреснуто, почти шепотом. — Это было... отчаяние. Порыв гнева. Глупая попытка… Слова повисли в воздухе, бессмысленные и никому ненужные, так и не найдя ни адресата, ни отклика. Они ничего не меняли.  Ангелина никак не отреагировала на это признание. Не поднимая головы, она принялась методично, палец за пальцем, застёгивать пуговицы на своём пальто. Пуговица за пуговицей, закрываясь от него. Лишь на долю секунды позволила себе встретиться с ним взглядом – в последний раз. Словно смотрела на незнакомца. В этом взгляде была точка. Стук её каблуков прозвучал как обратный отсчёт. Она вышла, оставив за собой лишь шлейф духов, который теперь будет преследовать его вечность. Оставила его одного в тишине, где единственным звуком был  набатный стук в его собственном черепе: «Идиот. Что ты наделал…» 5 марта. 15:08. — Нужно просто завалить себя работой, — пробормотал Максим, откидывая крышку ноутбука. Экран отразился в зрачках. Пальцы заскользили по клавишам. Привычные действия, где всё было подчинено логике, в отличие от его собственной жизни. Он заставил себя настроиться на работу, надеясь, что ряды цифр вытеснят из головы навязчивые образы. Спустя три часа, когда зрение стало расплываться, он потянулся, растирая уставшие веки. Желая побыстрее закончить, Максим нажал на enter, дабы завершить последние строки, но промахнулся.  Вместо клавиши «enter», он случайно задел скобку «>». Система мгновенно отреагировала, перелистывая файл.  С монитора на него взглянула Ангелина. Она улыбалась, прижимаясь к мужской груди. Рядом, обнимая её за плечи так собственнически, так уверенно, стоял Николай. Желваки на его лице заиграли, зубы стиснулись с таким скрежетом, что казалось – эмаль не выдержит этого давления. В глазах потемнело от хлынувшей к лицу крови.  Снаружи, под приоткрытым окном, послышались голоса. Виталий и Сергей вышли покурить. — Ну, вроде отпустило его, — Виталий затянулся, глядя на пустые окна второго этажа. Тлеющий кончик сигареты на мгновение осветил его задумчивое лицо. — Работать начал. — Не думаю, — Сергей зябко поёжился, пряча подбородок в воротник куртки. — Он просто держит лицо. — Два месяца уже прошло, — Виталий стряхнул пепел в грязный снег под ногами. — Время же лечит, как говорят. — Лечит, но не помогает забыть, — он бросил окурок в ближайшую лужу. Тот зашипел и погас. — Ладно. Давай сворачиваться, погода обманчивая, весна весной, но зябко. — Да, пош… Виталий застыл на полуслове. Что-то чёрное и прямоугольное вылетело из окна второго этажа, кувыркнулось в воздухе и с оглушительным треском врезалось в асфальт, в считаных сантиметрах от его лица. Ноутбук разбился вдребезги. Осколки пластика и щепки микросхем разлетелись в разные стороны.  На разбитом, медленно угасающем экране все еще можно было различить два улыбающихся лица. Сергей на секунду замер, переводя взгляд с перепуганного Виталия на останки ноутбука. И тут же все понял. Не говоря ни слова, он рванул к дому, перепрыгивая через ступеньки крыльца. Сергей обернулся на звук. переводя взгляд с перепуганного, смертельно бледного Виталия на останки ноутбука. Экран ещё не погас до конца. На разбитом, угасающем экране в трещинах, всё ещё можно было разглядеть улыбающееся лицо Ангелины рядом с Николаем. И в эту секунду всё стало предельно ясно. — Чёрт, — не раздумывая, он бросился в дом, перепрыгивая через ступеньки крыльца. Он бежал, боясь, что Максим готов сотворить нечто куда более страшное и непоправимое. Сергей практически вломился в кабинет. — Максим Николаевич! Что происходит? — выкрикнул он, глядя на пустой стол, где ещё минуту назад стояла техника. Максим не обернулся. Он стоял у распахнутого окна, спиной к вошедшему, и смотрел на куски пластика и микросхем на мокром асфальте внизу. — Ничего. Избавляюсь от хлама. — От… — Сергей осёкся, непроизвольно сглатывая. — От рабочего ноутбука? Там же вся база… Тогда Максим повернулся.  — Сер, — процедил он сквозь зубы и в этом сокращении имени послышалась смертельная угроза. — Исчезни. Пошёл вон. И не дай бог тебе ещё раз вломиться сюда без стука. — Понял, — коротко бросил Сергей, уже пятясь к двери. Он слишком давно работал на Левина, чтобы знать, когда не стоит напирать. — Стой. Сергей остановился, схватившись за ручку двери.  — Да? — Вызови тех… последних. Сергей на мгновение потерял дар речи. — Но... Максим Николаевич, вы же сами приказали, чтобы их ноги здесь больше не было. Вы же… — У тебя проблемы со слухом? — Да нет, я просто… — Вот и всё, — оборвал его Максим. — Выполняй свою работу и не лезь в вопросы, которые тебя не касаются. Свободен. Сергей молча кивнул и вышел, стараясь закрыть дверь как можно тише. Максим обратно опустился в своё любимое кожаное кресло, пытаясь устроиться как можно удобнее, но тело не находило покоя. — Что, Ангелина Юрьевна... — он издал короткий смешок. — Думала, я буду зачёркивать дни в календаре? Буду плакать в подушку? Не смогу без тебя? Рассчитывала на многолетний траур в твою честь? Он замолчал, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Но тишина была врагом, она заставляла слушать правду, поэтому он заговорил снова, яростно и самоуверенно: — Ошиблась. Да я уже всё… перешагнул, всё в прошлом — он сопроводил слова нервным кивком, словно убеждал в этом самого себя. — Я живу дальше, поняла?  Он откинул голову на спинку кресла, уставившись в потолок. Взгляд стекленел. Он ждал. Ждал тех, кто своим смехом, своими прикосновениями, своим запахом поможет ему забыться хотя бы на несколько часов. Глаза начали невольно смыкаться, сознание затуманивалось, проваливаясь в дрёму. На грани погружения в сон, в его мозгу отчётливо, словно чужой шёпот, прозвучал тихий голос: «Не надо было... ты совершаешь ошибку...»  *** Барышни, уже изрядно подогретые алкоголем, ввалились в комнату с развязной бесцеремонностью, которая свойственна людям, не знающим границ. Пьяный смех и бесцеремонные возгласы заставили сознание с неохотой вернуться в реальность. — Приве-е-ет! — пропела блондинка, с ярко-красной помадой, голосом усиленный выпитым.  — Ты что, дрыхнешь? Отставить спать, веселье только начинается! Она с стуком пристроила две бутылки вина у входа и, пошатываясь, двинулась к нему. Максим выставил руку вперед. — Стоять. Перед ним стояли женщины, у которых буквально всё было выставлено на продажу: вызывающе глубокие декольте, вульгарно короткие юбки, лица, скрытые под слоями яркого макияжа. Он скользнул по ним оценивающим взглядом, и почувствовала как отвращение поднимается с глубин души. Их внешний вид  откровенный до неприличия, был словно упаковкой для товара. Заученные позы, кричащие: «возьми меня». В каждом их движении виднелась отчаянная попытка быть желанными. И в этот момент, глядя на эту доступную «красоту», он с пронзительной ясностью осознал, как глубоко в него вросла Ангелина. Его Ангел. Она была другой. В ней была та редкая, врождённая гордость, которая не нуждалась в демонстрации. Ангелина знала себе цену, и эта цена была бесконечно выше любых денег, не измеряясь купюрами. В её сдержанности было больше страсти, чем во всей этой пошлой доступности. В каждом её движении читалось чувство собственного достоинства – то, что невозможно подделать или изобразить. Она никогда бы так себя не подала. Её гордость была в осанке, в едва заметном наклоне головы. Её чувственность не выставлялась напоказ, а угадывалась в случайном жесте, в глубине взгляда, в сдержанной улыбке. Она была настоящей, цельной, и эта подлинность делала её недосягаемой. А эти двое… они были лишь пёстрыми обёртками, у которых всё – от чувств до декольте – было выставлено на продажу. Ему стало тошно от этой рыночной доступности. Он не мог на них смотреть. Они были оскорблением самой идее женщины, которую он носил в своем сердце. У них не было и никогда не могло быть той искры, того благородства, которое делало Ангелину единственной женщиной в его мире. — Ой, какой стульчик! Прелесть! — восхищенно пропищала блондинка, бесцеремонно плюхнувшись на стул напротив стола. Взгляд Максима метнулся к ней, и на долю секунды в его зрачках вспыхнул огонь. Она сидела там, где сидела женщина, обладающая силой духа и внутренней чистотой. Ещё почти вчера, ещё совсем недавно, этой обивки касалась Ангелина. Он помнил, как она сидела здесь, поджав под себя ноги, её силуэт был хрупким и изящным. А теперь дешёвая ткань платья этой женщины тёрлась о ту самую обивку. Её пищащий смех осквернял драгоценное сердцу воспоминание. Она оскверняла святыню своей развязностью, своей пошлой обыденностью. Каждое её движение казалось ему святотатством. — Встала. Слово прозвучало тихо, но с такой яростью, что даже блондинка замерла на полпути. Девушка на стуле непонимающе моргнула. — Чего? — Я сказал, встала! Он с силой ударил по столу, заставив блондинку отшатнуться, а ту, что сидела, подскочить так, словно стул под ней оказался раскаленным. Она отлетела от стула, едва не запутавшись в собственных ногах. Её лицо вмиг утратило наглую веселость, а в глазах плескался испуг и непонимание. Заметив, как атмосфера в комнате накалилась до предела, брюнетка решила перехватить инициативу, решив, что приступ гнева – лишь следствие долгого воздержания. Её движения стали более вкрадчивыми, рассчитанными. Она решила зайти с козырей. Плавно подойдя к столу и, оперевшись на него, подалась вперед, обдавая его запахом переслащенных духов. Вырез её платья послушно обнажил ложбинку, предлагая вид, который, по её мнению, должен был обезоружить любого мужчину. Голос стал нарочито низким, бархатным. — Ты слишком напряжён, — промурлыкала она, — позволь, я помогу тебе расслабиться… Её пальцы с длинными ногтями потянулись к его руке. Он смотрел сквозь неё, сквозь время, лицо брюнетки расплывалось, теряло черты. Максим вновь погружался в тот вечер, когда Ангелина, бесшумно ступая, вошла в этот же кабинет. Прийдя за сигаретами, она тянулась через стол, протягивая руку, не подозревая, что он наблюдал за ней. Тогда, перед вскриком, её пальцы на мгновение замерли в воздухе, осознав, что он сидит здесь, в непроглядной темноте. Движение было почти идентичным, но лишённым этой расчетливой соблазнительности. И в этот момент чужие пальцы коснулись тыльной стороны его ладони оцепенение спало. Иллюзия растворилась. Максима пробило током брезгливости. Он резко отстранился, откатившись в кресле на фут назад, разрывая контакт. — Вон, — выдохнул он. — Обе. Собрали свои вещи и пошли вон. Деньги вам отдадут на выходе. Он перевёл взгляд на бутылки у двери, и добавил с брезгливостью: — И эту дрянь заберите с собой. Мне не нужно. Девушки переглянулись. — То есть… — брюнетка, отпрянув от стола, медленно застегнула пуговицы на платье, пряча своё главное оружие.  — Сам позвал, а теперь вышвыриваешь? — её наигранная соблазнительность мгновенно испарилась, сменившись оскорблённой злостью. — Ну и катись ты! Пошли, Лер, не больно-то и хотелось, — прикрикнула брюнетка , хватая подругу за руку и устремляясь к выходу. — И выпивку заберём, не сомневайся, — подхватив бутылки, девицы, громко цокая каблуками, вышли, со всей силы хлопнув дверью. В кабинете повис приторно-сладкий запах парфюма. От него сводило желудок. К горлу подкатил спазм тошноты. Он рывком поднялся, подошел к окну и распахнул его настежь. Мартовский воздух ворвался в комнату, вытесняя эту вонь, привнося запах сырой земли и талого снега.  Он подставлял лицо холодному ветру, и понимал: он не просто не «перешагнул», а увяз в этой любви по горло. Максим дышал жадно, до жжения в лёгких, пытаясь выветрить не только пошлые духи, но и само ощущение того, как низко он только что попытался пасть в своей безнадежной попытке забыть ту, которую забыть невозможно.  5 марта. 20:30. Небо над головой стремительно раскрашивалось оттенками синего, фиолетового и розового. Максим смотрел ввысь, чувствуя, как в груди тугим узлом завязывается необъяснимая тревога. Она была иррациональной, как страх темноты у ребёнка, но от этого не менее значимой.  Он перевёл взгляд на ворота, надеясь увидеть там… что? Он сам не знал, что. Зрачки напряглись в тщетной попытке выхватить из темноты нечто важное. Мимолётное ощущение её присутствия. Снизу донесся залп звонкого хохота, отвлекая от сосредоточенности. Девицы, которых он только что выставил, наконец вывалились из дома на улицу. Этот хохот звучал фальшивая нота в идеальной мелодии. Оскорблённый этим звуком, Максим закрыл окно, отсекая себя от их навязчивого присутствия. Он вернулся к столу и тяжело опустился в кресло. Плечи его поникли, а на губах заиграла самобичующая усмешка. — И куда ты там «перешагнул», старый дурак… — прошептал он едва слышно. — Кого ты пытаешься обмануть? Он невольно скользнул взглядом по осиротевшему стулу, стоявшему напротив. И там, в причудливой игре света и тени, воображение сыграло с ним злую шутку: он отчетливо увидел её силуэт. фантом, сотканный из его памяти и отчаянной потребности. Максим видел её так ясно, словно она и не уходила: вот она изящно закинула ногу на ногу, вот откинула с лица выбившуюся прядь волос, вот этот тонкий изгиб шеи, вот ее губы тронула легкая улыбка. Образ был настолько осязаемым, что у него перехватило дыхание. «Пропасть невозможно перешагнуть. В ней можно только разбиться» – чеканным ритмом отозвалось в мыслях. Он подался вперёд,словно пытаясь сократить непреодолимое расстояние между ними, вглядываясь в этот мираж, рождённый его собственной тоской. На мгновение ему почудилось, что он видит глубину её изумрудных глаз, те, в которых он находил одновременно и спасение, и погибель. — Думал, что сможешь прикоснуться к другим после неё? — вслух произнёс он, удерживая её зрительный контакт, который боялся развеять, стоит хотя бы раз моргнуть.  — Я не предам тебя, Ангел… — тише, почти не дыша. И это прозвучало не как обещание, а как констатация факта. Клятва, данная ей, себе, всему живому.  Настоящее время. Максим коршуном метнулся к рации, его пальцы с ожесточением вдавили кнопку передачи: — Живо поднялись! Глаз с её машины не сводить. Адрес доложить! Выполнять! В это время за дверью кабинета Ангелина сделала свой первый шаг на свободу. Это далось ей с усилием, словно она ступала по палубе корабля в шторм. Она ощутила, как мир на мгновение потерял опору. Стоило двери захлопнуться, отсекая её от его присутствия, как предательская дрожь в коленях стала невыносимой. Ноги, ставшие ватными, подогнулись, и она едва не осела вниз, но в последний момент пальцы вцепились в поверхность стены, находя спасение в этой твердости. — Всё в порядке... — этот шепот был тихим гимном её маленькой победы. Пальцы скребли по обоям, пока она ловила ускользающее равновесие. — Ты смогла. Она прикрыла глаза, концентрируясь на ритме своего сердца, и, поймав желанное равновесие, продолжила свой путь. Это было похоже на исход – последний, мучительный маршрут по дому, который когда-то обещал стать пристанищем. Оказавшись за воротами, отрезавшими болезненное прошлое, она погрузилась в спасительную тесноту салона автомобиля Виктории. Ангелина не спешила заводить мотор. Она посмотрела на свои руки – тонкие, изящные, всё еще подрагивающие от пережитого стресса – и совершила коротко движение:  звонкий щелчок пальцами. Финал её личной вендетты. В ту же секунду в гараже, Виталя и Сергей почувствовали, как их седан ощутимо просел. Словно огромный зверь опускался на брюхо. Небольшое замешательство тут же сменилось тревогой. Не сговариваясь, они выскочили наружу.  — Твою мать! — крикнул Виталий, едва не подвернув ногу.  Четыре колеса. Четыре аккуратных, почти невидимых прокола в каждом, из которых с тихим шипением выходил воздух. — Чёрт! Она их вспорола! — крикнул Сергей, пиная ни в чём не повинное колесо. — Я за второй! — бросил Виталий, не теряя времени. Его ноги уже несли его прочь из гаража, на задний двор, к запасному внедорожнику, который всегда стоял наготове. Спустя пять минут он ввалился обратно. — И та... тоже всё... колёса в ноль... — просипел, упираясь в колени. Рация на столе Максима зашипела.  — Босс... приём... — донёсся из динамика виноватый голос Сергея. — У нас патовая ситуация. На всех машинах без исключения проколоты шины. Пока переобуем, это время… — Да блять! — рявкнул Максим. Он с силой ударил по кнопке, обрывая унизительный доклад. И вдруг его плечи затряслись в беззвучном, конвульсивном смехе. Смех человека, который признал, что его переиграли. Он привалился к столу, закрывая глаза. — Ну конечно... — пробормотал он, и в его голосе смешались ярость и невольное восхищение её предусмотрительностью. — Браво, Ангел. Ты знала, что я не дам тебе уйти просто так, да? Перестраховалась, значит...  Мысли метались в голове, отказываясь выстраиваться в хоть сколько-нибудь внятную последовательность.  Взгляд, мечущийся по кабинету, в конечном итоге зацепился за смартфон. Это был единственный мостик, связывающий его с возможностью всё исправить. Он схватил устройство, и пальцы, не с первого раза попавшие по нужным иконкам, быстро отыскали в списке контактов нужное имя. Длинные гудки издевательски растягивали время. Первый сброс. Второй. На третьем он почувствовал, как ладонь стала влажной. Четвертая попытка...  — Ну же, пожалуйста, ответь... — сорвалось с его сухих губ, пока он мерил шагами пространство. — Левин! У тебя что, заклинило?! Долго будешь терроризировать мой телефон? Прекрати, иначе я тебе заблокирую! — раздался раздавленный женский голос. — Ксю, прости, у меня... это правда срочно. Очень. — Максим выпалил это на одном дыхании, его свободная рука нервно взъерошила волосы на затылке. — Ты что, рожаешь? — съязвила она, и в её тоне послышалась привычная ирония. — Нет, я... Что?! — он на мгновение лишился дара речи, сбитый с толку этим абсурдным предположением. Его брови взлетели вверх, а лицо исказила гримаса полнейшего недоумения. — Ну раз не рожаешь, значит, подождёт! Прекрати обрывать мне линию! Перезвоню, когда освобожусь! — она явно собиралась нажать отбой. — Ксю, постой! — крикнул он, вкладывая в голос всё отчаяние. — Ты сама сказала, что я могу набрать тебя, если мне... если мне понадобится помощь. — Это… Не может подождать пару деньков? — Ксю, пожалуйста, мне нужно сейчас…  — Господи, Макс, ты как назойливая реклама посреди самого интересного момента в сериале. Всегда не вовремя. — проворчала, но он уже знал этот тон. Это было согласие. Несмотря на её слова, он не смог сдержать тёплой, искренней улыбки.  — И я тебя люблю, — произнёс так тихо и проникновенно, словно делился великой тайной. — Не подлизывайся, Левин. Не сработает, — отрезала она, хотя в голосе уже слышалась привычная усмешка. — Я от чистого сердца. Ты же знаешь. — Знаю. — Ну... так что… Приедешь? Он услышал в трубке её глубокий вздох – так вздыхают люди, которые не могут отказать тем, кто им по-настоящему дорог. — Ладно... Дай мне закончить дела. Буду через пару часиков. — Спасибо, Ксю. Я заварю тебе чай. С гибискусом, как ты любишь. — Ну прямо пятизвёздочный сервис, не меньше, — усмехнулась она и тут же оборвала себя: — Всё, не отвлекай, иначе вообще не приеду. Короткие гудки оповестили о конце разговора. Максим медленно опустил руку, глядя на погасший экран. — Спасибо... — прошептал, чувствуя, как внутри воцаряется подобие покоя.