15.

– Ладно, – ответила она, стараясь придать своему голосу спокойствие, которого на самом деле не было, – но я это делаю только потому, что ты ранен! – Опустившись на колени перед ним, она начала аккуратно расстегивать его кожанку, стараясь не задеть ни одной раны, которые, как она знала, скрывались под тканью. Ткань пиджака была мягкой, почти бархатистой на ощупь, и она невольно провела по ней пальцами.       В этот момент она отчетливо почувствовала его напряженное тело, его дыхание, которое стало более частым и глубоким. Когда она попросила его поднять руки, он вздрогнул, словно его прикоснулись к оголенному нерву. Его движения были скованными, неловкими, и он явно боролся с застрявшей в рукаве рубашкой. Это выглядело так забавно, что она не смогла сдержать тихого, немного нервного хихиканья. – Не выручишь? – пробормотал Юнги, его голос был приглушен тканью, которая на мгновение скрыла его лицо. Она осторожно протянула руку и помогла ему освободиться от рубашки, стараясь быть как можно более деликатной. И вот, наконец, его лицо снова оказалось перед ней.       Волосы растрепались еще больше, чем раньше, обрамляя лицо, которое казалось одновременно ранимым и загадочным. На его губах играла легкая, чуть ироничная улыбка. Она видела его татуировки и раньше, но сейчас, видя их целиком, так близко, была поражена их красотой и деталями.       Перед ее глазами предстали причудливые завитки, затейливые узоры, сплетение линий, которые напоминали ей древние руны или мифические существа. Чернила, будто живые, извивались на его коже, поднимаясь от запястий до самых лопаток, создавая сложный, неповторимый орнамент. Она застыла, завороженная этим зрелищем, внимательно разглядывая каждый завиток, каждый изгиб, каждую мельчайшую деталь. Казалось, они рассказывали историю, шептали тайны, которые она пока еще не могла разгадать. Она чувствовала, как ее дыхание становится все более поверхностным, как сердце бьется все сильнее. – Они… они прекрасны, – вырвалось у нее, и она тут же пожалела о своей спонтанности. Не зная, что ей делать дальше, она неуверенно попятилась назад.       Но Юнги не дразнил ее. Он лишь загадочно улыбнулся краешком губ и слегка повернулся, демонстрируя ей часть спины, где татуировка продолжала свой извилистый путь, завершаясь сложным, практически непостижимым узором. Она смотрела на него, загипнотизированная, словно завороженная змеей.       Его тело, израненное и одновременно прекрасное, лежало перед ней. Кровь, запекшаяся на глубоких ссадинах, образовала неприятные, бугристые корочки. Она осторожно, почти трепетно, провела ватным диском, смоченным антисептиком, по его коже, стараясь не причинить лишней боли. Запах спирта, резкий и едкий, заполнил комнату, смешиваясь с едва уловимым ароматом его кожи. – С этим тебе лучше в душ, – прошептала она, голос дрожал от смеси сочувствия и неконтролируемого влечения. Она боялась повредить хрупкие, едва затянувшиеся рубцы, боялась причинить ему еще больше боли. – Я сейчас приготовлю тебе чистую одежду, – сказала она, отводя взгляд от его изумительного лица. Но, несмотря на ее стремление к отвлечению, ее взгляд снова прилип к его телу. К его татуировкам, загадочным знакам, рассказывающим о тайнах его прошлого, о его жизни, о его пути. И в этот самый момент она поняла, что абсолютно потеряла контроль. Ее лицо пылало, как раскаленный уголь, щеки горели, сердце колотилось, словно птица, запертая в клетке. – Если хочешь, я могу уйти, – пролепетала она, голос задрожал от смущения и неожиданного волнения. Его улыбка, широкая и ослепительная, распространилась по лицу, как теплое солнце, растопившее лед ее страха и нерешительности. – Зачем? – спросил он, его глаза сверкающие, полные неизъяснимого удовольствия.       Он встал с кровати, его движения были медленными, осторожными, его хромота едва заметной. Он медленно подходил к двери ванной, и в тот момент, когда он отошел, она увидела его спину. Его обнаженное тело, так близко, завораживало, притягивало. Каждый мускул, каждая линия, каждый шрам рассказывал свою историю. – Со мной теперь все будет в порядке, или ты хочешь мне еще немного помочь? – спросил он, бросив на нее лукавый взгляд через плечо. – Ох! Нет-нет... – прошептала она, совершенно потеряв дар речи. И в этот момент она поняла, что их приключение только начинается.

~о0о~

      Мысль о том, что Хосок, ее Хосок, которого она знала долгие годы, мог быть лжецом, просто не укладывалась в голове. Страх, подобный ледяному уколу, пронзал ее насквозь. Внезапно в комнату вернулся Юнги.       Его торс был обнажен, волосы влажные от полотенца. Вид его заставил ее покраснеть. Черт, он даже не надел рубашку, которую она ему приготовила. Он остановился в дверях, его взгляд, пронзительный и внимательный, задержался на ней. Затем он тихо плюхнулся на другой конец дивана. – С тобой все хорошо? – спросил он, его голос был тихим, почти шепотом. Но в ее голове по-прежнему эхом раздавался ледяной голос Хосока, его пустые, выцветшие глаза, лишенные всякого эмоционального отблеска. Его слова, словно осколки льда, пронзили ее насквозь. – Не уверена, – прошептала она в ответ, чувствуя, как ком подступает к горлу. Юнги вздохнул, и тяжелое молчание повисло между ними. Время словно застыло. Она подняла голову и увидела, что Юнги смотрит в пол, погруженный в свои мысли, словно ища там ответы на вопросы, которые мучали и его самого. – Кстати, я тоже самый младший в семье, – тихо произнес он, прерывая тягостную тишину. Его голос был хриплым, словно он с трудом преодолевал какую-то внутреннюю преграду. – У меня есть два старших брата… Они были… идеальными. Настоящими мужчинами. Умными, сильными, преданными, надежными… Ты не представляешь, как я их боготворил в детстве. А сам я был… полной их противоположностью. Слабым, пугливым… Отец был ужасно разочарован. Когда ты сын босса якудзы, к тебе предъявляют особые требования, вся жизнь – это непрерывное следование жестко установленному пути. Мой путь был предопределен с самого рождения. – Он говорил медленно, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом. Его голос то стихал, то вновь набирал силу, отражая бурю эмоций, кипевшую внутри него. Он рассказывал о вечных спорах с отцом, о своей мечте о другой жизни, о своем желании избежать судьбы, уже начертанной для него. Но отец был непреклонен. – Я никогда не выбирал этого пути, – прошептал Юнги, его голос сломался. Его плечи слегка содрогнулись. – Но после того, что случилось… у меня не осталось выбора. Однажды вечером отец вернулся домой в ужасном гневе… такого я никогда не видел. Он ничего не объяснил, но вскоре я сам все узнал… Следующей ночью… я обнаружил его тело… на пороге нашего дома… рядом с телами моих братьев… Юнги замолчал, его слова застыли в воздухе, словно каменные глыбы. Он не смог продолжить рассказ. Его лицо побелело, губы сжались в тонкую линию.       Тишина сгустилась, став еще более тяжелой и давящей. Она смотрела на него, на его трясущиеся плечи, и понимала, что тот ужас, который он испытал, был неизмеримо сильнее всего, что она могла себе представить. Его глаза были наполнены глубокой болью и отчаянием, и в них отражалась тень неизбежной судьбы, от которой он никогда не сможет убежать. Она протянула руку и легко коснулась его руки. Его кожа была холодной, словно лед. Его жизнь, его история, была историей бесконечного страха, болезненных воспоминаний и невыносимой боли. – Вот что случается, когда попадаешь к мэру в немилость. Он не только наказывает. Он уничтожает тебя. – Я потерял все в тот день. И именно тогда я поклялся отплатить этому ублюдку за все, что он сделал с моей семьей. Йонака, ради твоего же блага, остановись, – просил он, его голос был полон беспокойства, словно он пытался удержать ее от падения в бездну. – Не лезь в это. Но как она могла остановиться? Как могла забыть о клятве, данной в тот страшный день, когда ее мир рухнул? Сколько людей уже пытались отговорить ее, указать на безнадежность ее предприятия. Но слова Юнги… они ранили особенно сильно. Потому что он, как никто другой, должен был понять ее мотив, ее непреодолимый порыв к справедливости, к мести. – Прости, Юнги, – прошептала она, голос дрожал от накатывающих эмоций. – Но я не могу. Я просто не могу. И в следующее мгновение всё произошло слишком быстро.       Она почувствовала, как ее опрокидывают на диван, словно выкачивая из легких весь воздух. Мир вокруг нее потемнел, сжался до размеров узкой щели между страхом и отчаянием. Юнги стоял над ней, его фигура нависла, словно тень, заслоняя всё светлое. Его руки, сильные и властные, сжимали ее запястья. Гнев искажал его лицо, придавая ему жестокость, которую она никогда не видела раньше. – Ты что, слепая?! – рявкнул он, его голос раскатился по комнате, подобно грому. – Не видишь, что происходит вокруг?! Наивно полагаешь, что способна противостоять этому? Если ты даже со мной не можешь справиться, что ты сделаешь против всей этой гигантской преступной системы?!       Его слова обрушились на нее лавиной, глуша все ее мысли, заставляя сердце биться в бешеном ритме. Он кричал, пытаясь достучаться до ее разума, убедить ее в безнадежности ее предприятия. Его голос, сначала наполненный гневом, постепенно смягчался, перетекая в отчаяние и мольбу. – Я не хочу, чтобы это повторилось, – прошептал он, голос уже почти неслышен, словно он борется со слезами. – Не хочу видеть, как ты страдаешь, понимаешь? Ты не заслуживаешь быть втянутой в эту грязь, в эту бездонную трясину. И тогда она увидела слезу, блестящую, мерцающую каплю, которая медленно скатилась по его щеке и упала на ее.       В его глазах она увидела отчаянную мольбу, и ещё что-то… что-то, что заставило ее забыть обо всём, о мести, о мэре, обо всём, кроме его боли. – Ты так долго был один… Но ведь все может быть совсем по-другому. Лучше... – Его тело вздрогнуло.       От переизбытка эмоций ее сердце казалось ей пульсирующим горячим комком. Кончики его ресниц дразнили ее чувствительную кожу. – Я тоже думала, что одна во всем мире, но это не так. Полагаю, мы прекрасно друг друга понимаем. Тебе не нужно прятаться от меня за колючим фасадом… Я вижу тебя насквозь, Юнги. Ты хороший, добрый и чуткий. Ты невероятно сильный, раз тебе удалось выжить.       Она прижимала его к себе еще крепче, надеясь, что ее слова дойдут до него и принесут хоть какое-то утешение. Вскоре она ощутила на своем плече горячую влагу. Молча, она обеими руками стискивала Юнги в своих объятиях, позволяя ему хотя бы на секунду спрятаться от всех невзгод жизни. – Ты хороший, добрый и чуткий. Ты невероятно сильный, раз тебе удалось выжить. – Она прижимала его к себе еще крепче, надеясь, что ее слова дойдут до него и принесут хоть какое-то утешение.       Вскоре она ощутила на своем плече горячую влагу. Молча, она обеими руками стискивала Юнги в своих объятиях, позволяя ему хотя бы на секунду спрятаться от всех невзгод жизни. Это был долгий и тяжелый день, его раны, должно быть, так же сильно болели. Она поражалась тому, что у него все еще есть силы нависать над ней.       Они оставались в таком положении так долго, что ее веки начали ощущаться тяжелыми, словно на них легли камни усталости.       Внезапно Юнги начал шевелиться. Она открыла глаза и увидела, как он поднимается с дивана. С тяжелым вздохом он оперся на ручку дивана, словно искал опору в этом мире, полном эмоций. Она тоже попыталась немного шевельнуться, чтобы встать, оставаясь при этом близко к нему, словно не хотела терять эту связь. – Как ты себя чувствуешь? – спросила она, стараясь вложить в голос немного тепла и поддержки. Юнги моргнул, и его лицо выдавало всю ту безмерную усталость, которую он пытался скрыть. – Будто меня окутывает множество эмоций и мыслей одновременно, – ответил он, и ее губы невольно растянулись в крошечной улыбке, ведь она понимала его состояние лучше, чем кто-либо другой. – То, что ты сказала, очень много для меня значит, – произнес он, и она чувствовала, как его слова проникали в нее, вызывая тепло и нежность. – Я никогда никому не рассказывал о своей семье, о своем прошлом. В моем бизнесе, где приходится носить жесткое лицо, долго не протянешь. Но, несмотря на это, я все равно думаю, что это не так уж и плохо – открываться кому-то, – добавил он, вытягивая ногу и легонько задевая ее. Когда она подняла на него глаза, он улыбнулся, но его улыбка казалась слабой и хрупкой, как будто могла исчезнуть в любой момент. – Я имею в виду, тебе больше не нужно быть одному, – сказала она, стараясь донести до него всю серьезность своих слов. В этот момент выражение лица Юнги не изменилось, но в его глазах зажегся яркий свет, который придавал ему сил. – Да. Я верю тебе, – ответил он, и в комнате снова воцарилась тишина, наполненная пониманием и поддержкой. Она использовала эту появившуюся паузу, чтобы встать и налить им воды. Идя на кухню, она чувствовала, как все события сегодняшнего дня начинают настигать ее, словно сдавливая голову тугим обручем.       Она стояла на своей маленькой кухне и залпом осушила целый стакан, ощущая, как вода освежает ее изнутри. Затем, собравшись с мыслями, она снова налила воду в стакан и пошла обратно в гостиную, готовая продолжить разговор, который, казалось, становился все более глубоким и важным для них обоих.       Тишина в комнате давила. Юнги сидел на диване, словно статуя, не шелохнувшись. Только когда она приблизилась, его голова резко поднялась, и его взгляд, тяжелый и пронзительный, словно стальные иглы, вонзился в нее. Его слова, прозвучавшие совсем недавно, отдавались эхом в ее памяти, вместе со всеми последующими событиями. И несмотря ни на что, ее решение оставалось непоколебимым.       Она повторила свои слова, стараясь, чтобы ее голос звучал твердо, несмотря на дрожь в руках: – Мне так жаль, что все это произошло в твоей жизни. Но, поверь, я не могу сдаться, я не прекращу бороться. Не только ради Тэхёна, но и ради тебя, Юнги.       Он сидел неподвижно, его лицо, обычно такое выразительное, оставалось непроницаемым, словно каменная маска. Его взгляд, холодный и нечитаемый, будто прожигал ее насквозь. Но затем, в этой непроницаемой стенке появилась микроскопическая трещина. Сначала это было почти незаметно, легкое изменение в оттенке его глаз, но она уловила его – холод, резкий, пронзительный, словно ледяная проволока, постепенно затмевал его радужку. Его тело напряглось, мышцы сжались.       Он встал и с резким, неконтролируемым движением схватил ее руку, дернув так сильно, что она вскрикнула от боли. Стакан с водой, который она держала в руке, вылетел из ее пальцев и рассыпался на сотни осколков, усыпав пол блестящим стеклянным дождем. В его глазах, прежде тусклых от боли и усталости, теперь бушевала ярость – багровый, кипящий океан гнева. Все следы былой ранимости исчезли, сменившись неистовой бурей эмоций.       Его голос, холодный и жестокий, пронзил тишину: – Тебе жить надоело? Что ж, тогда я не буду тебя останавливать. Вперед! Только знай, я не буду за тобой присматривать. – Он отпустил ее руку, бросив её, как ненужную вещь, и направился к двери. Его рука уже коснулась холодной металлической ручки, но он остановился, медленно повернув голову и бросив на нее один последний взгляд, наполненный горькой иронией. – Делай что хочешь, Йонака, – прошипел он и вышел, оставив ее одну среди осколков разбитого стекла и ощущения его призрачного прикосновения, которое все еще казалось настолько реальным, что она чувствовала, как прохладная вода с ее рук стекает на пол, растекаясь по нему, точно отражая ее расколотые на части чувства. В воздухе осталась тяжелая, невыносимая тишина, прерываемая лишь тихим шелестом стекла под ее босыми ногами.