17.

– Чонгук! – вырвался из ее рта крик, полный ужаса и отчаяния.       Ее взгляд метнулся по кафе, ища хоть какое-то оружие. В руке Йонаки оказалась большая тяжелая кофейная кружка. Это был не меч, не пистолет, но это все что у нее было.       Удар пришелся точно в голову. Раздался глухой звук, пронзительный крик боли, а затем грохот падающего тела. Кружка разбилась о его череп, осколки керамики разлетелись по полу, а он рухнул, закрывая лицо окровавленной рукой.       Рука занемела от шока. Мысли мгновенно переключились на Чонгука. Его фигура, окруженная яростной толпой, выглядела одиноким маяком среди бушующего шторма. Он отбивался с отчаянной храбростью, но Йонака видела, как усталость накапливается в его напряженных мышцах, как каждый удар отнимает силы.       Выход был заблокирован, словно единственная надежда захлопнулась в стальном замке. Оставалс лишь призрачный шанс на счастливый случай, на какое-то невероятное стечение обстоятельств, которые позволили бы им выбраться отсюда живыми. – Чонгук! – ее крик прорезал воздух, едва слышный над грохотом борьбы.       Чонгук, словно дикий зверь, защищая их, рычал, отбиваясь от наваливающейся толпы мужчин. Йонака, ошеломленная, отлетела к дверному проёму, оглушенная собственным сердцебиением, которое отдавалось гулом в ушах. Крики Чонгука – единственное, что она слышала сквозь вой в ушах, его отчаянный крик о помощи, затерявшийся в нарастающем хаосе.       Внезапно чьи-то грубые руки сжали ее талию, с силой притягивая к себе. Йонака отчаянно вырывалась, пиналась, пыталась укусить, но хватка только усиливалась. Дверь удалялась, становилась все дальше и дальше, а она осталась пленницей в чужих руках. – Чонгук! – это было все, что она смогла выкрикнуть, прежде чем ей грубо заткнули рот.       Бесполезно. Йонака отчаянно боролась, каждая клеточка ее тела кричала о свободе, о желании вырваться из этого железного кольца. Но ее взгляд упал на Чонгука. Несколько здоровенных громил навалились на него, и тяжелый удар отправил его в нокаут. Несмотря на зажатый рот, Йонака кричала, издавая нечленораздельные звуки, отражающие ее ужас. И тут она почувствовала сильный удар по затылку.       Мир погрузился во тьму. Тупая, ноющая боль пронзила ее голову, оставляя после себя лишь пустоту. Прошла минута, может быть, две, прежде чем девушка смогла осознать, что происходит. Боль медленно отступала, уступая место ужасающей реальности ее положения. Йонака находилась в плену. Лихорадочно осматриваясь, она поняла, что окон в комнате нет, только одна единственная грязная лампа под низким потолком тускло освещала это убогое помещение. Но что было ещё хуже – ее руки и ноги были связаны.       Ужас охватил Йонаку с новой силой. Полная безнадежность, отчаяние и невыносимая боль – вот что осталось от того, что еще недавно было жизнью, полной любви и надежды. Теперь остались только тьма и неизвестность того, что ждет ее впереди. Эта неопределенность казалась намного страшнее самой боли.       Йонака была одна, совершенно одна в этой темной душной комнате, лишенная всякой надежды на спасение. Каждый звук, каждый шуршащий лист бумаги приводил ее в ужас. В ее сознании вновь и вновь прокручивались события последних минут, и девушка вновь и вновь испытывала этот ужас падения в бездну. И она знала, что должна быть сильной, чтобы выжить.       Комната погрузилась в полумрак, освещаемая лишь скудным светом, пробивающимся из-за занавесок. Сначала взгляд Йонаки зацепился за две огромные расплывчатые тени, которые, казалось, простирались до самого потолка, напоминая призрачных гигантов, готовых вот-вот сойти с небес. Они казались неподвижными зловещими силуэтами, наполняя ее необъяснимым ужасом. Затем из глубины комнаты, словно из чрева тьмы, выступили две фигуры. Ее сердце подскочило в груди. Глаза расширились, словно от неожиданности Йонака увидела нечто ужасающее и невероятное.       Мэр - его лицо, искаженное гримасой, напоминающей злобную маску, вырезанную грубой рукой неведомого скульптора, - стоял перед ней. Его выражение лица было настолько отталкивающим, настолько злым, что Йонака почувствовала, как холодный ужас пронизывает ее насквозь. Это был оскал не человека, а хищного зверя, готового разорвать свою жертву. Он был воплощением зла, его глаза горели ненавистью, и девушка невольно отшатнулась от него, словно от смертельно опасного хищника. Его взгляд был направлен в сторону темного угла комнаты, словно он искал кого-то, кто скрывался там.       Его голос, прозвучавший в тишине комнаты, был резким и беспощадным: – Ну и чего ради ты там прячешься? Выходи! – в этот момент время словно остановилось.       Мир вокруг замер, все звуки стихли, оставив лишь стук собственного сердца Йонаки, отбивающего тревожный ритм в ее груди. Из темноты медленно, как призрак, вышел Хосок. Его голова была опущена, девушка не могла разглядеть его лица, но даже несколько видимых фрагментов его фигуры, его напряженная поза говорили сами за себя. Его движения были резкими, угловатыми, словно он был изломан внутренними противоречиями, борющимися внутри него.       В тот же миг Йонаку захлестнул бурный поток эмоций, словно ураган, смявший все на своём пути. Страх острый, пронзительный, как лезвие ножа, смешался со жгучим гневом, с растерянностью, с каким-то недоумением и даже с капелькой неожиданного облегчения. Все эти чувства сражались в ее душе, борясь за господство. Его отец, мэр, ни разу не взглянул на нее. С тех пор как Йонака вернулась в кафе с Юнги прошлой ночью, он игнорировал ее, относился к ней как к невидимке, как к воздуху. Это было невыносимо. – Я… я не могу этого принять, – прошептала Йонака, голос ее дрожал, словно листок на ветру. Чувства внутри нее кипели, готовые выплеснуться наружу. – Это всё было гнусной ложью? Все наши годы вместе? Что, все остальные были правы на твой счёт? – слова вырывались из ее груди, отравленные ядом боли и разочарования.       Страх, холодный и цепкий, сжимал Йонаку в своих ледяных объятиях. Невыносимо было видеть Хосока таким безучастным, таким равнодушным. Это разрывало ее сердце на миллионы кусочков. Любая реакция, любое проявление чувств были бы лучше этого невыносимого молчания. Поэтому девушка выплескивала свои слова, словно отравленные стрелы, нацеленные в его неподвижную фигуру. – Я доверяла тебе. Полагаю, это делает меня невероятно глупой, – продолжала Йонака, впиваясь взглядом в его опущенную голову в надежде, что он заметит гнев и ярость, раздирающие ее на части.       Мэр, тем временем, всем своим видом выражал отвращение. Ещё раз бросив на нее быстрый пронизывающий взгляд, он повернулся к Хосоку. – Пора, сын, – сказал он холодным, бесчувственным голосом. – Х-Хосок… Что… Я не понимаю… – ее горло сдавил смертельный ужас.       Слова не покидали ее губ, когда Йонака увидела, как Хосок поднял руку с пистолетом и нацелил его прямо на нее. Его глаза были пусты и безжизненны. От парня, которого Йонака когда-то знала, который столько лет заботился о ней и помогал, не осталось и следа.       Прямо сейчас она была для него никем, абсолютно чужим человеком. Пистолет в его руке ни разу не дрогнул. Хосок уверенно сжимал его. В свете всего этого Йонаку охватила тоскливая обреченность. – Вот так… Это все, чего я когда-либо хотел для тебя! – ликование в голосе мэра вызвало приступ тошноты, эта жажда уничтожения была отвратительна. – Ну давай. Сделай это, сын!       Холодный пот покрыл ее кожу. Руки и ноги, скованные прочными веревками, не давали и шанса на движение. Йонака была привязана к стулу, ее взгляд прикован к лицу Хосока, бесстрастному, как маска смерти. В воздухе витал запах страха и предвкушения, словно незримое присутствие кошмарного сна. Девушка слышала злорадный шепот мэра, его слова проникали сквозь пелену ужаса, но она не могла разобрать их отчетливо – лишь зловещее мурлыканье, предвещающее беду.       Ее Хосок, ее любимый Хосок, стоял перед ней, неподвижный, как статуя, с пистолетом, направленным на нее. Его фигура, вытянутая и напряженная, казалась нереально четкой на фоне размытого ужаса вокруг. Горло сдавило, дыхание стало прерывистым, и Йонака, словно загипнотизированная, не могла даже пошевелиться. Но в его глазах, в этих обычно холодных, безмятежных глазах, она заметила что-то странное, мелькнувшее, словно искра надежды в кромешной тьме.       Быстрый, почти невидимый спазм век, и на мгновение его взгляд потемнел. Или ей это показалось? Когда Хосок снова открыл глаза, в них уже не было холодного безразличия. Маска хладнокровия треснула, и через эти трещины пробивался живой пульсирующий свет.       Это был ее Хосок, ее настоящий Хосок, скрывавшийся за этим ледяным панцирем. Сердце сделало резкий скачок, надежда, сладкая и горькая, пронзила ее жилы. И в этот момент, в этот запоминающийся миг, он резко повернулся, направив пистолет не на нее, а на мэра. Ублюдок мэр, его ухмылка замерла на лице. На его жирном самодовольном лице появилось недоумение, быстро сменяющееся дикой яростью. – Ты свихнулся?! – проревел он, его голос треснул от нескрываемого гнева. – Ты что творишь?! – но Хосок оставался невозмутим.       Его хриплый, но уверенный голос раздался в тишине комнаты: – А ты прав, отец. Я должен избавиться от своего прошлого. Нашего прошлого, – он медленно отступал, спиной к ней, пистолет не спускал с мэра ни на секунду. Его движения были уверенными, расчетливыми.       Наконец, он остановился рядом с Йонакой. Раздался четкий щелчок складного ножа, перерезающего веревки. Свобода! Но эту свободу отмечал торопливый топот шагов – приспешники мэра были близко. Они были в ловушке, но теперь у них был шанс. Теперь они вместе.       Хосок, неподвижно держа прицел, выпрямился, его фигура напряглась как струна натянутого лука. Йонака, напротив, оставалась прикованной к земле, словно окаменевшая. Хотя ее конечности были свободны, тело отказывалось слушаться, силы покинули ее. Голова пульсировала, глухая боль распирала висок, зрение оставалось мутным, неясным. Мир вокруг казался расплывчатым, как масляная картина.       Внезапно шаги за ее спиной стихли. С напряжением повернув голову, девушка увидела группу мужчин, застывших в оцепенении, их лица выражали смесь шока и недоверия. Они словно окаменели, не в силах поверить собственным глазам.       Глубокий, наполненный стальной решимостью голос Хосока прорезал тишину: – Если вы попробуете мне помешать, я без колебаний застрелю его, – в его словах звучала не просто угроза, а ледяной расчет, такой же, какой он демонстрировал и своему отцу во время недавней напряженной сцены.       Не отрывая взгляда от оцепеневших охранников, он протянул Йонаке руку, помогая подняться. Его прикосновение было неожиданно нежным, контрастируя с жестокостью ситуации. – Давай же, Йонака, нам пора, – прошептал Хосок, его голос звучал мягко, но с твердой решимостью. Ее ноги, онемевшие от тугих веревок, подкосились.       Йонака пошатнулась, споткнувшись как неопытный жеребенок, делающий свои первые шаги. Рука Хосока нежно обхватила ее талию, поддерживая, не давая упасть. Они двинулись к мэру, его фигура, застывшая в немом гневе и неверии, была видна в нескольких метрах. Его лицо, искаженное яростью, было словно застывшей маской, в глазах бушевала буря эмоций. Он следил за ними, его взгляд – ледяной, пронзительный, словно острый клинок.       По мере того как они приближались к выходу, Йонака ощутила прилив неожиданной силы. Слабость в ногах отступила, тело стало более послушным. Заметив это, Хосок осторожно убрал руку.       Перед тем как толкнуть скрытую в тени небольшую дверь, он наклонился к ней, его голос, приглушенный шепотом, зазвучал совсем близко: – Сейчас мы будем бежать, что есть мочи. Я знаю, как выбраться. Ты веришь мне? – этот вопрос застал Йонаку врасплох.       Она никогда не думала, что окажется в ситуации, где ей придется ответить на что-то подобное. Но в данный момент, в этой напряженной атмосфере, у девушки не было другого выбора. Перед ее глазами пронеслись все события последних часов, все риски, которые они уже приняли. И ее взгляд упал на решительный профиль Хосока, на его твердое лицо. – Да, – прошептала Йонака в ответ, стараясь, чтобы ее голос не дрогнул.       В тусклом свете коридора она заметила что-то странное в его глазах – какой-то невероятный блеск, смесь возбуждения и решимости. Это был взгляд человека, готового к чему угодно. Возбуждение, смешанное с решительной уверенностью. – Это все, что я хотел услышать, – прошептал Хосок, его пальцы на мгновение коснулись Йонаки, затем он отстранился.       И в этот миг, перед тем как они выскочили наружу, она поняла, что доверяет ему, как никому другому. Доверяет своей жизнью, своим будущим, всем. Это было решение, принятое инстинктивно, на грани жизни и смерти, решение, которое могло изменить все.