18.

      Благодарность к Хосоку переполняла Йонаку. Этот лабиринт, в котором они оказались, казался бесконечным запутанным клубком узких проходов и тупиков. Каждый поворот сулил новую опасность, каждый звук заставлял сердце биться чаще. Она твердо решила не оглядываться назад, фокусируясь только на выживании. Однако глухие, злобные крики, доносившиеся из глубины лабиринта, вселяли ледяной ужас. Страх, подобный холодному липкому щупальцу, старался опутать ее мысли, парализовать волю. Каждый шаг казался вечностью.       Хосок, ее единственный проводник в этом кошмарном месте, постоянно подбадривал ее, его голос, хриплый от напряжения, звучал как тонкая ниточка надежды в бездне отчаяния: – Почти выбрались, Йонака. У тебя получится, – его слова были словно глоток воздуха в безвоздушном пространстве.       Бег казался нескончаемым. Казалось, они бежали целую вечность, минуты растянулись в бесконечные часы, а каждый вдох сгорал в легких, словно пламя в печи. И вот, наконец, она — дверь. Спасительная дверь, обещающая выход из этого ужаса. Хосок, напрягая все силы, с трудом отодвинул тяжелую, словно свинцовую, дверь. И тогда… Тогда их ослепило солнце.       Ослепительно яркий, огромный диск солнца, прорезающий мрак, словно божественное чудо. Йонака прикрыла глаза, щурясь от резкого света, но улыбка сама собой растянулась на ее лице. Это ощущение было сродни тому, когда после долгого пребывания под водой вновь вдыхаешь свежий воздух, чувствуешь, как легкие наполняются живительной силой, а тело оживает.       Но их бег не остановился. Хосок продолжал вести ее сквозь лабиринт улиц, избегая людей, избегая опасности. Они петляли между зданиями, минуя темные переулки и глухие дворы, пока наконец не остановились в небольшом затененном переулке. Ее ноги подкосились, и Йонака рухнула на колени, упираясь ладонями в холодную неровную поверхность тротуарной плитки. Боль в ладонях была нестерпима, но она её даже не чувствовала. Усталость сокрушала девушку, голова кружилась, накатывала тошнота.       Когда она повернула голову, то увидела Хосока. Он стоял, прислонившись спиной к кирпичной стене, дыхание его было прерывистым, грудь поднималась и опускалась с трудом, а его глаза, полные усталости и беспокойства, были направлены прямо на нее. Йонака хотела подползти к нему, но ее силы иссякли, она была прикована к земле усталостью.       Заметив её состояние, Хосок опустился на землю. И в следующую секунду Йонака очутилась в его крепких объятиях. Он прижал ее к себе очень крепко, уткнувшись лицом в ее шею и глубоко дыша. Его голос был тихим, хрипловатым от пережитого стресса, но в нем звучали такая нежность и облегчение, что все страхи Йонаки и усталость исчезли вмиг. — Как же я рад, что ты в безопасности, — прошептал Хосок, голос его дрожал. — Я надеялся, что они не тронут тебя. Надеялся, что оставят, наконец, в покое после того, как я пошёл с ними… Но зная моего отца… — его голос сорвался на полуслове, а тяжелый вздох пронесся сквозь его слова.       Мурашки пробежали по ее шее. Хосок качал головой, словно пытался избавиться от тягостных мыслей. Йонака прижалась к нему ещё сильнее, понимая, что его радость смешалась с глубоким страхом и испытаниями, через которые он прошел, чтобы защитить ее. Его объятия были безопасной гаванью, тихим оазисом посреди бушующего шторма. И Йонака знала, что она в безопасности, пока он рядом. — Прости, — прошептал Хосок, голос его был едва слышен, словно опасался спугнуть хрупкое спокойствие, царившее между ними. — Мне не стоило так резко, так внезапно прикасаться к тебе. Я понимаю, если сейчас тебе некомфортно рядом со мной, — его слова простые и искренние пронзили ее до глубины души.       Сердце Йонаки сжалось от боли, но и от облегчения одновременно. Эти слова были правдивы лишь отчасти, но эта частица правды была невероятно важна. Ужас того вечера, воспоминания о котором до сих пор преследовали ее, словно призраки, всплывали перед глазами с пугающей ясностью: темная душноватая комната, холодный блеск металла пистолета, направленного на нее, ледяной взгляд Хосока… и резкая, пронзительная боль, до сих пор отдававшаяся пульсирующей, ноющей тяжестью в висках. — Спасибо тебе, Хосок, — прошептала девушка, голос ее был хриплым от нахлынувших эмоций. — Я знала, что ты не оставишь меня навсегда.       Они сидели, прижавшись друг к другу, под ярким, лазурным небом. Шум города, словно далекий гул, проникал сквозь их чувства, постепенно возвращая их к реальности. Хосок, улыбаясь теплой успокаивающей улыбкой, той самой улыбкой, которая когда-то заставляла ее сердце биться быстрее, держал ее руку в своей. Йонака ответила ему улыбкой, хоть и дрожащей от переизбытка эмоций. Их учащенное дыхание постепенно нормализовалось, руки и ноги перестали дрожать, как осиновый лист, а сердца казалось, уже не рвались из груди. Хосок слегка сдвинулся, словно собираясь что-то сказать, и его плечи опустились будто под тяжестью невысказанных слов. — Йонака… мне так жаль, — прошептал он, его голос был полон боли и раскаяния. — Я никогда не хотел вовлекать тебя во всё это. Я надеялся, что ты никогда не столкнешься с этой темной стороной моей жизни, с этой частью моего мира, которую я так тщательно скрывал от всех. — Ты мог бы рассказать мне всё, — сказала она, голос ее звучал тихо, но уверенно. — Я даже представить себе не могу, как сложно и мучительно больно тебе было все время носить это в себе, хранить этот секрет. Теперь я понимаю, почему ты всегда был так беспокоен, так напряжен. Почему твоя улыбка часто была такой натянутой, почему ты избегал близкого общения, прятался за маской беззаботности.       Хосок вздохнул, проводя рукой по волосам, словно пытаясь собрать разрозненные мысли. — Я смертельно устал, — признался он, голос его дрогнул. — Я считал, что делаю всё, чтобы защитить тебя, но, возможно, я пытался защитить и себя. Годами я изо всех сил старался держаться подальше от своего отца, от его влияния. Я не хотел иметь с ним ничего общего, не хотел, чтобы тень его имени ложилась на меня, омрачала мою жизнь. Его поступки, его ужасные, чудовищные поступки, до сих пор преследуют меня в кошмарах. Они словно выжгли на моей душе страшную незаживающую рану. И эта рана кровоточила, отравляя все сферы моей жизни. Я хотел убежать, исчезнуть, стереть его из памяти, словно он никогда не существовал.       Йонака медленно протянула руку и сжала его ладонь в своей, пытаясь передать Хосоку всю свою поддержку, все свое сочувствие, всю свою безграничную любовь. — Когда я уехал в университет, я начал отдаляться от него ещё сильнее, — продолжал Хосок, голос его звучал тихо, словно он бормотал молитву. — Я жаждал начать всё с чистого листа, оставить это прошлое позади, перечеркнуть то, кем я был, кем он сделал меня… избавиться от тени его имени… Но избавиться от тени своей собственной вины оказалось куда сложнее. Я хотел верить, что смог бы спасти себя от его влияния, но всё это время чувствовал, как он тянет меня назад, как он отравляет мои мысли, мои чувства, всю мою жизнь... — Тэхён тогда только начал учиться в академии, и мы сразу же, буквально в первые дни, и подружились. В конце концов я стал доверять ему настолько, что решил рассказать правду о своей семье. Даже в юные годы у Тэхёна было обостренное чувство справедливости. Но он всегда поддерживал меня, несмотря на ужасную правду… Именно его сила и помогла мне, сподвигла выступить против своего отца. Мы начали работать над преступлениями мэра, собирали доказательную базу. К этому моменту Тэхён уже добился значительных результатов в академии. Он вот-вот должен был стать полноценным детективом и поступить на службу, и мы решили немного подождать.       Хосок прервался, чтобы сделать глубокий вдох. Его глаза остекленели, словно он погрузился в омут воспоминаний. — Прошло несколько лет. Тэхён наконец-то стал детективом, поистине профессионалом своего дела. Я всегда знал, что так и будет. Но кому-то стало известно, что он ведет расследование в отношении мэра. И затем совершенно внезапно он… исчез. Я очень испугался. Боялся, что мой отец прознает о моем участии во всем этом, или, что еще хуже, начнет преследовать членов семьи Тэхёна. Поэтому я бросил все и уехал, пропал со всех радаров. Но только после того, как убедился, что тебе ничего не будет угрожать, Йонака.       Голова Хосока упиралась в колени, а руки обхватили ноги, словно он пытался спрятаться от того, что говорит. — Наверняка ты считаешь меня жалким трусом, – прошептал он, голос его был едва слышен, словно из глубины безнадежности. – Убежать, когда мы были так близки… Но кто я без Тэхёна? Что я мог сделать один? А потом ты сказала, что нашла зацепку… Я испугался до смерти. Испугался, что тебя постигнет та же участь, что и его… И это почти случилось… — глубокая давящая тишина повисла в воздухе.       Хосок молчал, его лицо все еще было скрыто, закаменевшее от боли и раскаяния. Он испытывал невыносимые мучения от осознания своего бегства, от осознания того, что оставил друга на произвол судьбы. Его слова были пропитаны отчаянием, горьким сожалением и беспредельной любовью к другу, которого он потерял. Этот эпизод жизни Хосока стал неизгладимым шрамом на его душе, постоянным напоминанием о цене нерешительности и страха перед могуществом зла. — Нет, ты абсолютно не трус. Ты сделал всё, что было в твоих силах, и этого более чем достаточно. Представь себе: пойти против своей собственной семьи, противостоять устоявшимся годами традициям и связям... Это требует невероятной силы воли, колоссального мужества, которое далеко не каждый способен проявить.       Йонака говорила это совершенно искренне, без капли преувеличения. — Ты был моей опорой, моей скалой, когда я потеряла Тэхёна. Твоя поддержка, твоя помощь – это то, что подарило мне новую жизнь, помогло мне подняться с колен, когда казалось, что надежды больше нет. Поэтому даже и не думай о том, чтобы называть себя трусом. Всё, что ты делал для меня, – это не просто храбрость, это настоящий героизм, бесстрашие перед лицом невзгод.       Йонака легко толкнула Хосока коленом, пытаясь хоть немного развеять тяжелую атмосферу, придать их словам немного легкости, прогнать ту гнетущую тишину, которая висела между ними. И наконец, он поднял голову. Хотя следы угрызений совести и стыда все еще проступали на его губах тонкой, едва заметной линией, в его глазах она увидела что-то новое – тепло, проблеск надежды, жизнь, которая словно пробивалась сквозь слой печали. Он некоторое время молчал, просто смотрел на нее. Его взгляд был проницательным, всевидящим, будто он читал ее самые сокровенные мысли, проникал в самую глубину ее души, в самые потаенные уголки ее сердца. — Ты… ты сейчас так сильно напоминаешь мне Тэхёна, – прошептала Йонака, пораженная этим внезапным осознанием. – И я имею в виду не только внешнее сходство. В тебе живет его дух, его принципы, его непоколебимая вера в справедливость.       Ее охватило какое-то непонятное чувство – смесь удивления, восторга, нежности и грусти одновременно. Она не могла точно определить, что именно чувствует, её сердце колотилось так сильно, что она чувствовала, как оно бьётся в груди. — Вчера… вчера, когда я увидел, как эти люди угрожают тебе, что-то внутри меня оборвалось, – признался Хосок, его голос был тихим, но полным решимости. – В ту секунду я понял, что должен положить этому конец. Они оказались в этом кафе из-за меня, и было бы несправедливо оставаться в стороне. Я должен был навести порядок, восстановить справедливость, защитить тебя.       Йонака не могла отвести взгляда от его огромных, таких ранимых глаз. Его обычно спокойное приветливое лицо было омрачено тревогой, на лбу проступали мелкие морщинки, выдававшие внутреннее напряжение. — Много лет я не виделся со своим отцом, – продолжал Хосок, голос его чуть дрогнул. – Но я чувствовал, что пришло время. Я знал, что это единственный способ исправить все, что произошло, поставить точку в этой затянувшейся истории. Решимость, которую я уже успел похоронить глубоко в душе, вспыхнула с новой силой, словно пламя, которое долго тлело, а теперь разгорелось ярким огнём. Йонака, за это я должен благодарить только тебя. После долгих лет бегства от себя самого, от своего прошлого, от своего отца, именно ты, твой свет, твой внутренний огонь дали мне силы и мужество наконец-то встретиться с ним лицом к лицу, взглянуть правде в глаза. Ты помогла мне преодолеть этот страх, который сковывал меня годами. Ты, как и Тэхён, все эти годы… ты была моим маяком, моей путеводной звездой в этом мраке. Ты помогла мне найти в себе силы, чтобы не только выжить, но и жить достойно, бороться за справедливость и за тех, кого я люблю. И я никогда не забуду твою поддержку, твою веру в меня.       Вдруг Хосок протянул к ней руку и невыносимо нежно коснулся ее щеки, наклоняясь вперед. Его глаза пронзили Йонаку, и она почувствовала, как тепло его кожи опалило жаром и заставило покалывать ее покрасневшую щеку. — Больше никаких бесцельных скитаний во мраке. Теперь я знаю, что выбрать, — Йонака прижалась лицом к его ладони. Огромная волна облегчения и радости охватила ее, когда она увидела в нем эту вновь обретенную страсть и жажду все изменить. — Видишь, Хосок, ты сам пришел к этим выводам. Может, я тебе и помогла, но в итоге ты все сделал сам, — Хосок на мгновение прикрыл глаза, а когда вновь распахнул их, его взгляд пылал беспрекословной уверенностью. — Тэхён чрезвычайно сильно гордился бы своей маленькой сестренкой. Ты его живая копия, воплощаешь все его лучшие качества и даже больше.       Теперь пришла очередь Йонаки закрывать глаза. Ее веки тяжелели от подступающих слез. Рука Хосока все еще была прижата к ее щеке, и она чувствовала, как его большой палец тянется, чтобы стереть соленую влагу.       Открыв глаза, она сразу столкнулась с таким же тревожно-потрясенным лицом Хосока. Его глаза мягко сияли, а на губах, словно первый подснежник в лесу, расцвела легкая улыбка. — Спасибо тебе, Хосок. Думаю, Тэхён тоже гордился бы тобой, — в этом Йонака была уверена на сто процентов. Они сидели в неловком и тягостном молчании, не сводя друг с друга глаз. — Ты когда-нибудь сможешь простить меня? — его вопрос разбил тяжелое стекло тишины, и ответ быстро сорвался с ее губ. — Уже простила.       У него в глазах было такое неимоверное облегчение, и оно было так ярко, что Йонаке показалось, будто она может ослепнуть. Вместо этого она постаралась улыбнуться Хосоку своей самой лучезарной улыбкой и нежно сжала его руку.       Быть с ним рядом… Словно все пазлы встали на свои места. Вдруг сквозь шум городской тишины прорвался звук приближающихся шагов. Она вздрогнула, Хосок тоже ощутимо напрягся. Они поднялись на ноги и попытались привести себя в полную готовность. Если придется — они будут бежать.       Хосок потянулся к своему поясу, и она вспомнила, что у него остался пистолет, который ему дал мэр. Он крепко сжал его в руках, готовый к любому повороту событий. Шаги становились все громче, раздаваясь гулким постукиванием по мощеному тротуару переулка. Инстинкты брали верх, и Йонака приняла боевую стойку. После всего, что они пережили, она твердо знала — с Хосоком она будет в полной безопасности.       Она встала за ним и вытянула голову, чтобы наблюдать за происходящим. Хосок повернулся, чтобы взглянуть на нее, и его глаза загорелись. — Я не дам тебя в обиду, — ее страх усиливался по мере того, как шаги становились громче. Но Йонака уверенно кивнула. — Я знаю.       Вдруг из-за угла пулей выскочила фигура. Но когда она увидела копну светлых волос, сверкнувших в лучах солнечного света, то почувствовала, как ее тело расслабилось.