Пятнашки

Под кожей зудело. Словно ее искусала тысяча комаров. На улице еще было жарко. Будто кто-то забыл сказать солнцу, что середина сентября.  Она вышла на поле и замерла. Выдох не получался. Ком в горле мешал воздуху. Бекка скользнула взглядом по полю, будто все в порядке. Но даже собственные ребра казались тюрьмой. Губы пылали.  После травологии она окликнула Маркуса Девлина, и они скрылись за гобеленом.  Но никакого чуда не произошло. Губы продолжили пылать. А все смотрели. Улыбались. Кивали. Ее тошнило от этих лиц.  Почти неделю назад в маске на вечеринке Пуффендуя она испытала радость. Никто не знал ее. Никто ничего не ждал.  Просто девушка в маске. Просто музыка.  Просто танцы. Просто руки. Просто губы. А она отдалась моменту.  Просто и без оглядки. Помогло ли ей это? Ненадолго. Сегодня они проводили тренировочную игру смешанными составами. Кто-то из второго состава через год заменит ее и Монтгомери. Им нужно тренироваться упорнее.  Где-то за спиной Джеймс что-то крикнул — она даже не расслышала. Взмыла в воздух и начала играть. Она получила пас, заложила вираж, бросила мяч. Забила.  Слишком хорошо знала, как обвести Монтгомери. Мимо пролетели и отбили бладжер. Она даже не подняла взгляд.  Знала кто. Потому что живот свело до тошноты. На поле, где она знала себя лучше всего. Где всегда была сильной, быстрой, точной. Где не нужно было думать. Только играть. Она сорвалась. Ноги дрожали.  Руки ныли.  В горле пульсировала злость. Хотелось крикнуть.  Потому что всю неделю она жила автоматом. Смеялась, как положено. Спорила, как всегда. Была Беккой Клэфф. Как будто ничего не случилось. А внутри — пустота. Плевать, что это второсоставная тренировка.  Сейчас игра была ее единственной отдушиной. Единственное место, где боль превращалась в движение. Вираж. Восьмерка. Она поймала квоффл, и чуть не уронила. Пальцы соскользнули — лишь привычка удержала. На секунду она опустилась вниз, чтобы сделать пас и набрать скорость — и услышала, как Джеймс свистнул. — Все нормально? — крикнул он. Бекка подняла палец вверх. Обычный знак: «все в порядке». Но внутри сжималось. Ноги подкашивались. Не от усталости. От злости. На себя. На него. На все. На то, как она схватила Сириуса за рубашку. Как поддалась ему на встречу. Как позволила себе… почувствовать. Отбитый квоффл врезался в грудь — прямо под ластовицу защиты. Сильный удар. Монтгомери не рассчитал. Бекка сжалась. На секунду — как будто не могла вдохнуть. Она не смогла поднять даже руку. Просто полетела вниз в штопоре. «Метлу нахер.  Квиддич нахер.  Все нахер.  И Блэка тоже нахер.» Она хотела забыть тот вечер в Гриффиндорской кладовке, но ей ничего не помогало, и никто не мог помочь. Верный песик Монтгомери тут же спланировал за ней, извиняясь, и попытался предложить отвести в медпункт. — Нахер! — крикнула Бекка, даже не оборачиваясь. Но неслась в тот самый гребанный медпункт, потому что понимала — иначе она не оправдается. Ни перед Монтгомери. Ни перед командой. Ни перед собой. Если она сейчас не окажется где-нибудь под надзором в формальном статусе «пациентки» — это будет значить, что все не в порядке.  А все в порядке. С ней все в порядке. Меньше всего на свете ей сейчас хотелось разговаривать с мадам Помфри, но пришлось. — Мне тяжело дышать, — выдохнула Бекка, почти влетая в медпункт. Да, она бежала весь путь, но дело было не в этом. Ни разу не в этом. — Ложитесь, — строго сказала Помфри.  Палочка мягко взмахнула, воздух наполнился шепотом заклинаний. Бекка зажмурилась, будто это могло что-то отменить. — Ссадины, ушибы… синяк на груди... — бормотала целительница. — Но это не причина... Пауза. Вздох. Взгляд поверх очков. — Мисс Клэфф, — тихо сказала она. — Я могу записать в карточке «перелом ребра» и оставить вас на три дня в палате. Если, конечно, вы действительно обещаете ничего не делать. — Но зачем? — спросила Бекка, хрипло, будто через ком в горле. — Это просто… Просто синяк… — Нет, дорогая. Это нервный срыв. Так мягко, так бесстыдно спокойно — как будто сказала «прыщ на спине» или «пирог закончился». И Бекке вдруг стало тошно. От собственной жалости. От этой непрошеной заботы. От того, что у нее нет сил спорить. Она откинулась на подушку. Целительница приняла это за согласие. … И снова снился этот тупой момент. Прошлый год. Спустя два месяца после их вылета из турнирной таблицы. Она шла по коридору, подменяя приболевших Римуса и Лили. Раз в месяц ей приходилось ходить на дежурство с Эванс, но тут и она приболела. «Римус что ли покусал?», — язвительно хотела спросить у Макгонакал, но сделала вид, что не понимала причины очередного отсутствия Люпина. Шла, пока не услышала стон. Четкий. Явный. Громкий.  Невербально сотворила слабенький Люмос, зашла за угол и резко откинула гобелен. Тот за которым и сама не раз… Взгляд скользнул по мужским ягодицам, осторожно подмахивающим в такт, и широкой спине. Штаны возможно были расстегнуты, но не приспущены. — Даааа, — застонали громче знакомым голосом, не отвлекаясь на шум у прохода. Даже наоборот у Бекки возникло ощущение, что голос повысили именно из-за шума. Словно хотели продемонстрировать случайному свидетелю эту непристойную сцену во всех красках. — Кхм-кхм, — прочистила горло Бекка, но так и не придумала, что именно сказать. Движения прекратились, а из-за мужской спины неловко выглянула девушка, которая из-за своих стараний не услышала шорох гобелена. Кажется, это Эмилия Рекхем, когтевранка с пятого курса. Она стояла на коленях перед… ну конечно… Сириусом Блэком.  — Ой, — прошептала она опухшими губами и прикрылась рукой от света, чтобы ее не узнали. А Сириус… как-то резко перестал стонать. Слишком резко для человека, который сейчас по-настоящему наслаждался оральным сексом. — Пиздюк, — вырвалось у Бекки против воли. Вернее она не знала — это было произнесено вслух, или эта была мысль, оставшаяся в ее голове. Она развернулась, наложила Селенцио на гобелен. Хотела уйти молча, но против воли сказала: — Старайся лучше, а то он скоро уснет.  Она слишком сильно сжала край гобелена перед тем, как его откинуть — и вдруг ткань под пальцами изменилась. Стала тонкой, как простыня. Рука больше не сжимала гобелен — а что-то мягкое, пахнущее лавандой. …  Бекка проснулась. Этот сон. Опять он. И снова этот чертов запах Едва уловимый, но цепкий. Дым. Кожа. Холодный воздух, принесенный с улицы. Сириус. Она не открывала глаз. Сердце уже стучало чаще, чем следовало. Она не хотела... не должна была... Но тело выдало ее — мелкая дрожь в пальцах, влажные ладони. Стянутое горло. Она прислушалась. Пульс — в ушах. Поскрипывание пола? Нет. Тишина. Она медленно разлепила ресницы. Тусклый свет от лампы у двери резал глаза, но кроме пустых койко-мест, ни души. Только она. Одеяло ровным пластом лежало на ней. Кто-то поправлял его? Она резко села. Слишком резко — голова загудела, тело отозвалось тупой болью в боку. — Чертов… — голос хриплый, почти шепот. Но как продолжить она не знала. Квофл? Сон? Блэк?  Она провела рукой по простыне рядом. Холодно. Но будто бы кто-то только что... сидел? Тень, оставленная теплом. Или воображением. «Сон. Просто сон». Она коснулась губ. Будто все еще ощущала привкус — острый, обжигающий, опасный. Словно все еще была в подсобке. Бекка откинулась на подушку. Закрыла глаза. Вдохнула глубже. Но внутри что-то вибрировало — как гудение натянутой струны. Ее рука скользнула по животу. Будто все еще ощущала прикосновения — его рук, щеки, лба. Словно до сих пор оставалась в кладовке. Словно из нее не было выхода. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. И только тогда поняла — плачет. Сколько не пыталась заставить себя — не могла.  А сейчас… почему?  *** Сириус Блэк не знал, что хуже — видеть, как она плачет, или думать, что ему это показалось.  Он не собирался туда идти. Честно. Просто... проснулся среди ночи, и не мог снова уснуть. Просто взял мантию-невидимку Джеймса без спроса. Просто прокрался в медпункт. Просто сидел. Просто ей не нравился сон. Просто слегка коснулся руки. Просто она распахнула глаза. Просто все время в голове звучало «да какое право ты имеешь». Раз за разом, как заклинание, которое бьет рикошетом по внутренностям. … Через пару дней ее выписали. Сириус пытался взять себя в руки. Не мог. Но старался. Он знал, что не один в этом.  Она с ним. Она не с ним. Он больше не отводил взгляд. Вот только Бекка не обращала внимания. Зато это видели все. Но никто не начал шептаться. Словно смотреть на нее было естественно. Он видел это. За завтраком.  В коридорах. На поле. В гостиной. Он был уверен, что в спальне тоже. Бекка тоже была растеряна каждую секунду. Он не ходил на потрахушки. Он подолгу сидел в душе каждый день, вспоминая тот вечер в кладовке. Он не понимал, как смог сдержаться, когда она сама двигалась к нему навстречу — с этим дыханием, с этим выражением лица, с этим «пожалуйста». Он пытался избавиться от напряжения, как мог — но даже мастурбация трижды в день не помогала. Бекка все равно оставалась в его теле, как наэлектризованная кожа. Ее трусики в кармане стали талисманом. Он так и не избавился от них.  Пытался. Не смог. Заносил палочку, и заклинания пропадали из головы. … Она сидела с Эванс и Люпином и что-то обсуждала.  …бла-бла… …дежурство… …бла-бла… …расписание… …бла-бла… …бла-бла… Он тихо выдохнул и получил тычок от Джеймса. Закатил глаза. Ну может и громко выдохнул. Кажется, никто не заметил.  И вдруг в руку Бекки прилетел маленький журавлик-оригами. Желтый. Красивый. Такой, который Сириус никогда не умудрится бы сделать. Бекка развернула. Лили ахнула — то ли из-за мародерского жеста в сторону японского искусства, то ли от содержимого. — «Не скучай», — прочитала Эванс, а потом запнулась, — ой, извини.  Бекка не прокомментировала. Задумалась на секунду. Бумажка стала зеленой. А потом и вовсе исчезла из рук. — Это… мило, — Лили улыбнулась.  Она пыталась подбодрить Бекку. И хотя Клэфф делала вид, что все в порядке, но каждый, кто проводил с ней дольше десяти минут, чувствовал ее грусть, как Эванс сейчас. Секунда — и в ее глазах мелькнули прежние бесенята. Улыбка — полсекунды, едва заметная, как призрак, как память о ней, настоящей. Лили ошибалась, это не было «милым». Это было что-то противоположное этому определению. Как, например, заманить кого-то в подсобку и трахнуть рукой. Он точно поехал. Только больной будет помнить так долго, как именно она стонала его имя.  Сириус стал смотреть в тарелку. Еда не лезла. Поднять взгляд было опасно. Он бы понял что-то еще.  Хотя… Он поднял взгляд. И он понял. *** Бекка стояла напротив окна и смотрела на снег, кружащийся за окном. Пейзаж удивительно напоминал тот, что был у зимнего домика ее семьи. Она фыркнула. Конечно, странно было удивляться тому, что Выручай-комната показала знакомый пейзаж. Зимний. Не смотря на октябрь за настоящим окном.  Наверно комната хотела напомнить о холоде в ее душе.  Она смотрела на свое отражение в стекле. Она стояла в длинном кардигане. Под ним — только нижнее белье. Ей хотелось скорее начать и скорее закончить.  Каждый раз он обещал, что этот раз — последний. Каждый раз ее почти выворачивало от отвращения к нему. Но каждый раз, когда он присылал своего сраного журавлика, она соглашалась. Каждый раз она обещала себе, что больше не согласится. Но этот говнюк искусно владел собой, и еще более искусно овладевал женщинами. Дверь щелкнула, но она не стала ворчать, что он опоздал.  Он всегда долго бродил по школе. Боялся, что его ублюдские дружки узнают, к кому он ходит потрахаться. Он приблизился. Бекка увидела в отражении лицо Блэка.  Господи, он ей теперь будет всегда мерещится… или это магия комнаты… она показывала в отражении того, кого Бекка хотела видеть?  Она шумно выдохнула и закрыла глаза. Одно плечо кардигана было приглашающе приспущено. И он не стал ждать. Его поцелуи слишком горячие, слишком чувственные… слишком… Из-за этого она всегда соглашалась. За то, что он умел стирать все в ней. За то, что он сжигал дотла. За то, что после она чувствовала себя, как феникс.  — Он не придет, — почти прошептали в ухо, нежно его покусывая. Почти прошептали. Потому что на полтона громче. На уровне узнавания. Бекка широко распахнула глаза и инстинктивно отшатнулась. — Сириус, какого хрена? — воскликнула она, оборачиваясь. Перед ней действительно был Сириус Блэк. — Я мог бы соврать, что я тут случайно, но по правде мне рассказали сегодня одну интересную историю… — начал он. — Заткнись! — Бекка зажмурилась и поспешно запахнулась в кардиган. Ей было стыдно за то, что на одной отработке поддалась эмоциям и переспала с… — Эйвери — очень опасный человек, — тихо добавил Сириус. … Эйвери.  С капитаном Слизеринской команды. С гребанным чистокровным ублюдком. В первый раз случайно на отработке у Слизнорта. Второй раз — после товарищеского матча. Болельщики ушли, командам тоже надоело слушать их крики. Она бросила ему что-то очень обидное и собиралась уйти, но он догнал ее, увлек под трибуну и тогда… А потом… потом… он стал присылать журавликов, становясь еще более изобретательным в шифре. Она выдохнула и обняла себя. Сириус не стал рассказывать, что еще ему рассказал Эйвери. Почему он выбирал ее, маглорожденную ведьму, а не чистокровную аристократку. Там было много мерзостей от «… чистота крови — это другое, такую можно и трахнуть разок…» до «… эти фригидные суки даже член вилкой…» Сириус пытался понять, но не смог дослушать этого мерзкого ублюдка, и заклинание Силенциозапечатало рот Эйвери. Бекке точно не следовало связываться с человеком, который подобным образом отзывался о Женщинах. Но Блэк не стал спрашивать у нее, почему соглашалась она. Не хотел знать. Бекка засмеялась. Тихо, коротко, без радости. — Ты… — голос сорвался. — Ты не имеешь никакого права. Сириус напрягся на секунду, воспоминание обожгло словно прут. А потом легко пожал плечами. — Я помню, — просто сказал он. — Но я волнуюсь за тебя. Она на секунду замерла. Словно кто-то вбил ледяной клин между ее лопаток. — Уходи, — бросила она. Сириус молчал. Не шелохнулся. — Я сказала — уходи! — повторила она громче, голос сорвался, зазвенел. — Я не уйду, пока мы не поговорим, — спокойно ответил он. Глаза — серьезные, впервые без насмешки. — Мне не о чем с тобой говорить, — прошипела она и шагнула назад. Подальше от него. От его взгляда. От себя, которую он видел слишком ясно. Она чувствовала, как сильно они резонировали. Бекка была единственной, кто заметил чувства Сириуса к Лили, Блэк же был единственным, кто понял, как сильно она ненавидит себя за каждую ошибку. — Мне — есть, — Сириус сделал шаг вперед. Осторожно, будто боялся спугнуть. — Бекка, ты не обязана объяснять. Ничего. Никому. Но ты обязана… — С каких пор ты стал морализатором? — С тех пор, как понял что не могу забыть… Бекка фыркнула. — Эванс? — спросила она.  — Нет. Ха. Ха.  Ха. — Ты сорвался из-за нее. Не надо врать мне, — усмехнулась она и пошла собираться.  Но он схватил ее за руку.  Предплечье под его пальцами горело, словно ее клеймили. Его пальцы кололо, словно он касался чего-то наэлектризованного. — Тогда — да. Каждый день после — из-за тебя. Бекка выдохнула. Она внимательно изучала его лицо во время этого признания.  Он не врал. А если и врал, то… К черту. В жопу все. Какого хрена это должен был быть кто угодно кроме него?  Даже если это уничтожит ее. Даже если после она не соберет себя по кусочкам. Его запах ударил в нос — дым, кожа и что-то неописуемое. Тот самый. Тот, который преследовал ее в мыслях. Тот, который она пыталась забыть. Она сделала шаг и впилась в губы Сириуса.   Его рука скользнула по щеке.   Губы приоткрылись, и она буквально повисла на нем. Он не был нежным. Иначе он не был бы Сириусом Блэком. Его язык вошел в нее, как удар.   Не спрашивая.   Не умоляя.   Просто целуя.   И она отвечала так же — с силой, с голодом, с отчаянием. — Сириус, мы не… — прошептала она между поцелуями. Он провел пальцами по вырезу ее кардигана, как будто собирался стянуть его — но остановился. Его пальцы не торопились.   Он будто вырезал ее из пространства.   — Похеру, — ответил он и снова поцеловал, будто хотел заглушить ее голос, ее разум, ее сомнения. Похеру. Ее пальцы впились в рубашку.   Она хотела его ближе.   Ближе.   Еще ближе. …но… — Я не про «долго и счастливо», — прошептала она. Рука сжала ее шею.   Не больно.   Но достаточно, чтобы она поняла — он не отпустит. Он не отступит. — Есть ты и я… — он выцеловывал дорожку на ключице, — Сейчас… На этот раз она ответила с яростью.   С языком, с зубами, с губами, которые знали вкус ее боли и ее силы.   Он целовал ее, как будто хотел стереть все, кроме этого момента. А потом… Он замер.   Его ладонь зависла на ее бедре.   Его взгляд — в ее глаза.   Секунда.   Только одна.   Чтобы понять, что они оба хотят этого.   И что они оба не остановятся. Он прижал ее к стене.   Его бедро между ее ног.   Она выдохнула — почти стон.   Он услышал.   И прижал сильнее. Она потянула его рубашку вверх, наплевав на пуговицы. Пальцы впились в кожу.   — … сейчас никого, кроме нас… — прошептала она, словно заканчивая его заклинание.  Он не остановился. Он не сорвал с нее одежду.   Он не толкнул ее на пол.   Он просто держал.   И целовал.   Как будто хотел запомнить вкус ее губ навсегда. Его губы скользнули к шее.   К уху.   К подбородку.   Каждый поцелуй — как прикосновение к огню.   Каждый вздох — как удар в грудь. — … и ничего, кроме этого момента, — сказал он хрипло, словно обещание. Он снова поцеловал ее.   Дольше.   Глубже.   Сильнее. Она чувствовала бедром, насколько его член твердый. Видела, как его руки дрожат, хотя он старается этого не показывать.   Слышала, как его дыхание сбивается, как будто он не может понять, кто он — и кто она. Он снова прижал ее, и она забыла, как дышать. Забыла, что она — староста.   Забыла, что он — член команды.   Забыла, что это может разрушить все. Потому что в этот момент она хотела его больше воздуха. Он потянул кардиган с ее плеч.   Медленно.   Так, чтобы каждый сантиметр кожи, который открывался, горел под его взглядом.  Она стояла, не двигаясь.   Позволяла. Сгорала. Терпела. Но не из страха.   Из желания. Он остановился, когда ткань зависла у локтей. Она смотрела на него.   Ждала.   Не просила.   Не приказывала. Он сам хотел.   И она знала это. Его руки скользнули под кардиган.   Теплые.   Твердые.   Не дрожащие. А потом надоедливый предмет одежды  просто упал. Под ноги.  Она переступила через него.   Осталась в тонком бюсте и трусах.   И коже.   И жаре.   И желании, которое не унималось. Она подняла глаза. Словно она признавалась в том, в чем никому не признавалась. Молчала. И Сириус чувствовал, что до боли хочет продолжить, но… Его пальцы задели подмышки, потом запястья, потом — снова ее шею. Он не отводил взгляд.   Смотрел, как будто хотел запомнить ее.   Всю.   Каждую линию.   Каждую тень. А её пальцы на ремне. Пальцы на пуговицах. Пальцы на молнии. Пальцы на ткани, которая стала слишком толстой. — Я не сбегу, — сказал он хрипло, проводя пальцами — по ее животу, ладонью — по груди, кончиками ногтей — по ребрам. — Я не отведу взгляд, — ответила она. Его ладонь легла на спину.   Не сильно.   Не вжимала Бекку в свое тело.   Просто лежала.   Как будто он проверял, есть ли пульс.   Как будто боялся, что она исчезнет. Он сжал зубы.   Его пальцы нашли застежку бюстгальтера. Она поддалась за секунду. Будто тоже до невозможности хотела перестать им мешать. Его взгляд упал на ее грудь.   Не жадно.   Не как на трофей.   Как на что-то, что он боялся потерять. — Боже… — выдохнул он. Сириус представлял эту грудь не раз, но в реальности она была еще прекраснее. Просто прикоснулся.   Ладонью к груди.   Большим пальцем к соску.  Губами к другому. Она вдохнула. Зажмурилась. Он усмехнулся. Пальцы замерли на ткани ее трусов. Не дернули. Не стянули. Просто касались. Просто спускались ниже. Туда, где она уже мокрая, жаркая, дрожащая. — Сириус, — прошептала она. Не просьба. Не приказ. Просто имя. Он наклонился к ее шее. Его дыхание — горячее. Его рука — уверенная. Он потянул вниз. Медленно. Так, чтобы она почувствовала каждый миллиметр ткани, которая скользит по коже. Как будто он не хотел, чтобы это кончалось. Она стянула его штаны. Она не ждала. Она не спрашивала. Не могла больше сгорать. Просто потянула вниз. Он выдохнул. Резко. Громко. Снова поцеловал ее. Не нежно. Не грубо. Будто это был последний раз. Прижал ее к стене. Его рука скользнула между ее ног. Пальцами провел между половых губ. Медленно. Осторожно. Не спеша. Как будто хотел проверить, как сильно она его хочет. Она выдохнула — почти стон.   Он усмехнулся. — Ты уже? — Заткнись, — прошептала она. — И продолжай. Он продолжил.   Один палец скользнул внутрь.   Она сжала бедра вокруг его руки.   Он знал, что она близко.   Он знал, что она не просила этого, но все равно не сдержался. — Смотри на меня, — прорычал он.   Но она не отворачивалась. Не в этот раз.  Его большой палец нашел клитор.   Он начал двигаться.   Медленно.   Кругами.   С нажимом, который она знала.   Который выводил ее из себя.   Который заставлял ее терять контроль. — Сириус… — Что? — прошептал он в ухо почти беззаботно, будто не понимая, почему она произнесла его имя. — Не…. Не останавливайся. Слова глохли в горле.  — Не буду. Он добавил еще один палец.   Она выгнулась.   Укусила его за шею.   Не сильно.   Но достаточно, чтобы оставить след. Он выдохнул.   Зажмурился.   И не остановился. Она почувствовала, как все сжимается внутри.   Как напряжение растет, как волна, которая вот-вот разобьется.   Она вцепилась в его плечи.   Задохнулась.   Сжала его пальцы. — Да… да… да… Она кончила.   Тихо.   Громко.   По-настоящему. Она осталась висеть на его руках. Дышала тяжело.   Глаза закрыты.   Тело дрожит.   Он не отстранился.   Он держал ее так, будто знал, что она сейчас не может стоять сама.  — Трахни меня, — попросила она прямо в ухо. Он рассмеялся.   Тихо.   С хрипотой.   С ноткой чего-то, что не было просто желанием. — Я уже. Она потянула его вниз.   На пол.   На ковер.   На дерево.   Ей было плевать, где.   Главное — он. Она покрывала его грудь и живот поцелуями, снимая с него трусы.  Он же искал палочку. На автомате. Но руки дрожали. Он сел, прошептал противозачаточное заклинание, а потом резко ее перевернул на спину. Она мычала. Он входил в нее. Извивалась. Сантиметр за сантиметром.   Кричала его имя. Так глубоко, пока она не выгнулась. И до боли впилась ногтями в кожу. Она замерла под ним, словно звезда, готовая сорваться с небосклона. Она таяла от ощущений. Она умирала от того, что он был в ней. Сама мысль вызывала мурашки. Сама мысль разливалась волнами удовольствия по телу. — Пожалуйста… Он начал двигаться. Медленно.   Глубоко.   Каждый толчок — как удар в грудь.   Каждый стон — как признание. Она не отводила взгляд.   Даже когда ей хотелось.   Даже когда ей хотелось спрятаться.   Даже когда ей хотелось сказать ему все, что она держала внутри. Но она не сказала.   Она только сжимала его бедра ногами. Чтобы глубже Чтобы быстрее. Чтобы ближе. Чтобы сильнее. — Бекка… — прошептал он. Не как имя.   Как приговор. И это ее освободило. Будто не было этих недель мучений. Не было этой боли.  Не было этого зуда под кожей. Она выгнулась дугой. Он дрожал внутри. Она сжималась вокруг него. Сириус сорвался. Скорость была болезненная. Секунда. Взрыв. Медленно.   Глубоко.   С выдохом, который был больше, чем просто удовольствие. Она не сказала ни слова.   Просто обхватила его лицо ладонями.   И поцеловала.   Не страстно.   Не грубо.   Просто поцеловала.   Как будто хотела запомнить его вкус. Дыхание тяжелое.   Пот на коже.   Она чувствовала, как он все еще внутри нее.   Как будто не хотел уходить.   Как будто не мог. — Трахнуть тебя? — спросил он. — Ты уже, — ответила она, усмехнувшись. Бекка не отпустила его.   Она прижала его к себе.   Лбом к лбу.   Глаза в глаза.   Без масок.   Без слов. Он осторожно вышел из нее.   Она почувствовала пустоту.   Не сразу.   Но она пришла. А потом они лежали на полу.   Он — на спине.   Она — на боку.   Он — не дотрагивался.   Она — не уходила. Комната была тихой.   Как будто знала, что не стоит мешать им сейчас. Она встала первой.   Не потому что хотела.   Просто потому что знала: если он встанет первым — она почувствует себя брошенной.   А этого она не могла себе позволить. Она натянула на себя кардиган.   Он сел, глядя в пол.   Молчал.   Не потому что не знал, что сказать.   А потому что не знал, что можно сказать после этого. Она пошла к окну.   Она не хотела смотреть на иллюзию.   Но посмотрела. За стеклом — весна. Зеленые ветви. Цветы. Она не знала, когда это произошло.   Возможно, когда он пришел.   Возможно, когда она прикоснулась к нему.   Возможно, когда она кончила. Возможно, когда он не ушел сразу после. — Весна, — произнес Сириус над ухом и положил подбородок ей на плечо. Бекка мягко улыбнулась. … да… весна…