Ночь темная

После того, как Хома посватался к Ульяне и она приняла его в мужья, вся округа только и ждала свадьбы. Говорили, что даже воронье кружит над их хатою, будто предчувствует что-то недоброе. Наступила ночь. За околицей завыли псы — глухо, протяжно, будто не на живое, а на тень лаяли. Ульяна, встревоженная, вышла к дверям. Тьма обступала хату, ветер свистел в щелях. Она приоткрыла дверь — и увидела Хому. Он шатался на пороге, лицо его было бледное, глаза налиты мутным блеском. От него тянуло хмельным духом. В руке он держал не кубок и не кувшин, а странный сосуд, будто вырезанный из кости, с тёмной жидкостью внутри. — Хома… — прошептала Ульяна. — Ты зачем в эту ночь пьян? Разве не знаешь, что нынче Собачья ночь, когда нечисть гуляет? Хома поднял голову, хотел улыбнуться, но губы его лишь скривились. За его спиной тени колыхались, будто кто-то незримый сопровождал его до самых дверей. Хома вошёл в хату, тяжело осел на лавку. Он не сводил взгляда с хрупкой Ульяны, будто хотел навек запечатлеть в памяти каждую черту её лица. — Ты переживаешь напрасно, — его слова звучали медленно, будто через силу. — Это всего лишь напиток, который я принес с собою. Ульяна отступила на шаг, сжимая руками край своей тёмной хустки. — Зачем ты его принёс? — её голос дрогнул, то ли от страха, то ли от гнева. Хома попытался встать, пошатнувшись, ухватился за стол и едва не свалился. — Ты не понимаешь, — пробормотал он, — это напиток силы. Он поможет мне защитить тебя от любой напасти. Его взгляд сверкнул мутными огоньками. Он сделал несколько нетвёрдых шагов к Ульяне, протянул к ней руку. Ульяна глянула на Хому исподлобья, голос её стал резким, но в нём слышалась забота: — Иди в баню, помою тебя… Раздевайся. Хома послушно шагнул внутрь, поставил странный сосуд в угол и, будто подчиняясь её слову, начал снимать с себя мокрую одежду. На теле его виднелись следы — то ли царапины, то ли какие-то знаки, нарисованные чужой рукой. Пар в бане поднимался, как дым, и казалось, что не просто вода шипит на камнях, а сама нечисть нашёптывает что-то в полутьме. Ульяна чувствовала: омовение это будет не простым — с Хомы нужно смыть не только грязь и хмель, но и чужую силу, что прилипла к нему этой ночью. Хома молча позволил себя раздеть, будто всё ещё не осознавал, что происходит. Он сел на деревянный ковш в бани, опрокинув голову назад, и прикрыл глаза. Ульяна начала обливать его кипятком, стараясь успеть до того, как он начнёт терять сознание. Пламя светильника освещало их обоих, отбрасывая тени на густые пары. Вода стучала на камни всё громче, будто звала кого-то. После того как Хома надел сорочку, Ульяна повела его не на лавку, а к постели. Постель стояла у стены, застеленная грубым полотном, и в полумраке от лампады казалась чем-то больше похожим на алтарь, чем на место отдыха. Хома опустился на кровать, тяжело дыша, а Ульяна нависла над ним. В её взгляде было что-то большее, чем просто желание — в нём горел огонь силы и решимости. Она коснулась его лба, шепнула заклинание — и Хома почувствовал, будто всё вокруг застыло: и ночь за окнами, и огонь в лампаде. Только её дыхание и её слова жили в этом мгновении. Заклинание словно приковало Хому к постели. Он мог только смотреть вверх, на лицо Ульяны, которая склонилась над ним, будто змея над пойманным зверем. Её руки легли на его грудь, и он почувствовал: будто незримые путы стягивают конечности и сковывают всё его существо. Хома попытался заговорить, но сил на слова не хватало, только короткие хрипы выходили из пересохшего горла. — Да не съем я тебя, не бойся… — прошептала Ульяна, и на её губах мелькнула тень улыбки. Она наклонилась ниже и поцеловала Хому в губы. Поцелуй был тёплым, но в нём пряталась сила, от которой у него закружилась голова. На миг он забыл про сосуд, про вой собак, про страхи ночи. Ощутил только её близость, её дыхание, её руки, что держали его крепко, словно невеста и ведьма в одном лице. В этот миг Хома понял: Ульяна действительно не враг ему. Но и не простая жена. Она — та, что поведёт его дальше, в мир, где любовь и колдовство переплетены так же тесно, как их сердца. Хома открыл глаза — мир плыл, будто виденный сквозь воду. Губы горели поцелуем, тело было слабым, но не болезненным: в нём бежало странное тепло — не хмельное, не земное. — Ты... знаешь меня?.. — выдохнул он. Ульяна сидела рядом на краю постели, гладила его волосы чёрной как смоль прядью своей косы. — Я знала тебя задолго до того, как ты стал свататься. Знал ли ты?.. — прошептала она. — Я ждала тебя всю зиму… и всё лето… и ещё одну зиму после... Тени за окном затихли. Даже ветер перестал свистеть в щелях. Словно сама ночь затаила дыхание.