Конец

— Хома, ты что, сыну рогатку сделал? — удивлённо сказала Ульяна, глядя на Никиту, который уже прицеливался в воробья. Никита, смеясь, подпрыгнул: — Не волнуйся, мам, я аккуратно! Хома хмыкнул. — Сынок, не приставай к птицам. Ты должен быть аккуратнее. Они тоже дети Господни, как и ты. Хома мягко отвлёк её голову к себе и легонько поцеловал в висок. — Нет, милая, сегодня никуда. Мы дома. Наслаждаемся семейной идиллией. Ульяна обняла мужа. — Хома, я надеюсь, мы никуда не идём? —прижимаясь к его плечу. — Даже на сеновальчики не пойдем? — с надеждой протянула Ульяна, прижимаясь к Хоме. Хома тихо рассмеялся. — Нет, маленькая хитрюшка. Даже на сеновальчики. Мы проведем ночь дома, в наших уютных постельках... — Эх, а я так хотела гонять тебя листочки там! Хома усмехнулся. Он прекрасно знал, как сильно жена любит устраивать ему маленькие пакости. — Да ты уже достаточно гоняешь мои нервы по жизни, маленькая вредилица, — шутливо ответил он. — Ну всё, в кровати ласкать не буду, — с улыбкой сказала Ульяна, устраиваясь рядом с Хомой. Хома притянул её к себе и крепко обхватил талию, притянув женщину вплотную к себе. Он легонько чмокнул её в шею и тихо произнёс: — Моя вредная любимая... — Ни какого в постели, и вообще ни какого! Хома рассмеялся, не отпуская её. — Ах вот как? Ни какого... даже «просто так»? — шепнул он ей на ухо. — Боюсь, моя добрая матушка Ульяна, ты сама не знаешь, что говоришь… — Никакая я тебе не матушка! — воскликнула Ульяна — Ах ты, бунтовщица! — Хома хлопнул её по попке и прижал к себе. — Вот я тебя сейчас как возьму в монастырь за провинность... — Хома! — вскрикнула Ульяна. — Всё, никаких ласканий! Хома тихо рассмеялся. Он прекрасно знал, что жена всегда сдавалась первой в таких игривых перепалках. — Правда? Никаких ласканий? — повторил он, проводя носом по её шее. —Никита, чего ты уже грязный! Никита, подошедший к ним со своей деревянной рогаткой, невинно взглянул на мать: — Я только в траву упал один раз... — Фух! Этот — целоваться лезет, — вздохнула Ульяна, указывая на Хому. — А второй уже грязный! Хома легонько ткнул жену плечом. — Эй, мне тоже хочется ласкаться, а ты сопротивляешься! — он хмыкнул и повернул лицом к себе. — А ну, будь ласкова с мужем своим, вредина... — Иди, тёплую воду сделай, — сказала Ульяна, поправляя косу. — Никите купаться нужно. Опять весь в грязи. Хома кивнул, понимая намек жены. Он встал с койки, легонько потрепал сына по волосам и направился готовить воду в ванну. Ульяна купала сына в деревянной ванне. Тёплая вода тихо плескалась, пахло мылом и ромашкой. Никита смеялся, разбрызгивая воду, а Ульяна, улыбаясь, приглаживала ему мокрые волосы. — Сиди спокойно, шалопай, — мягко сказала она. Никита громко захихикал, продолжая плескать водой, несмотря на слова матери. Хома, войдя в комнату, увидел семейную идиллию: жена улыбается, купает сына, а маленький сорванец веселится напропалую. Он тихо прислонился к дверному косяку, и наблюдал эту милую картину со стороны. Когда Никита поел и уснул, Ульяна тихо прикрыла за ним дверь и ушла к себе в комнату. В избе стояла вечерняя тишина — лишь потрескивали дрова в печи, да за окном шептал ветер. Она сняла фартук, поправила распущенные волосы и устало села у окна. На душе было спокойно — день прошёл в заботах, но в этих заботах жила её тиха́я радость. Когда Ульяна вернулась в комнату, Хома сидел рядом с кроватью, перебирая четки в руках. Он поднял голову и посмотрел на жену, усталость в ее позе не скрывалась. - Ты устала, дорогая? - тихо спросил Хома, откладывая четки. — Ласкания не будет, — спокойно сказала Ульяна Хома легонько улыбнулся, покачав головой. - Да ну, не вредничай, - ответил он, пододвинувшись ближе к ней. Хома нежно провел рукой по ее волосам, проводя пряди между пальцев. - Ты устала целый день на ногах, и усталость это видно. Ты заслужила ласку. — Никаких ласок, — твёрдо сказала Ульяна, скрестив руки на груди. Хома тихо усмехнулся, видя упорство жены. Он наклонил голову чуть ближе, и взгляд его стал более дерзким. - Ну нет, ты слишком упряма. Я же вижу, что ты нуждаешься в нежности. Он чуть приблизился, положил ладонь ей на бедро, чуть выше колена, и легонько сжал. — Нет, я не хочу. Хома замер, почувствовав в её словах не шаловливую упрямку, а настоящую усталость. Он медленно отвёл руку, сел рядом и тихо сказал: — Прости, моя светлая. Не заметил… Ты вся день как пчела трудилась — для сына, для дома. А я дурак, дразнил да настойчив был. Он накрыл её ладонь своей — тёплой и сильной. — Сиди у окна сколько хочешь. Я просто рядом буду… и молчать умею тоже. Ульяна легла на кровать и, устало вздохнув, сказала: — Иди сюда Он хмыкнул тихо и лег рядом с ней, обхватив ее руками и плотно прижав к себе. Чуть согнув голову, уткнув нос в её волосы, он устроился поудобнее, стараясь не навредить усталой женщине. Рука его мягко поглаживала спину, чуть касаясь тела, и легонько надавливая, массируя небольшие узлы мышц. Хома не проронил ни слова, держа обещание Ульяна засмеялась, обняла мужа крепко-крепко, прижалась щекой к его плечу и шепнула с озорством: — Иди-ка сюда, Хомушка, — сказала она, глядя ему в глаза. — Будем устраивать бунт. Глаза Хома загорелись весельем, когда он услышал озорные нотки в её голосе. Он ответил ей дерзкой улыбкой, чуть сжав её талию в руках. — Бунт, говоришь? — проговорил он, приподнимая голову навстречу её лицу. — Ну-ну, какая же ты вредина, маленькая ведьма... Ульяна устало вздохнула и легла на кровать. Поленья тихо потрескивали в печи, по избе гуляли тёплые отблески огня. Она посмотрела на Хому и улыбнулась Хома посмотрел на неё, и в его глазах отразился огонь печи — тёплый, спокойный. Он накрыл её руку своей, медленно приблизил лицо и поцеловал в лоб. — Спи, моя упрямица. Я здесь. И больше ничего не сказал — только притянул к себе, укрылся вместе с ней одеялом и замер. В избе стало тихо... как будто весь мир затаил дыхание. Ульяна, лёжа на кровати, приоткрыла глаза и, глядя на Хому, сказала с лукавой улыбкой: — А не поласкал, Хомушка… Хома легонько усмехнулся, развернув голову к жене. Он провел пальцами легонько по её щеке, едва касаясь тонкой кожи. — Нет, не поласкал... Потому что ты упрямая вредница, моя маленькая ведьма. Он лег рядом, наклонил голову ближе, уткнувшись носом ей в висок и едва шепнул ей на ухо: — Но ночь длинная... можно ещё наверстать. Ульяна фыркнула, отвернулась к стене и натянула одеяло до плеч: — Да ну тебя, Хома, — сказала она, стараясь скрыть улыбку в подушке. Хома усмехнулся, видя её притворную обиду. Он придвинулся ближе, обнял её со спины, прижав к себе, и тихо прошептал на ухо: — Ну и холодна же ты стала… как зимний ветер. А ведь знаешь — я умею греть. Он аккуратно откинул прядь её волос и поцеловал за ухом. — Но ладно… буду хранить молчание. И тепло тоже не предлагать… Ульяна молчала. Тихо, упорно, как умела только она. В избе слышно было лишь, как в печи потрескивают поленья и где-то за окном воет ветер. Хома лежал за спиной у жены, обнимал её и молчал. Он чувствовал её дыхание — ровное, тёплое. И знал: она не сердится. Она просто играет в упрямую. Пальцы его осторожно провели по её плечу, чуть касаясь кожи под рубашкой. — Спи, ведьма… — прошептал он почти неслышно. — А я тебя сторожить буду. От всех невзгод… и от самого себя тоже. Ульяна лежала тихо, и долго казалось, что она так и заснёт, не сказав ни слова. Но потом она повернулась к Хоме. Её глаза были мягкие, спокойные, уже без обиды. — Ну что ж ты, Хомушка… — прошептала она. — Разве можно на тебя долго сердиться? Хома едва заметно улыбнулся, встретившись с её взглядом. Он наклонил голову ближе, губы едва касались её щеки, и ответил тихо: — Нет, нельзя, маленькая ведьма. Потому что я слишком сильно тебя люблю. Он легонько чмокнул её в висок, чуть сжав её талию в руках. — Но ты слишком вредница. Очень упрямая. Ульяна тихо улыбнулась, едва слышно шепнула — И я тебя люблю… спокойной ночи, Хомушка. Хома прижал её ближе, поцеловал в макушку и тихо прошептал: — Спи, моя любовь. Я рядом. Огонь в печи потихоньку угасал, отбрасывая лишь редкие блики на стены избы. Всё затихло — только ветер да дыхание любимой у его сердца. — Спокойной ночи... моя ведьма-утешительница.