Сын Хомы

Ночь стояла тяжёлая, густая, как смола. В доме Хомы и Ульяны не смолкали крики — пронзительные, полные боли и страха. Девки метались туда-сюда, спотыкаясь о порог, неся в руках воду, полотенца и пучки трав. В воздухе стоял запах дымящихся свечей, сухой полыни и крови. За стенами выл ветер, а внутри — жизнь. Хома сидел у изголовья Ульяны, стараясь успокоить её и ободрить. Сжимая её ладонь, он говорил какие-то успокаивающие слова, но сам чувствовал в своей душе лишь отчаяние. Каждый стон и вскрик женщины пробивал его сердце, как нож. Он знал, что скоро увидит свое дитя, но не знал, как к этому относиться. — Где Хома?.. Где муж мой?.. — хрипло выдохнула Ульяна, хватаясь за грудь. Лицо её было бледно, как полотно, глаза метались по избе. –Я здесь, Ульяна... я с тобой, — хрипло ответил Хома, крепче сжимая её руку. В голосе его дрожала не только молитва, но и страх — не перед бурей за окном, не перед древними знамениями, а перед этим: слабостью в собственных руках, когда сама жизнь ускользает между пальцев. Свеча на столе вдруг вспыхнула синим пламенем. Хома вскинул глаза — не к добру. Но прежде чем он успел начертить знамение Креста... — Не отходи... — прошептала она. — Ради Бога... не оставляй нас. Но Ульяна лишь сильнее стиснула зубы, стон сорвался с губ — протяжный, нечеловеческий, будто не женщина, а сама тьма рожала. Пламя свечей дрогнуло, и по углам поползли тени. Хома смотрел на Ульяну. Он видел, какая она сильная: сильнее многих здоровых мужиков. Силы в ней было не мало — физических, волевых... И все-таки сейчас с ней что-то творилось. Словно демоны пытались вынуть её душу, будто... Хома вздрогнул. Нет. Такого просто не может быть... Он успокаивал её, ласково гладил по руке, но внутри чувствовал панику. — Ааааа! — крик Ульяны пронзил ночную тишину, словно ножом рассёк воздух. Девки бросились к ней, одна держала голову, другая — таз с водой, третья шептала молитву, но слова путались от страха. — Потерпи, родимая, ещё немного! — закричала повитуха, вбегая в избу, запыхавшаяся, с узелком трав на груди. Огонь в печи вспыхнул ярче, будто сам чёрт подбросил полено. Ветер завыл за окнами, ставни дрожали. Хома отстранился от Ульяны, не в силах больше смотреть на её мучения. Он отвернулся, закрыл глаза и пробормотал молитву. Но внутри словно кто-то ухмылялся, плеснув ему в голову мысли, которых ему знать не положено... И всё же они были слишком уж очевидны. Как он раньше не замечал? Ульяна стонала и кричала. Девки перезванивались вопросами... А он просто стоял в сторонке, сжимая кулаки. Хома медленно обернулся. Он успел заметить, как девушки переглянулись, как одна приложила полотенце к виску Ульяны, как другая перекрестила её... Но взгляд его не мог оторваться от её лица, исказившегося от муки, и живота, вздымающегося в неравной схватке с собственным телом. Он подошёл к кровати и нежно смахнул прилипшие пряди с её мокрого лица... И вдруг — сквозь стоны, крики и шум — раздалось тоненькое, живое, как лучик света, «уааа…». Все замерли. Даже огонь в печи будто стих. — Детский… плач… — прошептала одна из девок, глядя на повитуху. — Кто там? — едва слышно спросила Ульяна, приподнимаясь, глаза её блеснули в полумраке. — Кто… сказал?.. — Это… твой сын, матушка, — дрожащим голосом ответила повитуха, поднимая к свету крошечное, кричащее дитя. Ульяна тихо всхлипнула, протянула руки — и в тот миг за окном ударила молния. На миг показалось, что тень в углу зашевелилась и склонилась над младенцем. Ульяна прижала к груди свёрток и, дрожащими губами, прошептала: — Хома… у него твои глаза… Он замер, не веря, потом осторожно наклонился, глядя на ребёнка. Малыш действительно смотрел на него — тем же тёплым, глубоким взглядом. Хома опустился на колени, коснулся лба Ульяны и прошептал: — Спасибо тебе, милая… за жизнь… за сына… За окнами стих ветер. В доме стало тихо. Только в печи трещало полено, и новая жизнь дышала рядом с ними. Хома почувствовал, как что-то внутри него переломилось. Он не был больше одиноким странником, идущим сквозь тьму. Теперь у него была семья. Он встал, подошёл к окну и открыл ставни — пусть в дом войдёт свет луны. Пусть знает: здесь теперь живёт надежда. А за рекой, в лесу... кто-то шевельнулся среди деревьев. Но Хома уже не боялся. У него были молитвы... меч... и сын. Хома улыбнулся, осторожно погладил крошечную ручку сына. — Как мы назовём его, Ульяна? — тихо спросил он. — Пусть имя будет крепким, чтоб судьба не сломала. Она задумалась, глядя в лицо ребёнку, потом прошептала: — Никита… пусть будет Никита. — Никита… — повторил Хома, будто пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Светлое. Малыш в ответ чуть пискнул, будто услышал и согласился. Ульяна улыбнулась — устало, но счастливо. — Наш сын… Никита Хомич, — сказала она, и слёзы скатились по щекам, уже не от боли, а от радости. — Никита Хомич, — повторил Хома, крестя младенца. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… Пусть ангелы хранят тебя, сын мой. Он вдруг почувствовал тепло в груди — такое давнее, почти забытое. Не молитва это была и не знамение свыше… а просто счастье. Простое человеческое счастье. — Спи теперь спокойно, Ульяна... Я здесь. Мы оба здесь. Из угла донёсся тихий писк: малыш заснул у материнской груди. А за рекой лес снова затих. Но уже не от страха. А от ожидания...