Глава 3

Неделя прошла тяжело, но относительно быстро — ведь когда торопишься что-то сделать, времени всегда не хватает. Зато в наступивший понедельник Анабелла чувствовала тихое удовлетворение: пиджак был закончен, и ее стрекозы сидели на ткани как живые. Но творческое нетерпение не давало ей покоя. Руки сами взяли лупу. Она наклонилась, медленно разглядывая каждую из стрекоз в увеличительное стекло, чтобы отыскать зацепки и перекосы. В увеличении крылья казались хрупкими, странно настоящими — тончайшая сетка стежков, блестящий бисер, естественные переливы под светом. Всё было на месте. Бросив лупу на подушечку, Анабелла торопливо взяла щетку, чтобы еще раз пройтись по ткани перед появлением клиента. Бархат поддавался, ластился, будто живое существо, подмигивал под светом синеватыми отливами. Щётка очищала поверхность — и, как всегда, успокаивала душу. Но в следующий миг она застыла в воздухе. За дверью послышались неожиданно оживленные голоса . Миссис Лэнг щебетала, и её голос обволакивал не по рангу сладкой приторностью. В ответ звучал бархатистый мужской баритон. А следом — еще один женский голос, с итальянским шиком.  Анабелла резко выпрямилась, чувствуя, как к вискам приливает жар, а ладони вдруг становятся влажными. Кажется, всё, чего она так избегала, наконец случилось. Только вот… Что она скажет ему? «Извините, у вас реинкарнация отклеилась?» — мелькнуло в голове, и ей стало одновременно смешно и до ужаса страшно. С этой мыслью Анабелла взглянула на пиджак. Стрекозы сидели максимально естественно: одна, на левом лацкане, слегка наклонила крыло, а ее соседка выглядела так, словно вот-вот вспорхнёт. Справа, на груди, две вообще слегка касались друг друга, словно вели задушевный разговор. Почему она так нервничает? Это всего лишь клиент. Мужчина, от которого она… Будем говорить честно — сбежала, потому что не могла выносить его взгляд. Голоса за дверью приближались. Миссис Лэнг смеялась с беспечной легкостью девушки, Том отвечал ей, кажется, с легкой иронией — и Анабелла вдруг вспомнила, как он вел себя во время встречи в баре, чуть больше недели назад.  Она бросилась к зеркалу. Несколько быстрых движений — пальцы прошлись по щекам, как бы прогоняя лишнюю бледность. Затем Анабелла расправила плечи, глубоко вдохнула и выдохнула. — Ты — мастер. — тихо сказала она своему отражению, — Ты не влюблённая дурочка. Ты носишь иглу, как кинжал. Кажется, самовнушение немного помогло, и Анабелла взялась за утюг. Несколько раз она прошлась паром по подкладке, стряхнула несуществующие пылинки — а потом оставила утюг и, отступив на шаг, придирчиво сощурилась. Стрекозы были на месте, ткань лежала идеально. И всё же… сердце колотилось. В это время щелкнул дверной замок. Услышав щелчок, она, вопреки всему, не дрогнула. Только оперлась рукой о стол, будто искала опору. — Анабелла, — позвала миссис Лэнг так радостно, точно объявляла появление молодого Джеймса Бонда. — Он здесь. За ней появился Том в обществе невысокой блондинки — похоже, обладательницы «итальянского» голоса. Он был в черном расстегнутом пальто и темно-синей рубашке. Влажные рыжеватые кудри прилипли к вискам и растрепались. Наверняка, на улице с утра был дождь. Анабелла отмечала это как-то отстраненно, как и то, что в нём было что-то… не столичное. Даже рыцарское, если рыцари вообще появлялись в понедельник утром в модных ателье. Он увидел Анабеллу — и на полсекунды остановился. Глаза его будто снова её узнавали. И даже не как женщину с того странного вечера в баре — скорее, воспоминание, которое он искал так долго, не зная, что его можно найти в зеленовато-золотых крылышках стрекоз. Как будто где-то под кожей отозвалось имя, давно забытое, но живущее в каждом биении сердца: Лилиан. — Доброе утро, — поздоровался он. — Я полагаю, вы — та самая волшебница, которая подчиняет бархат?  Блондинка-итальянка улыбнулась, бросив взгляд на Тома, но ничего не сказала. Анабелла же скромно опустила глаза и развернулась к манекену, бережно снимая с него пиджак и готовясь подать его клиенту. Пока она отвернулась, Том что-то оставил на столе, а потом подошел к ней, ожидая.  — Пожалуйста, — тихо произнесла Анабелла, поворачиваясь к нему с пиджаком в руках. Её пальцы едва заметно дрожали, но взгляд был спокойным.— Примерочная за ширмой. Или вы предпочитаете помощь? — Оставлю вас на несколько минут, — вдруг спохватилась миссис Лэнг, — мисс Илария, не хотите ли пройтись вместе со мной?  — Grazie, — с улыбкой отказалась итальянка, — мне всегда были интересны  секреты вышивки.  Миссис Лэнг понимающе улыбнулась и поспешила скрыться. А Том… он смотрел на пиджак так, будто видел не одежду, а звездное небо, по которому неутомимо летали золотисто-зеленые стрекозы. Потом перевёл взгляд на Анабеллу и кивнул с лёгкой улыбкой. — Давайте здесь. При других обстоятельствах я бы попросил уединения, но... — он сделал шаг ближе, — вы, кажется, и так всё знаете. Анабелла молча подошла. Он снял пальто сам, медленно, не сводя с неё глаз. Она помогла ему надеть пиджак — так, как делают это мастера, знающие, где ткань может сопротивляться, а где обнимет, как надо. В тот миг, когда её руки коснулись воротника, Том тихо сказал: — Я узнал стрекоз. Или… они узнали меня. Анабелла продолжала застёгивать пуговицы — одна, вторая. При этом она старалась не смотреть ему в глаза. — Они были вдохновлены природой, — ответила она. — Но, кажется, у них есть и другое имя. Том осторожно провел пальцами по правому борту пиджака, где две стрекозы, чуть наклонив крылья, доверительно «разговаривали» друг с другом. — Dragonflies, — проговорил он. — Стрекозы. Но знаете… В каждом слове есть частичка мифа. Маленькие драконы. А драконы в геральдике — символ власти, силы и одиночества, как ни странно. Сказав это, Хиддлстон грустно улыбнулся. — А еще, — продолжил он. — стрекозы всегда казались мне чем-то древним, будто вестниками чего-то давно ушедшего… Анабелла медленно подняла на него глаза. — Давно ушедшего? — Да, — кивнул Том. — снов. Или прошлого. Когда знаешь его до мельчайших деталей и… вынужден притворяться, что не знаешь ничего. В пьесе «Генрих IV» Шекспир говорит устами принца Хэла: "I know you all, and will a while uphold / The unyoked humour of your idleness..."  Анабелла вздрогнула от того, как легко он произнес это древнее имя, странно знакомое и ей самой. Он словно намекал ей… но на что? Том же немного помолчал, а потом улыбнулся краем губ и повернулся к зеркалу. — Иногда мне кажется, что мы помним не только роли. И роли эти — лишь оболочка для смысла, с которым мы пришли в мир. Он вновь посмотрел на пиджак — и аккуратно провёл пальцем по стрекозе на груди. — Не знаю, как вы это сделали, — сказал он негромко, — но мне кажется, я ношу не костюм, а сон. В ответ на это послышался голос Иларии — лёгкий, певучий: — А сны, caro mio, часто бывают с подкладкой из прошлого. Анабелла обернулась. Итальянка стояла у полки с мотками ниток, вертя в руках одну из катушек, будто невзначай. — Вы знаете, — добавила Илария, не отрывая взгляда от нити, — именно такую золотую шёлковую нить я однажды видела в архиве одного старого дворянского дома. Мортимер, кажется. Уникальная, штучная вещь — ручная скрутка, шелк, покрытый настоящим сусальным золотом. В McQueen таких всего несколько мотков. В эпоху Ланкастеров пользовались этой нитью вышивальщицы в самых торжественных случаях.  Хиддлстон удивленно посмотрел на Иларию, точно видел ее впервые: — Откуда ты знаешь про Мортимеров и золотые нити? Итальянка усмехнулась. — Мы с тобой слишком давно работаем, Том. Ты играешь роль в костюмном кино, а я изучаю родословные, чтобы понять контекст, в котором ты движешься. Я просто… люблю видеть взаимосвязи между эпохами, между тканью и текстом. Между актёром — и тем, кем он был раньше. Потом она взглянула на Анабеллу чуть искоса, с лёгкой театральной интригой. — Вы случайно не вдохновлялись геральдической вышивкой? Анабелла ответила не сразу. — Иногда вдохновение приходит… — задумчиво произнесла она, — откуда-то глубже, чем просто книги или эскизы. Илария кивнула, как будто услышала не только слова, но и то, что за ними. — Мне нравится. В этих стрекозах есть… отзвуки чего-то недосказанного. Они не столько вышиты, сколько… освобождены с исторического полотна. Она развернулась к Тому и добавила: — А тебе, Том, идёт. Ты в них — как будто возвращён себе. Он кивнул, все ещё разглядывая стрекоз. — Или кому-то. Илария сделала шаг назад и улыбнулась немного насмешливо: — Вы хотите уединиться, или я должна держать свечку, mentre fate il destino? Анабелла впервые за весь разговор чуть смутилась. Том же поблагодарил итальянку взглядом, а та, не дожидаясь приглашения, направилась к двери, бросив на прощание: — Я скажу, что примерка идёт прекрасно. И что стрекозы ожили. На сей раз Том и Анабелла остались наедине. Хиддлстон еще раз подошел к зеркалу, потом развернулся к девушке: — Не поможете ли мне снять этот шедевр?  Анабелла кивнула, потянувшись к нему. Том не шелохнулся, пока она аккуратно расстегивала пуговицы, лишь наблюдал за движениями ее рук. Когда последняя пуговица поддалась, Хиддлстон тихо сказал: — Я должен признаться: это лучший костюм, который я когда-либо носил. Не потому что он идеально сидит… Он… он говорит. — Вы актёр. — Анабелла слегка наклонила голову, — Вы привыкли к тому, что вещи говорят. — Только не шепотом. И не так, словно пришли из другой жизни. Могу ли я попросить вас упаковать его? Он снял пиджак, бережно передал его ей, как реликвию, и несколько секунд они стояли молча. Потом Том вдруг сказал: — Знаете, у нас через пару дней будет фотосессия. Образ — важный. Он не просто про стиль, а про суть. Про ощущение времени, которое ты носишь на себе, как запах, как мечту. Он чуть наклонился вперёд и заговорщицки понизил голос: — Я не могу представить, чтобы стрекозы в кадре ожили без вас. И сделал паузу, точно от этого ответа зависела его жизнь: — Придёте? Анабелла не сразу ответила, расправляя пиджак на вешалке и аккуратно набрасывая на него чехол.  — А вы уверены, что хотите, чтобы я была рядом? — неуверенно спросила она, — На случай, если… начнут вспоминаться не только роли? Том улыбнулся — так, будто именно этого и добивался. — Именно поэтому. И пообещайте, что не сбежите. — Обещаю, — прошептала Анабелла. И с этим словом в ней что-то встало на место — беззвучно, как застёжка, наконец совпавшая с петлёй. Она передала ему пиджак. Том принял его бережно. — Мой номер у вас есть, — сказал он. — завтра, в полдень. Позвоните. И ушёл. Анабелла осталась просто стоять, следя за тем, как за ним закрывается дверь. Когда он успел оставить номер? Она не помнила. Или... не заметила? С этими мыслями она подошла к столу — и остановилась. На гладкой поверхности стояла небольшая корзинка со скромной, но выверенной цветочной композицией: несколько розовых роз, обрамлённых лавандой и пушистыми облачками хлопка. Рядом — коробочка, перевязанная ниткой. Анабелла открыла её и наткнулась сначала на картонную карточку. На ней, лёгким почерком, был написан номер. Ни имени, ни подписи — только фраза: «Думаю, это разбудит вашу память.» Под карточкой лежала пуговица. Старая, массивная, будто ее достали из глубокой, забытой эпохи. На ней был оттиснут золотой лев — знакомый, как сон, тесно вплетенный в реальность.