Часть 6

      Прошло около четырёх дней с того дня, как Пэнси и Блейз ввалились в его спальню, и девушка обслюнявила ему всю одежду. И с того самого дня, подобно выдрессированным змейкам, Малфой и Забини плелись за Паркинсон на очередную, никому нахер не нужную, херню.       Она забила сраными уроками всё свободное время. И будь проклят Салазар за то, что Драко было не плевать на её состояние.       Её отца собираются судить — первое, что выпалила девушка, когда перестала дрожать. Кто-то снова решил по одному вскрывать дела их семей, которые должны были быть закрыты. Нашли какой-то малюсенький чек, листок бумаги с переведённой на нём суммой денег на счёт семьи Малфоев.       Драко помнил, для чего отцу нужны были эти деньги. Нет, они не играли никакой роли в их делах. Перевести деньги — значило запачкать руки, и Люциус позаботился о том, чтобы никто из приспешников не остался чист.       Конченный ублюдок.       Паркинсон провела в его спальне ночь, свернувшись калачиком на кровати, и всхлипывала. Малфой пол-ночи слушал её шёпот, пытаясь различить, когда уместно вмешаться.       На следующее утро об этом затрубил Пророк. Пэнси с усилием жевала варёное яйцо и игнорировала сотни глаз. Все снова смотрели на неё. Забини пришлось здорово вляпаться, чтобы перетянуть всеобщее презрение на себя. Если бы не Джинни, возможно, дело Блейза передали бы вышестоящим.       На третий день, когда пыл поутих, и школа вошла в привычное русло, Пэнси выглядела удивительно спокойной и расслабленной. Даже позволяла себе неторопливо разбирать расписание под пристальным надзором Блейза.       — «Продвинутый уровень заклинаний», «Древние руны», «Теория магической этики»... — Блейз щёлкнул языком. — Ты собираешься стать следующим директором Хогвартса?       Слизеринка лениво отобрала у него пергамент.       — Мне нужно набрать как можно больше предметов, чтобы...       Она замолкла, когда прямо напротив них, в конце коридора, появилось Золотое Трио. Грейнджер, как обычно, шла напролом — широким шагом, активно размахивая руками, пока рыжий Уизли что-то жевал, а Золотой Мальчик усердно листал книгу, спотыкаясь через шаг.       И, что странно, когда они поравнялись, Гарри оторвался от страницы и остановился перед Пэнси.       — Привет, — его голос был спокоен. — Твоя тетрадь по Этике. Я взял по привычке.       Он протянул тетрадь. На ней действительно красовалась её подпись. Пэнси застыла. Кончики её ушей вспыхнули красным, окрашивая попутно щёки.       — А, да, — она потянулась к кожаной обложке. — Точно.       — Можем встретиться раньше урока? — он запнулся и тут же начал быстро тараторить: — Ну, то есть, я же спрашивал тебя насчёт прошлой темы, ты бы… ты бы могла мне помочь? Если ты не занята, и в целом...       — Да-да, конечно, нет проблем.       — Ладно, тогда... тогда увидимся?       — Ага, пока, — повторила Пэнси, сжимая тетрадь так, будто та могла расплавиться в пальцах.       Поттер кивнул, бросил короткий взгляд в сторону её друзей и ушёл, сунув руки в карманы. Спокойно, почти небрежно, будто это всё — нормально. Будто не он сейчас только что попросил Пэнси Паркинсон о личной встрече. За ним, не менее шокированно, последовали Гермиона и Рон.       — Салазар всемогущий, — первым не выдержал Блейз. — Я только что стал свидетелем... чего-то из альтернативной реальности?       — Это точно был Поттер? — Драко прищурился. — Мне привиделось?       — Заткнитесь, — процедила она сквозь зубы, не поворачиваясь. Щёки всё ещё были красными. — Вы оба — мерзкие.       — Признаем, ты держалась как могла, — великодушно кивнул Блейз. — Мне показалось, ты оседлаешь его прямо тут.       — Он просто вернул мне тетрадь, — бросила Пэнси через плечо. — И попросил о помощи. Я не собираюсь...       — Он запнулся, — перебил Блейз, указывая пальцем в сторону троицы. — А потом заговор так быстро, будто ты его пугаешь. Он нервничал, Паркинсон. Поттер хочет тебя трахнуть.       — Не неси хуйни, Забини!       — Это было чертовски романтично, — мечтательно пролепетал Блейз. — Даже мне стало жарко.       — Угу, — Драко понизил голос. — До сих пор не могу поверить, что она покраснела.       Пэнси вскинула голову.       — Я не краснела.       — Уши, щёки, шея.       Она зашипела, развернулась на каблуках и пошла прочь:       — Сдохните оба!       — Расскажи, какой у него член! — крикнул ей Блейз вслед.       — Салазар, я не хочу этого знать.       — Ты… ты это видел? — Рон даже остановился посреди коридора, уставившись в спину Пэнси, которая уходила прочь, пряча лицо за тетрадкой.       — Видела, — медленно кивнула Гермиона, моргнув пару раз. — Более того… я почти уверена, что она улыбалась. Паркинсон. Улыбалась.       — Да не ты! — Рон повернулся к другу. — Ты! Скажи мне, что это было? — Он ткнул в Гарри пальцем. — Ты только что флиртовал с Пэнси Паркинсон?!       — Я… — Гарри пожал плечами. — Просто вернул тетрадь.       — Ага, ага, и между делом попросил о встрече. Гарри Джеймс Поттер, ты что, с ума сошёл?       — Это не то, что ты думаешь, — проворчал Гарри, явно сожалея, что сделал это на глазах у друзей. — Она реально помогла с прошлым эссе. Просто… разбирается в теме. Я подумал, почему бы не—       — ПОТОМУ ЧТО ЭТО ПЭНСИ ПАРКИНСОН, — закричал Рон, привлекая несколько слишком заинтересованных взглядов. — Она же… слизеринка!       — Ты встречался со слизеринкой, если вспомнить, — напомнила Гермиона, приподняв бровь.       — Да это же другое! Моя слизеринка хотя бы не пыталась нас регулярно унижать!       — Не пыталась? — Гарри усмехнулся. — Ты на третьем курсе две недели ходил с ресницами, как у павлина, благодаря своей слизеринке.       Гермиона прикрыла рот, чтобы не рассмеяться.       — Так значит… вы теперь дружите? — осторожно спросила она. — Или это что-то ещё?       Гарри задумался, почесал шею.       — Просто говорим. Она… нормальная, когда не рядом с ними. На удивление умная. Я подумал, может, стоит перестать смотреть на неё только через призму войны. Мы ведь тоже не идеальны.       — Ну, с этим сложно поспорить, — вздохнула Гермиона. — Если честно… мне это даже нравится. Это неожиданно.       — Нравится? — Рон был в ужасе. — Гермиона, да вы все тут сошли с ума. Осталось только, чтобы Драко начал читать лекции по эмпатии, и я прыгаю с Астрономической башни.       — Постой… — Гермиона остановилась. — Если ты всё-таки прыгнешь, мы точно должны предупредить слизеринцев. Мало ли кто там внизу окажется.       Гарри рассмеялся.       — Всё, ладно, хватит. Давайте на зелья, пока... ну, тот, кто теперь преподаёт зелья, — не закрыл двери.       — Ага, — пробормотал Рон. — Я всё равно ни хрена не понял, что происходит.       Гермиона хлопнула его по плечу.       — Не бойся, Рон. С Дафной тебе точно не светит.       — Спасибо, очень вдохновляет, — пробормотал он.

☆☆☆

      — Грейнджер, — он возник прямо перед ней, будто из ниоткуда. Гермиона тут же скукожилась, отвела взгляд. В нос снова ударил его запах. Она вспомнила то, что увидела в ванной. Впервые она видела такой взгляд от Малфоя.       Растрепанный, томный. Раскрасневшееся лицо, обкусанные губы и кривоватая ухмылка. Мерлин, она что, понимала тех, кто был от него без ума?       Мерлин! Мерлин! Мерлин!       — Ты слышишь? — она моргнула, уставилась на узелок его галстука. — Мне нужно выйти из школы.       — Куда? — он прислонился к дверному косяку.       — Тебе ли не похер?       — Я должна предоставить причину в отчёте.       — Придумай, блять, что-нибудь. Ты же умная.       — Я не буду врать, если ты об этом. — Она наконец взглянула ему в лицо и застыла. У него всегда были такие глаза?       Гермиона, нет!       Почему Малфой вдруг ей кажется таким другим? Что изменилось?       Три дня, Грейнджер, три дня ты его избегала. Крутилась, вертелась, отгоняла мысли. Неужели так сложно вернуться в самое начало? Прошло всего ничего, а ты думаешь о нём!       Это проклятие? Она больна? Он её очаровал?       Это потому что она ни с кем не встречается. Точно! Это потому что ей нужен парень. На войне не было на это времени, а сейчас — время есть.       — Мама просила приехать домой на выходные.       — Хорошо. Как получу ответ — я тебе сообщу. — Она позорно ретировалась, так и не подняв больше глаз. Это сводит её с ума!

☆☆☆

      Спальня девочек напоминала поле боя после магического урагана. На кровати горой лежали юбки, блузки и аксессуары, а по полу раскидались туфли — от изящных лодочек до босоножек на каблуке.        Джинни стояла прямо посреди всего бардака в белье.       — Нет, это слишком... алое, — бросила она через плечо, швыряя блузку в уже внушительную стопку отвергнутых вариантов.       Гермиона, сидя на кровати с поджатыми ногами, уверенно кивнула, поправляя заколку в своих непослушных кудрях.       — Согласна. Ты же не на корриду собралась.       Джинни фыркнула, натягивая тёмно-синее платье с вырезом, которое тут же подчеркнуло её стройную фигуру и рыжие волосы.       — А вот это... — Гермиона прищурилась, оценивающе провела взглядом. — Да. Это то самое.       — Правда? — Джинни покрутилась перед зеркалом, волосы рассыпались по плечам. — Не слишком... откровенно?       Гермиона вскочила с кровати, подошла и поправила складки на талии.       — Ты выглядишь потрясающе. Если он не упадёт в обморок при виде тебя в этом — он просто слеп.       Вдруг лицо Джинни перекосилось. Девушка поджала губы, и через секунду влага наполнила глаза. Гермиона застыла, не зная, нужно ли сейчас говорить. Плечи Уизли, между тем, сотрясались в беззвучных рыданиях. Она осела на пол и спрятала лицо в ладонях.       Через пару минут Джинни перестала дрожать и подняла голову. Гермиона, до этого сидевшая молча, соскользнула с кровати и подсела ближе к подруге, обняв её за плечи.       — Сегодня Рон снова… — Джинни судорожно втянула воздух. — Он сказал, что я… что я даже не переживаю. Что мне будто всё равно на войну. На Фреда. На всех тех, кто погиб. Что мне просто легко.       Слова будто вывалились из неё и больше уже не могли остановиться.       — Он сказал, что я бегаю с Забини, как будто ничего не случилось. Что я смеюсь, будто мне плевать. А мне не плевать, Гермиона. Совсем не плевать…       Она снова закрыла лицо руками, а Гермиона обвила её крепче, притянув ближе, давая опору, тепло, дыхание — просто тишину, в которой можно было быть собой.       — Я не могу, — Джинни выдохнула и покачала головой. — Я не могу говорить с Джорджем, не вспоминая, как он держал его руку в последнюю минуту. Я не могу смотреть на маму. Иногда… иногда она зовёт Джорджа его именем — и забывает, что Фреда больше нет. А потом пугается и говорит, что это оговорка. А он улыбается. Он всегда улыбается, Гермиона.       Слёзы капали на пол. Джинни уставилась в одну точку, не мигая.       — Но я знаю. Я знаю, что он делает это специально. Что он подыгрывает ей. Потому что если он перестанет — она не выдержит. А если перестану я — не выдержит он.       — Джин… — прошептала Гермиона.       — Я просыпаюсь ночью и думаю, что Фред в комнате. Думаю, что вот-вот скажет что-то гадкое, чтобы рассмешить меня. И я, как дура, жду. Жду, Гермиона. До сих пор. — Её голос дрожал. — И когда он не говорит — мне становится так страшно, что я не могу дышать.       Гермиона не пыталась её перебить. Она не говорила, что всё пройдёт и боль утихнет, потому что не пройдёт. Потому что время не латает раны, не даёт им зажить. Ты просто привыкаешь к постоянной боли, вечной мясорубке внутри — и учишься с ней жить.       — Мне так тяжело. Я просто… я просто хочу иногда забыть. Хочу снова смеяться, танцевать, флиртовать, как раньше. Не вздрагивать от громких звуков и не прятать под подушкой палочку.       Гермиона плакала вместе с ней, впитывая словно губка её боль и разбавляя ею свою собственную. Да, она потеряла друга, человека, который мог найти свет даже в самый тёмный час… но Джинни потеряла братьев. Пусть погиб один, но казалось, дышать перестали оба.       — Ты живая, Джинни, — прошептала она. — И ты имеешь право быть. Это не предательство. Это… это акт храбрости. Он бы хотел, чтобы ты была.       — Я просто хочу, чтобы кто-то понял. — Джинни уткнулась в плечо подруги. — А не обвинял.       — Я понимаю, — прошептала Гермиона. — Я с тобой. Всегда.       Некоторое время они просто сидели, обнявшись. А затем, как это всегда бывает, Джинни поднялась на ноги и вернула себе самообладание. Они провели ещё около часа, подбирая одежду для Гермионы. И пусть сейчас их разговоры звучали тише, а голос иногда подрагивал — не было никого, кто мог бы сказать, что их дружба ничего не стоит.       Дорога заняла минут двадцать. Холодный сентябрьский ветер развивал волосы, путаясь в них. Гермиона шла под руку с Джинни, которая, несмотря на недавние слёзы, теперь выглядела собранной — рыжие волосы были убраны в небрежный хвост, щёки слегка порозовели от холода, а в глазах снова появился знакомый огонёк.        Когда они дошли, Хогсмид встретил их шумной толпой студентов, рассыпавшихся по улице. Грейнджер пыталась сосредоточиться на подруге, на том, что их ждёт, но мысли неустанно возвращались к Малфою. Казалось, мозг решил, что будет очень забавно, если слизеринец не будет покидать её голову.        — Ну, представляю тебе наших рыцарей, — Джинни ухмыльнулась, указывая на двух парней, стоявших у входа в «Три метлы».        Первый — высокий, широкоплечий, со смуглой кожей и коротко остриженными волосами. На нём была тёмно-синяя куртка с вышитым на спине номером «7». Он улыбался так широко, что глаза превратились в узкие щёлки, и помахал им рукой.        — Это Кай Вуд, — представила Джинни. — Наш охотник. И да, он брат Оливера, но, к счастью, не такой нудный.       — Не понимаю, мне принимать это за комплимент или за оскорбление моих игровых навыков? — фальшиво возмутился Вуд, на что Джинни только закатила глаза и ткнула пальцем во второго парня.        Тот был пониже, но не менее спортивного сложения — светловолосый, с острыми скулами и лёгкой небритостью, которая очень ему шла. Его зелёные глаза блеснули любопытством, когда он заметил Гермиону.        — А это Теренс Хиггс, — продолжила Джинни. — Загонщик Когтеврана. И, если верить слухам, главный сердцеед команды.        Теренс приложил руку к груди с преувеличенной драматичностью:        — Слухи не врут.        Гермиона приподняла бровь, оценивая их обоих. Кай казался открытым и дружелюбным — тот тип парней, что готов подставить плечо в любой момент. Теренс, напротив, излучал лёгкую дерзость, но в его улыбке было что-то искреннее, что не давало списать его просто как самовлюблённого красавчика.        — Гермиона Грейнджер, — представилась она, неловко переминаясь с ноги на ногу.        — О, мы в курсе, — Теренс ухмыльнулся. — «Самая умная ведьма своего поколения».        — «Героиня войны и заслуженный член Ордена Феникса», — добавил Кай, подмигивая.        Джинни фыркнула:        — Вы что, готовились? Небось всю её биографию перечитали.        — Было сложно не слышать о такой видной девушке, — тут же подхватил Теренс и толкнул друга плечом. Кай закивал и снова расплылся в улыбке. У него была приятная улыбка — широкая, раскрывающая ряды белоснежных зубов. Он и внешне был похож на Оливера, только черты его лица были чуть резче.        — Ну что, — Теренс вытянул руку в сторону паба, — Пройдёмте, а то холодно стоять. И, Гермиона, обещаю — если мы начнём говорить про квиддич, ты имеешь полное право заткнуть нас заклинанием.        — О, я это запомню.       И когда они зашли внутрь, где пахло жареным маслом, мёдом и тёплым хлебом, а за столиками смеялись другие студенты, она на секунду почувствовала, как что-то внутри разжалось. Будто тугой узел начал наконец развязываться.        Гермиона сняла шарф, пока Кай заказывал у мадам Розмерты кружки сливочного пива для всех. Теренс тем временем уже успел раздобыть самый уютный столик у камина, куда и повёл девушек с театральным поклоном.        — Так, правила просты, — сказал он, расставляя кружки. — Первые десять минут — никаких разговоров о войне, квиддиче или домашних заданиях.        — А о чём тогда? — улыбнулась Гермиона, принимая свою порцию из рук Вуда.        — О том, какие вы красивые сегодня, например, — Теренс поднял бровь и усмехнулся. Джинни хмыкнула, делая первый глоток.        — Ты что, с листочка читаешь? Текст заготовил?       — Ой, да ладно тебе, Джинни, — парень откинулся на спинку стула, — Ты же знаешь, я чертовски обаятелен.        — Это тоже прописано в сценарии? — подхватила Гермиона, делая несколько небольших глотков.        Кай рассмеялся и поднял кружку:        — За новые знакомства. И за то, чтобы Теренс наконец-то научился флиртовать, не звуча при этом как полный идиот!        Джинни звонко чокнулась с ним, а Гермиона лишь покачала головой, но улыбка не сходила с её лица.        Разговор возобновился, и теперь никак не мог остановить своё течение. Теренс оказался удивительно остроумным, когда не пытался казаться обольстителем. Кай же рассказывал забавные истории о провалах команды, которые заставляли Джинни хохотать так, что она едва не поперхнулась пивом.        — Ладно, признавайтесь, — наконец сказала Гермиона, — вы всегда такие…        — Очаровательные? — подсказал Теренс.        — Я хотела сказать «нормальные», — она прыснула от смеха. — Но давайте остановимся на «очаровательных».        — Только если ты признаешь, что мы первые, кто заставил тебя расслабиться за последние полгода, — парировал Кай.        Гермиона замерла. Он был прав. Джинни мягко подтолкнула её плечом:        — Видишь? Я же говорила, что они тебе понравятся.        После пары кружек сливочного пива компания решила прогуляться по ночному Хогсмиду. Кай и Джинни быстро отстали, увлёкшись оживлённым спором о последнем матче, оставив Гермиону и Теренса идти чуть впереди.        Тихие улочки были почти пустынны — лишь редкие пары студентов мелькали в тени домов. Фонари мерцали, отбрасывая длинные тени на булыжники.       — Так, — Теренс засунул руки в карманы, шагая в ногу с Гермионой. — Признавайся, сколько раз за последний час ты представляла, как сбегаешь?       Гермиона пыталась сдержать улыбку, но та никуда не могла деться.       — Всего пару раз.       Он улыбнулся в ответ, и черты его лица смягчились. Под тусклым фонарным светом его глаза напоминали два изумруда, впившиеся в Гермиону.       — Честно? Мне нравится. Ну, ты. Мне нравишься. Общение с тобой оказалось очень лёгким. Я думал... будет сложно, придётся включить всё своё обаяние.       — И скромность, я так понимаю?       — Ой, только не делай этого, — он притворно застонал, закатывая глаза. — Если начнёшь смеяться над моим эго, мне придётся признать, что я просто обычный парень, который любит квиддич и плохие шутки.       — Звучит ужасно.       — Правда? А мне нравится. — Он внезапно остановился, повернувшись к ней корпусом. — Знаешь, Гермиона, ты удивительная.       Она застыла. Хотелось отшутиться, бросить что-то в ответ, усмехнуться — но Теренс казался слишком искренним. Говорил всерьёз, и это приятной волной отзывалось в груди. Было удивительно слышать подобное от красивого и умного парня, который был полной противоположностью тому, о ком она думала последние дни.       Может, Теренс — это то, что ей сейчас нужно?       — Спасибо, — наконец выдохнула она, опустив взгляд, чтобы скрыть пылающие щёки. — Я не знаю, что сказать.       — Да ничего и не нужно, — мягко ответил он. — Просто... знай это.       Он сделал ещё один шаг, аккуратно взял её за руку, разжал пальцы и переплёл их со своими. Его кожа была холодной, слегка шершавой от рукоятки метлы, а хватка — крепкой. Гермиона ощутила, как жар охватил всё лицо, заставляя глаза разбегаться в разные стороны. Когтевранец негромко рассмеялся и повёл её дальше по улице.       — Так что, чем ещё, помимо спасения мира и чтения книг, увлекается наша Гермиона Грейнджер?       Она задумалась. Когда в последний раз кто-то спрашивал её об этом?       — Люблю... — она замялась, осознав, насколько глупо это звучит. — Разгадывать кроссворды.       Теренс рассмеялся, но не дразняще — так, будто никогда не слышал ничего забавнее. Было удивительно легко — видеть, как парень смеётся с её слов, не пытаясь прятать эмоции и чувства. С ним не нужно было ломать голову над каждым своим действием.       — Мерлин, ты действительно очаровательна. Даже в свободное время не даёшь мозгу расслабиться.       — А ты? Кроме квиддича?       — Ах, да, ты же обещала заткнуть меня, если я заговорю об этом. — Он потерянно почесал затылок и снова улыбнулся. — Ладно, по секрету: я обожаю готовить.       — Серьёзно?       — Совершенно. Бабушка говорила, что если я хочу покорить чьё-то сердце, надо начинать с желудка.       — И как, работает?       — Ну, — он наклонился ближе, приподняв бровь, — у тебя есть шанс это проверить. Будешь первой.       — Первой после скольки? — Он возмущённо открыл рот, чтобы что-то сказать, но Гермиона вдруг захохотала. Ей стало так легко и просто, что она забыла обо всём, что так её тревожило. Она просто смеялась, до боли зажмурив глаза. Теренс смотрел на неё и через секунду подхватил настроение. Мерлин, как же ей нормально.       — Знаешь что, Хиггс? — наконец проговорила она, когда смех утих. — Я бы не отказалась.       Они уже подходили к воротам замка, когда Теренс чуть замедлил шаг. Хогвартс возвышался в мягком вечернем свете, его башни растворялись в чернеющем небе.       — Слушай... — начал Теренс, теребя край рукава. — Я рад, что ты пошла сегодня. Правда. Было… хорошо. Спокойно. Ты смешная, когда позволяешь себе быть не только умной.       Она улыбнулась, слегка смутившись.       — Спасибо. И… мне тоже было хорошо. Ты удивил меня, Теренс.       Он прищурился.       — Приятно удивил?       — Да, — мягко. — Очень.       Он уже раскрыл рот, чтобы что-то сказать — может, предложить встретиться снова, — но в этот момент воздух перед ними словно сгустился. Из тени арки вышел Драко Малфой.       Он двигался медленно, почти лениво, но в каждом его шаге чувствовалось напряжение — словно пружина внутри вот-вот сорвётся. Холодный взгляд, серая мантия небрежно сбита на одно плечо, волосы растрёпаны, но глаза… глаза были абсолютно ясны. И совершенно неумолимы.       Он остановился прямо перед ними.       — Грейнджер. Отойдём. Нам нужно поговорить.       Теренс тут же шагнул вперёд, встал немного боком, чтобы при необходимости закрыть Гермиону. Его взгляд стал осторожным, но твёрдым.       — Мы разговариваем.       — Ты уже закончил, — Малфой даже не посмотрел на него. Только снова задержал взгляд на Гермионе. — Пять минут.       Его тон был сух и равнодушен, но в глазах полыхнуло что-то знакомое — обжигающее. Теренс бросил взгляд на Гермиону, словно спрашивая: всё в порядке? Она чуть заметно кивнула.       — Я… — Гермиона замялась, бросила извиняющийся взгляд на Теренса. — Я… свяжусь с тобой позже.       Теренс выглядел озадаченным, но не стал спорить.       — Буду ждать, Гермиона.       Он ушёл, бросив на Малфоя последний пристальный взгляд. Тот так и не повернулся к нему — всё внимание было приковано к ней.       — Я ждал тебя весь чёртов вечер. — Он подошёл ближе, всё ещё сохраняя безразличное выражение лица, но казалось, если сейчас до него дотронуться — может нехило так жахнуть. — Я получил разрешение покинуть замок, и мне сообщили, что единственным условием будет сопровождение куратором. А значит, хочешь ты того или нет — идёшь со мной.       Гермиона на мгновение потеряла дар речи.       — Подожди, что? Сейчас?       — Да. Мне нужно домой. Сегодня. До полуночи. Или поездка отменяется, и я снова зависаю здесь, потому что никто из взрослых не хочет связываться со «сложным» учеником. — Он выплюнул слово с особым ядом. — А ты — их любимая мисс-всё-исправить. Так что будь добра — делай то, что от тебя требуется.       — Ты мог просто попросить, — процедила Гермиона, скрестив руки на груди.       — Я никогда ни о чём не прошу.       — Так ты решил, что можно срываться на меня?       — Нет. Я решил, что могу рассчитывать на тебя. По какой-то, блять, идиотской причине.       Слова ударили неожиданно. Она застыла, так и не раскрыв рта в ответ.       Малфой... полагался на неё?       — Мы сейчас же идём в кабинет директора, Грейнджер. Мне. Нужно. Домой.       Он развернулся и быстрым шагом направился вперёд. Гермиона отчаянно вздохнула и двинулась за ним следом. Отличное продолжение вечера.       Малфой не будет Малфоем, если не испортит ей день.       Как только они вышли из камина, магия воздуха вокруг тут же изменилась — резкая, плотная, тёмная. Казалось, стены особняка всё ещё помнили крики и страх. Гермиона замерла, глядя на массивные железные ворота, что теперь стояли широко распахнутыми. У изящных мраморных колонн, где раньше витал запретный мрак, теперь царила пугающая тишина.       — Раньше здесь был барьер, — заметила она, озираясь. — Почему его убрали?       Драко, стоявший чуть впереди, не обернулся. Он говорил так ровно, что это само по себе было пугающе:       — После суда нам запретили. Министерство считает, что Мэнор должен быть открыт для проверок. Раз в неделю — инспекции, осмотры, допросы. Они думают, так нас будет проще контролировать.        Он бросил на неё взгляд через плечо.       — Не отставай.       Гермиона кивнула, медленно следуя за ним по вымощенной дорожке.       Мэнор, несмотря ни на что, всё ещё был прекрасен. Стены из серого камня, увитые диким плющом. Высокие окна с узорчатыми переплётами. Сад в английском стиле — с аккуратными живыми изгородями, струящимися фонтанами и мраморными скамейками. Всё было будто из другого времени. Безупречно. И мертво.       Но что сильнее всего било по ощущениям — это тишина. Здесь было слишком тихо. Ни одного звука, кроме шороха их шагов.       — Элпи, — резко сказал Драко. Перед ним тут же материализовался домовик с длинным, чуть потрёпанным ухом и рубашкой с гербом Малфоев.       — Леди Нарцисса в саду, молодой хозяин, — Элпи поклонился Гермионе. — Сказала, что будет ждать вас у чёртовых деревьев. Так она сказала.       — Разумеется, — прошипел Драко и тут же пошёл дальше, не замедляя шага.       Гермиона поспешила за ним, стараясь не отставать. Пока они шли, она наблюдала. За ним. Здесь, в стенах родного дома, он будто скинул с себя маску сарказма и раздражения, заменив её на другую — холодную, равнодушную, броню из безразличия. Его губы были сжаты в прямую линию, глаза потемнели, а челюсть напряглась.       Таким она впервые увидела его в башне старост.       Они свернули за угол, прошли вдоль длинной живой стены, и наконец вышли к саду, где у белой скамейки, под нависающими кронами багряных деревьев, стояла Нарцисса Малфой. Она держала в руках чашку с чаем и выглядела так, словно вырезана из мрамора — тонкая, прямая, с высоко поднятой головой.       — Гермиона, — сказала она, глядя на девушку. — Спасибо, что согласились.       Но в этот момент Гермиона не могла ответить. Потому что рядом с ней стоял совершенно другой человек. Всё, что она знала о Драко — о его злости, гневе, боли — сейчас было заковано в ледяную тишину. И он смотрел на мать так, как будто хотел быть в тысяче километрах отсюда.       Столовая Мэнора казалась слишком большой для троих человек. Длинный дубовый стол, рассчитанный на два десятка гостей, сейчас был накрыт лишь с одного конца. Хрустальные люстры мерцали тусклым светом, отбрасывая дрожащие тени на поверхность стола, на котором изящно были расставлены серебряные приборы и фарфоровая посуда.       Драко сидел справа от Нарциссы, откинувшись на спинку стула. Он не прикоснулся к еде. Его лицо было гладким и каменным, только глаза, острые как скальпель, бегло скользили по каждой детали в комнате — будто ожидая, что кто-то кинется на них из-за угла.       Нарцисса сидела во главе стола, её прямая спина и сложенные на коленях руки выдавали годы чистокровного воспитания.       Она пододвинула к Гермионе салатницу:       — Попробуйте. Элпи готовил сам. Он уверен, что вам понравится.       — Спасибо, — Гермиона приняла блюдо с лёгкой неловкостью. Она чувствовала, как сжимается желудок от напряжения, но всё же отложила себе немного. — Очень красиво подано.       — Он гордится своей кулинарией. Особенно с тех пор как... — Нарцисса замялась. — Как гостей стало меньше. Элпи скучает по праздникам.       — Здесь, в принципе, как-то... тихо, — сказала Гермиона осторожно.       — Здесь всегда было тихо, — пробормотал Драко. Его голос был безжизненным.              Нарцисса повернулась к сыну:       — Ты не хочешь есть?       — Я не голоден.       Было странно видеть его таким. Безжизненным, пустым. Будто каждая секунда отнимала у него годы жизни. Он сверлил взглядом бокал.       — Гермиона, как проходят занятия? Вам, наверное, нелегко совмещать роль куратора и старостат?       — Да, бывает трудно, но... — она сделала паузу. — Это даёт мне чувство ответственности. Думаю, мне это нужно.       — Ответственность — очень редкое качество, — кивнула Нарцисса. — Особенно в наши дни.       — Спасибо за то, что разрешили мне остаться.       Малфой усмехнулся.       — Ты — гарантия того, что мы не устроим здесь кровавую революцию.       — Драко, — укоризненно сказала Нарцисса.       Он пожал плечами:       — Ну а что? Разве не так, Грейнджер? — он ядовито усмехнулся и поднялся со своего места. Нарцисса тут же вздрогнула.       — Сядь на место, Драко.       — Я сыт. Приятного, блять, аппетита.       Нарцисса долго смотрела в сторону, куда исчез сын. Плечи её оставались идеально прямыми, спина — как будто вытесана из мрамора. Но Гермиона не могла не заметить тонкого дрожания пальцев, всё ещё лежащих на коленях.       — Простите его, — наконец произнесла женщина. — Ему сложно здесь находиться.       Гермиона опустила взгляд на тарелку. Аппетит окончательно пропал.       — Я понимаю.       — Нет, не понимаете, — мягко возразила Нарцисса. — И слава Салазару. Ни один человек не должен по-настоящему понимать, что это такое — смотреть, как рушится всё, чему тебя учили, что казалось незыблемым, а потом переучиваться по новой.       Гермиона ощутила острую потребность защитить его, сказать что-то, чтобы дать всем понять, что Малфой справляется.       — Он стал старостой, — наконец срывается с её языка, и леди Малфой расплывается в мягкой улыбке. — И у него получается, он может... он борется.       — Спасибо, — женщина поднялась на ноги. — Я никогда не получаю в ответ писем, мисс Грейнджер. Вы будете писать мне?       — Конечно, да, обязательно.       — Элпи, проводи гостью в гостевую спальню.       Домовик кивнул и поспешил к Гермионе. Кажется, ночь она проведёт тут.       Драко ходил по комнате кругами. Все вещи были раскиданы, разбросаны. На полу — письменный стол, вывернутый наизнанку.       Ненависть. Ненависть. Ненависть.       Министерство играло с ним. Отправило грязнокровую шкуру в его дом, чтобы показать, чего стоит его фамилия. Как эта грязная сука может спокойно сидеть за столом, где могла бы покоиться её отрезанная голова?!       Из головы Драко не выходил образ отца, который презрительно кривил губы при виде сына.       Как ты мог позволить подобным ей сидеть за одним с нами столом?       Пошёл нахуй, отец. Пошёл, блять, на-ху-й.       Злость бурлила в нём, отзывалась омерзительными мурашками по коже. Хотелось спуститься вниз, схватить её за плечи и тряхнуть с такой силой, чтобы её тонкая шея нахер сломалась. Чтобы она не смотрела на него, на его мать, на его дом. Не пачкала взглядом его жизнь.       Ебанутая дура.       Он тяжело осел на пол и зажмурился. Веки дрогнули — и всё внутри взорвалось шквалом образов. Будто кто-то сорвал замок, за которым всё это время держались воспоминания.       — Тебе уже семнадцать, Драко! — Визг Беллатрисы заставил его резко сесть на кровать, вытянув вперёд дрожащую палочку.       Он видел, как она завалилась в спальню — босая, в грязном, окровавленном платье, с растрёпанными волосами и глазами, полными неистовства. В одной руке у неё покоилась оторванная голова, которой тётя размахивала, заливая всю комнату кровью.       Через секунду конечность с влажным, хлипким звуком катилась по полу — прямо к кровати Драко.       — С днём рождения! — её смех всегда пробирал до дрожи, всегда заставлял скукоживаться. Драко не мог оторвать взгляда от стеклянных глаз мертвеца, которые, казалось, неустанно следили за каждым его движением.       — Тётя Белла приготовила ещё один подарок для своего любимого племянника. Настоящее крещение! Чтобы ты стал мужчиной.       Он хотел возразить, отказаться, мотнуть головой. Зарыться под одеяло и переждать, но знал, что не мог. Знал, что если сделает это, Беллатриса не остановится. Она дойдёт до конца коридора и заглянет к Нарциссе. Он не мог этого допустить.       Парень сполз с кровати, пытаясь не трястись, но мышцы не слушались, предательски дрожа.       Всё хорошо, Малфой, всё хорошо.       Воздух был плотным, как глина, наполненным запахом плесени, крови и вина. Огромные зеркала на стенах были заколочены, свечи трепетали в тусклом свете, бросая на мраморный пол длинные искажённые тени.       На возвышении стоял Волан-де-Морт. Сгорбленный, мерзкий, с вытянутыми пальцами, напоминающими паучьи лапы.       — Подойди ко мне, Драко, — голос его всегда звучал обманчиво-мягко. — Посмотри.       Перед Лордом на коленях стоял его отец. Рубашка Люциуса была разорвана, окровавленные клочки кожи свисали с его спины, обнажая чуть ли не до костей.       Почему отец позволил всему дойти до этого?       — Люциус...       — Да, мой Лорд?       — Покажи мальчику, что происходит с теми, кто меня подводит.       Старший Малфой поднял голову, его белоснежные волосы слиплись от пота и крови, а глаза, такие же серые, как у самого Драко, смотрели куда-то сквозь сына.       — Не смей отводить глаз, — тут же в самое ухо прошипела Беллатриса, и мальчик не смел возразить.       Его сердце отбивало ритм в ушах, билось в горле, выворачивало наружу грудную клетку.       Щелчок.       Люциус забился в агонии, на полу, размазывая по нему кровь. Он кричал, извивался, умолял. Белки его глаз краснели, а из рта пенкой вытекала слюна, смешанная с кровью.       Драко кричал — громко, так как не кричал никогда. Но ни единый звук не мог покинуть его гортань: казалось, голосовые связки сжались в одну точку и не позволяли воздуху пройти через.       Смех Лорда. Смех Беллатрисы. Слёзы матери. И кровь. Много крови. Кровь, ради которой отец всё это затеял. За что боролся, на то и напоролся. Верно, Люциус?       — Теперь ты понимаешь, мальчик? — шёпот, ползущий по шее, подобно змее. — Ты понимаешь, что значит быть слабым?       Драко не ответил. Он не мог. Никогда не мог. Его голос пропал ровно в тот момент, когда отец перешагнул порог Мэнора с десятком приспешников за спиной.       Вихрь затих, картина смазалась. Свет мазнул по зрачкам. Драко дрожал, трясся и дышал через рот.       Во рту — сладкий привкус молочного шоколада, зубной мяты и чего-то не совсем понятного. Чего-то незнакомого.       Тёплые ладони, поглаживающие его спину через мелкую вязку свитера. Пышные кудрявые пряди, лезущие в ноздри.       Малфой моргнул ещё раз.       Комната. Каменная кладка. Затхлый воздух старого Мэнора, казавшийся теперь менее тяжёлым.       Гермиона сидела на коленях рядом. Прижалась к нему боком, обнимая осторожно, почти невесомо. Ладонь продолжала гладить его по спине — медленно, терпеливо, будто бы время вернулось назад и теперь лечилось каждым касанием.       Он снова вдохнул. Глубже. Стиснул зубы. Её запах, её руки. Она.       Тупая дура. Тупая. Тупая. Идиотка.       Ненавижуненавижуненавижу.       — Всё хорошо. — Она повторяла это как мантру, пока цепкие пальцы кошмарных видений выпускали Малфоя из стальной хватки. Вот так легко — глупыми поглаживаниями по спине.       Остановись, Драко.       Он стиснул зубы и вместил всю злость в толчок. Девушка отлетела от него, больно врезавшись спиной о тумбочку. Её вскрик заставил Драко поморщиться, дёрнуться, чуть ли не потянуться к ней всей своей сущностью.       — Какого хуя ты творишь?! — Горло ссаднило, будто Драко и вправду кричал. Его трясло. От его крика девушка сжалась в комок, не шевелясь. — Почему ты? Почему? — Она вздрагивала от каждого слова. — Я ненавижу тебя, так почему ты?!       Гермиона не ответила. Она закрыла лицо руками, и слёзы хлынули прежде, чем она успела их сдержать. Её дыхание сбилось, с губ сорвался хриплый всхлип, и она вдруг ощутила, как внутри что-то срывается с цепи — обида, злость, боль. Всё сразу.       — Я пытаюсь! — выкрикнула она, вскакивая на ноги. Глаза налились слезами, голос дрожал. — Я, блять, пытаюсь! А ты... ты просто уничтожаешь всё вокруг себя! Всех, кто хотя бы пытается приблизиться!       — Я не просил тебя пытаться! Почему ты от меня не отъебёшься?! Недостаточно травмированных парней, Грейнджер? Сосать не у кого?       Гермиона застыла. В груди что-то оборвалось, будто её ударили по солнечному сплетению. Глаза, налитые слезами, остекленели — она даже не сразу поняла, что дышит слишком резко, слишком тяжело. Она выпрямилась, задышав через нос, как будто только усилием воли могла удержать себя на ногах.       — Ты жалок! А я ещё хуже, потому что жалею тебя.       Гермиона не успела отойти и на шаг, как он резко подался вперёд, перехватывая её за запястье. Его пальцы вцепились намертво в её кожу. Он не смотрел на неё — смотрел сквозь, сжав челюсти так сильно, что на скулах заходили желваки.       — Хочешь пожалеть меня? — прошипел он сквозь зубы. — Сейчас я тебе напомню, кого ты жалеешь.       — Пусти! — рванулась она, но он потянул сильнее. — Малфой, ты...       — Заткнись, — процедил он. — Просто... замолкни.       Он волок её по коридорам — мимо позолоченных рам и закопчённых канделябров, мимо пустых, вымерших залов, где всё будто выцвело от времени. Гермиона билась, упиралась, но он не отпускал — и сам, кажется, уже не знал, на что был способен.       Они вошли в главный зал.       Свет был тусклым. Огромные гобелены свисали с потолка, пыльный воздух был зажат тяжёлыми каменными стенами. В центре стоял обугленный трон и разбитый, почти сгнивший стол. А у дальней стены — цепи. Ржавые. Те самые.       Драко остановился, резко развернулся и толкнул её вперёд, достаточно сильно, чтобы она едва не споткнулась.       — Здесь, — выдохнул он. Его голос дрожал. — Вот тут... вот здесь, Грейнджер, ты кричала.       Она застыла. Губы дрожали. Она узнала это место сразу, но всё это время старалась не вспоминать. Не думать. Он ударил в самое уязвимое, в самое мерзкое место.       — Тебе надо помнить, — его голос стал ниже, жёстче. — Потому что ты стояла тут, вот так... на коленях. У тебя была кровь на подбородке, а тётя Белла прижимала тебя к полу. Помнишь?       — Хватит. Я хочу уйти. — Но слова не вязались с разумом, потому как тело не шелохнулось. Ноги будто припаяли к полу, навсегда замуровав Гермиону в этих стенах.       Воспоминания снова хлынули потоком по венам, отравляя всё то нормальное, за что Гермиона пыталась зацепиться.       — А я стоял за её спиной и смотрел. Смотрел и молчал, Грейнджер. Я не сделал ничего, чтобы остановить её. Ни-че-го. Потому что тот, кого ты так жалеешь, — жалкий трус и конченный ублюдок.       — Но тогда ты...       — Что тогда, что сейчас — я не изменился. Я тебя, блять, не жалел. Мне было плевать, даже если бы она выпотрошила тебя прямо тогда.       Гермиона слышала его слова, но никак не могла уловить их смысл. Что он говорил?       Она хотела лишь превратиться в маленькую пылинку, исчезнуть, раствориться в атмосфере. Забыть.       Он сделал ещё шаг вперёд и оказался слишком близко. Его дыхание било по лицу — горячим, резким, как обжигающий пар. Он смотрел прямо в неё — глаза пустые, мёртвые, но злые. Очень злые.       — Ты хочешь меня жалеть? — прошипел он. — Вот кого ты жалеешь?       Он ткнул пальцем себе в грудь — почти с яростью.       — Меня?! Того, кто стоял в углу и не отвёл глаз, пока тебя пытали?! Того, кто молчал, чтобы не стать следующим?! Ты хочешь сказать, что понимаешь это?!       Гермиона не могла ответить. В горле стоял ком. Её трясло. Снова.       — Я помню, как ты хрипела, — он говорил, будто сам с собой. — Помню, как она царапала твоё лицо. Как ты уже не могла дышать, а я… я просто стоял. Потому что если бы я вмешался — она бы... И я выбрал… тебя. Отдал тебя ей. Потому что боялся.       Он отступил. Открыл рот — как будто хотел добавить что-то ещё. Но слова застряли в горле. Сказано было слишком много, слишком много того, что уже не поймаешь и не запихнёшь себе в глотку.       Гермиона, наконец, сделала шаг вперёд. Губы дрожали, а глаза неотрывно следили за точкой на каменном полу, где когда-то девушка извивалась в агонии.       — Я не позволю тебе использовать мою боль, чтобы оправдать свою. Я не оружие для твоего самоуничтожения.       Он смотрел на неё — в глазах всё та же бешеная злость, вперемешку с чем-то почти детским — растерянностью. Желанием, чтобы его разорвали. Чтобы стало ещё хуже. Доказать себе, что он ничего не достоин.       Она была его зеркалом. Каким-то извращённым отражением.       — Остановись.