Часть 7

      Гермиона чувствовала себя ужасно. Всю ночь она не могла сомкнуть глаз, ожидая, что стены вот-вот свалятся ей на голову, размазав её об каменные плиты. С первыми рассветными лучами Малфой просто заявился в гостевую спальню — бледнее обычного — и, не говоря ни слова, уставился на Гермиону.       Она не хотела смотреть на него, но не могла! Не могла игнорировать то, насколько осунулось его лицо всего за одну ночь. Чем больше она пыталась это сделать, тем хуже получалось. Зациклившись на этой мимолётной злости, девушка вскочила на ноги и также молча вылетела из комнаты.       Наверное, они пройдут через главный холл к камину. От этой мысли сердце заколотилось быстрее, гоняя кровь по сосудам. Просто прошмыгнуть мимо места, которое напоминает всё то, о чём каждый маг Британии старается забыть.       Она сделала шаг в нужную сторону, но тут же её запястье перехватил Драко. Он снова волок её за собой. Ну и пусть! Плевать. Что он покажет на этот раз?       Его ладонь была тёплой, на удивление. Гермиона ещё тогда это заметила: беломорая кожа сочилась теплом, хотя казалось, что прикоснись — тебя заморозит. Вот такой противоречивой была вся сущность Малфоя.       Они шли молча, и Гермионе казалось, шаги грохотали прямо в ушах. Она была удивлена, что пол под ногами не дрожал. На миг она представила, как Малфой превращается в великана, и каждый его шаг заставляет землю трястись. Ей стало смешно. Вот такого размера было его самомнение.       Идиотка. И почему она улыбается?       Драко снова заглянул через плечо, будто то, что он держит её, было недостаточно. Будто если отпустит — девушка потеряется в этих бесконечных коридорах, пропитанных смертью. Почему это его заботит?       Улыбалась бы она, если бы Драко провёл её через холл, где ещё вчера вколачивал в неё свою злость? И почему же он этого не сделал?       Слишком много вопросов.       Он дрогнул, когда они дошли до нужной ему двери. Он не бывал тут со дня суда. Толкнув тяжёлую дверь, Драко пересёк порог кабинета — за руку с грязнокровкой.       Кабинет отца встретил их тяжёлым молчанием. Пыль висела в воздухе, оседая на массивном дубовом столе, полках с тёмными артефактами, которые теперь, после обысков Министерства, стояли пустыми.       Портрет Люциуса висел точно там, где они его и оставили — между шкафом с коллекцией тростей и витриной с книгами. Отец был моложе, чем в последние месяцы. Ухоженный, без единой морщины. С высоко поднятым подбородком и той самой холодной выжидательной усмешкой, которой он всегда встречал гостей.       — Сын, — его голос всегда действовал на Драко непонятным образом. Казалось, в его шею вонзились клыки и впрыскивали яд прямо в кровоток.       Просто иди к камину. Просто к камину.       — Ты всё-таки набрал смелости войти. С грязнокровкой.       Драко сжал пальцы на запястье Гермионы до боли, будто это её вина. Будто он пытался этим вытащить себя из вязкого болота, которое обволакивало его с порога. Он знал, что ей больно — девушка вздрогнула, но не отстранилась.       Беги, дура.       — Не отвечай, — прошептал он ей, почти не шевеля губами. — Что бы он ни сказал.       — Драко, — повторил Люциус, и даже портрет, казалось, источал зловоние контроля, — я думал, ты всё же сохранил хоть каплю гордости. Но, видимо, даже эта роскошь тебе не по плечу.       Драко оторвал взгляд от пола и встретился с глазами отца. Серебристо-серые. Холодные. Зеркальные.       — Мне омерзительно от того, что ты мой сын, — продолжил Люциус. — Род Малфоев должен был закончиться на мне. Ты — ничтожество, ошибка, трус.       — Заткнись, отец, — процедил младший Малфой. — Ты не в том положении, чтобы читать мне морали. Знаешь почему? Потому что ты догниваешь в Азкабане.       Ухмылка на их лицах появилась почти одновременно. Драко с ужасом осознал, насколько похож на отца. Это понимание болью отозвалось в грудной клетке.       — Я всегда буду в тебе, Драко, — портрет склонил голову на бок. — Во всём, что ты есть.       Нет. Нет. Нет.       Гермиона почувствовала, как рука Драко задрожала. Его пальцы всё ещё сжимали её запястье, но теперь в этом не было злости — только отчаянная, почти детская потребность в опоре.       Люциус на портрете наблюдал за ними с холодным любопытством. Его губы растянулись в узнаваемой ухмылке — той самой, что Драко копировал все школьные годы.       — Я не такой, как ты, — тихо сказал Драко, не отрывая взгляда от отца.       Портрет рассмеялся — звонко, ядовито.       — О, сынок. Ты даже не понимаешь, насколько ошибаешься.       Драко резко развернулся, подтолкнув Гермиону в сторону камина.       — Иди. Сейчас же.       Но она не сдвинулась с места, теперь сама вцепившись в его руку.       — Нет.       — Какая преданность, — процедил портрет. — Мой сын и грязнокровая шлюха Поттера. Стоило выжечь твоё имя с фамильного древа ещё в тот день, когда ты не смог убить старика.       Гермиона не ответила. Вместо этого она шагнула вперёд — между Драко и Люциусом, заслоняя его собой.       — Вы больше не имеете над ним власти. Он не принадлежит вам.       Она не успела понять, когда всё перевернулось.       Один момент — она стояла между ними, защищая его. Следующий — её спина врезалась в дубовый стол, документы и чернильницы грохнулись на пол. Драко навис над ней, его руки впились в её бёдра, пальцы оставляли синяки сквозь ткань юбки.       — Я трогаю её, отец, — прошипел он сквозь зубы. — Слышишь?! Я пачкаю твой любимый род Малфоев этой грязнокровкой, и мне нравится!       Он повернул голову, встретился взглядом с портретом. Тот молчал. Только уголок рта Люциуса дрогнул — то ли в презрении, то ли в удовлетворении.       — Вот чего ты хотел, да? — Драко снова повернулся к Гермионе. Его лицо исказила злая, почти истерическая улыбка. — Хотел, чтобы я стал чудовищем? Чтобы я трахал грязнокровок на папином столе?! Чтобы всё, что ты строил, — вырвалось из меня и захлебнулось?       Гермиона попыталась его оттолкнуть, но парень перехватил её запястья и прижал к столешнице.       — Смотри, смотри, блять! — закричал он, почти срываясь. — Видишь?! Это всё, что ты оставил! Вот твой наследник, вот твоё проклятое продолжение!       Гермиона всхлипнула, слёзы предательски покатились по щекам.       — Ты гордишься мной?! — закричал Драко, пальцы на запястьях Гермионы дрожали. — Гордишься?!       Он толкнул её снова. Не сильно, но достаточно, чтобы она споткнулась и ударилась спиной о стол. Она вскрикнула, и этот звук прожёг в нём дыру.       Он не смотрел на неё. Он смотрел только на портрет.       — Ну же! Скажи это! Скажи, что я твой достойный сын!       Портрет молчал.       — Что я тоже мерзость! Что я ничтожество, каким ты меня воспитал!       Воздух стал липким. Пальцы на её коже вдруг ощутили тепло. Пульс. Дрожь. Он резко отпрянул, как будто обжёгся.       Что он делает?       Что, чёрт возьми, он только что...?       Гермиона не подняла головы. Не издала ни звука. Только опиралась руками о стол, дрожала и захлёбывалась слезами.       Полотно было пустым.       Драко рассмеялся — до боли в животе, до дрожи мышц. Смеялся и не смог уловить момент, когда смех перекатился в отчаянные вопли.       Почему? Почему? Почему?       — Остановись, — снова её голос. Нежный, такой ласкающий. Словно говорящий: всё хорошо, Драко.       Нихера не хорошо.       Она обошла парня и, не оборачиваясь, шагнула в камин. Зелёное пламя лизнуло кожу. Драко Малфой опасен.       Гермионе нужно сдаться.

☆☆☆

      Огненные языки камина взметнулись вверх, осветив кабинет директора тревожным зелёным светом. Из пламени вылетела Гермиона — пошатнулась, едва не упав. Ссутулившись, она сделала шаг вперёд.       — Гермиона! — голос Гарри разрезал тишину.       Он вскочил с кресла у камина. За ним поднялся Рон — весь взъерошенный, в мятой рубашке и с красными от бессонной ночи глазами.       — Ты где была?! — всплеснул руками Уизли, подбегая ближе. — Мы с ума сходили! Джинни прибежала в слезах, ты просто исчезла, Малфой тебя увёл, и…       — Я в порядке, — прервала она. Голос звучал хрипло. — Всё хорошо.       Гарри подступил ближе. Он резко вдохнул, глядя на неё.       — Гермиона, — сказал он медленно, — Что он сделал?       Её волосы были спутаны, глаза красные, запястье с одной стороны багровело — от его хватки. Она машинально попыталась прикрыть его рукавом.       — Я... — голос сорвался, она прочистила горло, — Я сопровождала Малфоя домой. Это заняло больше времени, чем ожидалось.       Глаза Гарри сузились. Он шагнул ближе.       — Что значит — домой? Почему ты не связалась с нами? Мы думали, ты пропала.       — Всё нормально, — слишком быстро сказала Гермиона. — Он... он просто… — она осеклась, потому что вспомнила, как его пальцы вжимались в её запястье, как её вдавило в дерево. Как звучал его голос.       Она стиснула зубы.       — Он вёл себя... адекватно. Всё под контролем. Он меня не тронул.       Гарри медленно кивнул, но было видно, что он ей не верит. Не до конца. Не после её потрёпанного вида и стеклянного взгляда.       Рон тоже нахмурился, но не стал давить.       И тут — второй всплеск зелёного пламени. Из камина вышел Драко.       Нет. Не вышел — выпал. Плавно, почти бесшумно, будто не тело, а призрак. Он стоял, не поднимая глаз, бледнее обычного, и не двинулся с места. Одежда помята, рукава съехали, запястья обнажены.       Гарри мгновенно напрягся и предупреждающе сжал Рона за плечо. Тот, казалось, покраснел ещё пуще.       — Ты, ублюдок… — выдох Рон и сделал шаг вперёд, плечи расправились, руки сжались в кулаки.       — Рон! — вскрикнула Гермиона, встав между ними. — Не смей.       — Он не имел права забирать тебя! — прошипел Рон.       — Он не сделал мне ничего плохого! — она говорила быстро, хрипло, будто боялась, что голос её снова предаст. — Всё вышло из-под контроля, да, но он…       — Он что, теперь ребёнок, чтоб всё выходило из-под контроля?! — взревел Рон. — Чёрт, Гермиона! Посмотри на себя!       Гарри, мрачный и молчаливый, не вмешивался, но его взгляд всё ещё был прикован к лицу Гермионы. Он видел, как она сжимала руки в кулаки. Как дрожали её плечи.       — Ты не понимаешь… — выдохнула она. — Он… Он просто не справился.       — Не справился?! — Рон шагнул ближе, обогнув Гермиону. — А с чем именно он не справился, а? С тем, чтобы не наброситься на тебя, как последняя мразь?!       Он повернулся к Драко.       — Посмотри на меня, Малфой. Ну давай, посмотри. Ты думаешь, я не знаю, каким дерьмом ты был всегда? Думаешь, мы просто забудем всё из-за формы и эмблемы на пиджаке?       Драко не поднял головы. Он стоял всё так же — мраморно-бледный, как статуя. Только пальцы на руке едва заметно подрагивали, будто он и сам пытался не упасть.       — Ты трус. Всегда им был. Подавленный, забитый, жестокий — и всё потому, что ты сам себя ненавидишь, — Рон с каждым словом приближался. — И если ты хоть прикоснулся к ней…       — Рональд, хватит, — Гермиона резко развернулась к нему, ладонь легла на его грудь, чтобы оттолкнуть. — Достаточно.       Тишина после её слов была гулкой.       — Я сама с ним пошла. Я знала, на что иду. Не надо защищать меня от него.       — Гермиона, — собирался вмешаться Гарри, но она перевела на него полный отчаяния взгляд.       Пожалуйста, Гарри, не нужно, прошу. Оставь меня, я сама со всем разберусь.       Это всегда было достаточно, чтобы друзья отступили. Недолго думая, Поттер потянулся к подруге — и она прильнула к нему.       Любимые, родные Гарри и Рон. Гермиона вдыхала запах свежей выпечки и стирального порошка. Запах дома, убежища в самые тяжёлые дни. Сколько слёз она пролила на этом плече? Не сосчитать.       Вдруг все проблемы растворились. Гермиона ощутила то знакомое чувство неуязвимости, которое появлялось каждый раз, когда Гарри её обнимал. Всё будет хорошо.       Она знала, что будет.       Даже хлопок двери не мог заставить её оторваться от друга. Гермиона Грейнджер со всем справится.       Она не помнила, как её вывели. Как Гарри поддерживал под локоть, как Рон всё ещё кипел, сжимал зубы и бросал взгляды через плечо. Она не помнила, как прошли по коридорам, как добрались до портрета, как прошептала пароль.       Помнила только тепло. Тепло башни. Тепло родного факультета. Тепло «дома».       Пока за окнами утро стекало в день, а день — в вечер, сгущающийся в ночь, в гостиной играли в шахматы, в «Взорви-тыкву», кто-то пел, кто-то спорил. Пахло яблоками, пылью и уютом. Всё казалось таким… обычным. Так сильно, что от этого хотелось плакать.       Гермиона сидела в кресле у окна, кутаясь в плед, прижимая к груди старую подушку с вышитым гербом. За стеклом шумел ветер, гоняя осенние листья.       Она будто снова жила. По-настоящему.       — Всё хорошо, — говорила она себе. — Всё хорошо. Всё хорошо.       Она не думала о том, где он, что чувствует, что скажет. Не пыталась оправдать, спасти, вникнуть. Не держалась за обрывки.       Этот год должен был быть её. Её настоящим — лекции, долгие часы в библиотеке, Гарри, Рон, Джинни, Хогвартс. Без чужих кошмаров, чужой злобы, чужого холода.       Гермиона Грейнджер не была спасительницей. Она просто была девочкой, которая устала тащить мир на плечах. И теперь она училась… отпускать.

☆☆☆

      Пахло карамелью, корицей и топлёным маслом. За окном сыпал снег — первый настоящий снег в этом году. Хлопья падали густо, красиво, как в старых рождественских открытках, и в зале всё казалось особенно уютным: гирлянды на стенах, мерцающие огни, смех студентов, лёгкий пар над кружками сливочного пива.       Гермиона сидела у окна, грея ладони о керамическую кружку. Джинни щебетала о предстоящем матче, Рон спорил с ней, Гарри только кивал и посмеивался. Это было привычно. Комфортно. Почти беззаботно.       — Только не говори мне, что ты всерьёз ставишь на Пуффендуй, — фыркнула Джинни, отпивая из своей кружки. — У них ловец летает так, будто впервые держит метлу.       — Зато бладжеры метаются, как проклятые, — Рон отмахнулся. — И вообще, тебя не будет на этой игре, у тебя нет права голоса.       — У меня всегда есть право голоса. Особенно когда ты несёшь чушь, — Джинни фыркнула и толкнула его плечом.       Гермиона улыбнулась. И правда — всё было почти как прежде.       Прошло больше месяца. Она больше не говорила с ним, ограничившись отчётами в Министерство и редкими письмами для Нарциссы, где позволяла себе чуть больше: пару фраз о том, что с ним, как он выглядел, приходил ли на уроки, говорил ли с кем-нибудь. Гермиона была единственным источником информации для леди Малфой.       Издалека она замечала, как он сидел в библиотеке допоздна. Как стоял на балконе с сигаретой. Как вытирал кровь с разбитой костяшки пальцев. Она замечала. Но больше — не вмешивалась. Не тянула руку. Он уже достаточно от неё откусил.       — Гермиона? — Гарри наклонился ближе. — Ты с нами?       — Да, прости, задумалась. — Она улыбнулась. Рон уже что-то яростно спорил с Джинни, снова махал руками, Джинни закатывала глаза, и Гарри рассмеялся.       Гермиона тоже засмеялась. Она не была счастливой. Но она была свободной. Это было почти тем же самым.       Рон с широкой улыбкой начал рассказывать о том, как чуть не заколдовал свою одежду во сне.       — Честно! — махнул он рукой. — Я проснулся, а на мне свитер… говорит! Говорит, понимаешь? «Сними меня, я устал!»       — Твой мозг устал, — прыснула младшая Уизли. — Ты в себя сколько залил, признайся?       — Не важно. Гермиона, скажи им, я же гений?       — Безусловно, Рон, — с лёгкой усмешкой ответила девушка. — Гений самозаколдовывающегося белья.       Удивительно, насколько Гермионе нравилось смеяться. Смеяться с друзьями, подхватывать шутки, вспоминать прошлое с улыбкой, обходя острые грани. Это было то, чего ей не хватало.       — А потом он такой: «Ну зачем вы привязали меня к потолку?» — Гарри угорал уже в голос, вспоминая тренировку с первым курсом. — И у него в зубах был пергамент, прикиньте, пергамент!       Гермиона всхлипнула от смеха и чуть не пролила себе на мантию тёплое какао. Она держалась за подругу и громко хохотала.       Как же ей хорошо!       — Всё, я больше не могу, — простонала Гермиона, прижимая ладонь к животу от смеха. — Пергамент в зубах — это вершина.       — Так пойдём, — подскочила Джинни. — Улицы зовут! Снег! Зимнее безумие!       — Я за! — Рон подхватил её зов тут же. — Клянусь, если сейчас не покидаюсь снежками, я превращусь в тыквенный пирог.       — Ты и так на него похож, — буркнула Джинни.       — Потому что также горяч? — Рон подмигнул ей и схлопотал снежный ком в лицо ещё до выхода на улицу.       Они выбежали из «Трёх мётел» в вечернюю зимнюю сказку. Снег валил густо, укрывая улицы Хогсмида пушистым покрывалом. Всё сверкало — окна, крыши, деревья, даже воздух казался прозрачнее.       Сначала всё шло мирно — смех, следы на свежем снегу, Гермиона, прикрывающаяся шарфом, и Гарри, который пытался построить крепость из снега, пока Рон яростно атаковал его снежками.       — Это военное преступление! — кричал Гарри, уворачиваясь. — Вы обстреляли белый флаг!       Джинни скакала по заснеженной улице, оставляя хаотичный след из отпечатков, подставляя лицо снегу и пританцовывая. Гермиона ловила каждый момент — это ощущение детства, простоты, света.       Они катались по склонам на импровизированных санках (Рон принёс какую-то дощечку и упорно утверждал, что это «супербыстрый гриффиндорский серфер»), строили крепость, пытались делать снежных гиппогрифов, вечно ругались из-за «слишком маленьких крыльев», «перекошенной жопы» и «нереалистичных пропорций».       — Это не гиппогриф, это... это крыло-попугай! — смеясь, возмущалась Джинни.       — Это твоё лицо — крыло-попугай, — парировал Рон, весь в снегу, с облепленной шапкой.       Гермиона покатилась со смеху, едва не упала и села прямо в снег, закидывая голову назад. Она смеялась, пока щёки не заболели. Пока пальцы не замёрзли даже в перчатках. Пока дыхание не стало паром.       Потом — горячий шоколад у уличного стенда. Обожжённые языки. Смеющиеся глаза. Снег на слипшихся ресницах, а под конец — почти хором — предложение пойти в «Сладкое королевство».       Магазин светился огнями, заманивая витринами, где вертелись леденцы, танцевали зефирные человечки, а шоколадные лягушки прыгали по декоративным холмикам.       Гермиона, вся в снегу, с искристым румянцем, вошла последней. Внутри пахло сахарной ватой, жжёным сахаром, марципаном и чем-то особенным, что бывает только зимой.       Рон тут же нашёл отдел с тянучками и стал спорить с Джинни о том, какие вкуснее — сливочные или лакричные. Джинни пыталась запихнуть ему в рот сразу обе, а он не слишком сопротивлялся.       Гарри тем временем пытался подкупить Гермиону арбузной жвачкой со взрывной пудрой:       — Только одна. Клянусь, ты не пожалеешь. В прошлый раз я чуть не улетел.       Гермиона поджала губы и взяла сразу две.       Они бродили между прилавков, обсуждали, кто что купит на подарки, выбирали коробки с мармеладом. Смех, запах сладостей, отражения гирлянд в зеркалах. Всё было таким... правильным.       — Это моя стихия, — торжественно заявил Рон. — Если я исчезну — считайте, что я слился с леденцами.       — Ребят, давайте состряпаем ему гроб из вафель.       Гермиона смеялась, выбирая банку с карамельными кубиками. В какой-то момент она поймала своё отражение в стеклянной витрине — щёки горят, волосы в беспорядке, в глазах блеск. Такая... живая.       Колокольчик над дверью звякнул снова — приглушённо, почти неслышно сквозь смех и шум. Гермиона не обратила на это внимания: она стояла у полки с жевательными ведьмиными палочками, что выстреливали искрами при укусе, и пыталась не дать Гарри незаметно положить в корзину очередную порцию «языкогудящих» леденцов.       — Гарри, серьёзно, ты уже взрослый человек, — фыркнула она.       — Именно поэтому я и знаю, что жизнь без конфет не имеет смысла.       — Гермиона?       Она обернулась. Мягкий голос. Тёплый, знакомый. Теренс.       Он стоял у входа, стряхивая с капюшона снежинки. Щёки порозовели от мороза, тёмное пальто сидело идеально, на губах — лёгкая, уверенная улыбка. Он был чуть выше Гарри, но казалось, своим присутствием заполнял всё пространство. Отросшие светлые волосы, зелёные глаза, золотистая кожа. Он казался диковинкой, которая никак не умещалась в этом месте.       Парень пересёк порог и двинулся к ней, заключая в крепкие объятия.       — Привет, — сказала она. И невольно улыбнулась.       Гарри вопросительно глянул на неё, потом на Теренса — и медленно, вежливо отступил к Рону и Джинни, которые уже завалили полкорзины зефиром.       — Не ожидал встретить тебя здесь. Хотя... зная твою страсть к предрождественским приготовлениям, стоило бы догадаться.       Она шутливо фыркнула, ткнув его в бок.       — Ребят, это Теренс, я рассказывала о нём.       — О, ты же из команды Когтеврана, — хмыкнул Рон, закинув в рот очередную конфету. — Прияфна пофнакомиться.       Гермиона прыснула от смеха:       — Не обращай внимания, он начинает праздновать за месяц до праздника. — Она кивнула в сторону Рона, который с деловым видом выбирал между двумя пряниками в виде летучих мышей. — У него в крови сейчас мёда больше, чем в этих сладостях.       — Тогда честь быть представленным особенно велика, — с лёгкой улыбкой отозвался Теренс, протягивая руку. — Рад знакомству.       — Я тоже, — отозвался Гарри, приподняв брови. Он не переставал разглядывать Теренса. — Ты с Гермионой давно знаком?       — Месяца два, — спокойно ответил тот, мельком взглянув на девушку. — Обнаружил, что она пишет самые терпеливые замечания на эссе по трансфигурации — и не удержался, начал отвечать.       — Он начал целые письма прикладывать, — подала голос Гермиона. — Я не выдержала и пригласила его на кофе, чтобы не отвечать сорок страниц вручную.       — Мудрое решение, — хмыкнул Гарри. — Чем занимаешься, кроме заигрываний с моей подругой?       — Гарри! —       — Квиддич, книги, в основном готовлюсь перенять семейный бизнес.       Гермионе хотелось провалиться под землю, зная, какой допрос сейчас устроит Поттер. Она развернулась к Хиггсу, ограждая его от друзей. Из-за роста сделать это оказалось проблематично, но внимание парня тут же переключилось на неё.       Мягкая улыбка коснулась его губ — и сердце Гермионы оттаяло.       — Не хочешь погулять? — негромко спросил он, склонившись ближе. — Я хотел показать тебе одно место.       Она кивнула.       — Да, с удовольствием.       Где-то в стороне снова раздался заразительный смех Рона, Гарри ковырялся в мятных леденцах, а Джинни подсовывала в корзину странного розового зайца в шапке.       Они вышли на улицу, и снег тут же обдал их прохладой. Всё вокруг светилось мягким светом фонарей и гирлянд, словно сказка жила на каждом углу. Лёгкий ветер поднимал в воздух белые хлопья, и Гермиона, смеясь, прижала капюшон к лицу.       — Осторожно, — Теренс наклонился, поправляя шарф на её шее. Его пальцы коснулись кожи — тепло, коротко, трепетно. — Если заболеешь, я буду чувствовать себя ужасно виноватым.       — Тогда тебе придётся носить мне апельсины в больничное крыло, — отозвалась она, всё ещё улыбаясь, хотя внутри творилось странное: тепло и чуть-чуть тревожно, как в детстве перед первым катанием на льду.       Они шли по заснеженной дорожке вдоль озера. Теренс шагал чуть впереди, постоянно оглядываясь, чтобы убедиться, что она не отстала. Он рассказывал что-то про северную Норвегию, где провёл детство, про замёрзшие фьорды и звёзды, которые были так близко, будто их можно было поймать рукой.       Она слушала — не столько слова, сколько голос. Он был глубоким, с мягким, почти музыкальным тембром.       — Вот, — сказал он, остановившись.       Они стояли на краю леса, а перед ними расстилалась заледеневшая поляна — гладкая, как зеркало. Деревья вокруг были припорошены снегом, небо — звёздное, глубокое. Всё сверкало. Всё сияло.       — Красиво, — прошептала Гермиона.       — Я прихожу сюда, когда мне нужно вспомнить, зачем всё это, — он пожал плечами. — Учёба, работа, семья. Это место — как глоток воздуха. Хотел, чтобы ты его увидела.       Она повернулась к нему. Он смотрел на неё — спокойно, без нажима.       — Спасибо, — тихо сказала она. — Я… давно не чувствовала себя вот так.       — Как?       — Хорошо.       Улыбка на его лице стала ещё шире, и парень протянул ей ладонь.       — Можно? —       Она кивнула и снова переплела их пальцы. Вот так легко.       Хорошо.       — Ты ведь всё ещё думаешь о работе в Министерстве? — спросил Теренс, когда они свернули с главной тропинки и пошли вдоль кромки леса, где снег был почти нетронут. — Или теперь всерьёз подумываешь о профессуре?       — Смотря, в какой день недели ты меня спросишь, — усмехнулась Гермиона, подтягивая варежку. — Иногда я мечтаю преподавать, иногда — реформировать весь юридический отдел. А иногда — превратиться в Живоглота и просто спать.       — Звучит как сбалансированная жизнь, — хмыкнул он. — А я в четырнадцать решил, что буду путешественником. Потом хотел быть квиддичным комментатором, потом — музыкантом. И в итоге — помогаю отцу с магазином.       — Эй! Это не так плохо!       — Не бойся, я уж точно нас обеспечу.       Нас...       Она смущённо опустила глаза. Это значило, что они встречаются? Стоило ли спросить, или лучше дождаться прямого предложения?       В любом случае, улыбка с её лица никуда не делась.       — С тобой как-то легко, — вдруг призналась Гермиона, когда они шли обратно. — Это меня очень удивило.       — А с тобой — тихо.       Он тут же осёкся:       — Я имею в виду, все думают, что ты... громкая. Речи, требования справедливости, ГОВНЕ...       — ГАВНЭ, — деловито поправила девушка. — Ты неправильно произносишь. Гражданская Ассоциация Восстановления Независимости Эльфов. ГА-В-НЭ.       — Чёрт, да, прости. Минус двадцать очков Когтевран?       — Пяти будет достаточно. — Благодарю. Так вот... все думают, что ты громкая. Раз ГАВНЭчиваешь…       — Мерлин, просто забудь!       — Ладно-ладно, прости. — Скулы у него уже болели от количества улыбок за эти пару минут. — В общем, я говорю, что ты — тихая. Молчаливая, спокойная?.. Годрик, я никогда ещё так не нервничал!       — Я сейчас задохнусь от смеха, Теренс!       — Короче! — выдохнул он, всё ещё смеясь. — Ты мне нравишься. Сильно. Просто… нравишься.       Гермиона остановилась. На губах всё ещё играла улыбка, но теперь она была какая-то тёплая, будто согревающая изнутри. Она посмотрела на него — и не отвела взгляда.       — И ты мне тоже.       Ей показалось, что он её сейчас поцелует. Вообще, это был бы просто идеальный момент для поцелуя… но парень только широко улыбнулся и предложил пойти дальше.       Они шли не торопясь — бок о бок, касаясь плечами. Он держал руки в карманах, изредка наклоняясь к ней, чтобы пошутить или что-то сказать, и каждый раз она улыбалась — так легко, как будто за спиной не было ни боли, ни злости, ни войны.       — Так что, ты действительно собиралась нарядить всех сов в шапки? — спросил он, хмыкнув. — Это была шутка или предупреждение?       — Это было заявление, — с серьёзным видом ответила Гермиона. — У каждого должно быть рождественское настроение. Даже у почтовых птиц.       — Гениально, — качнул головой Теренс. — Стой… тогда мне тоже нужна шапка. Я ведь всё ещё твоё письмоносное средство связи, не так ли?       Она прыснула от смеха и легонько ударила его локтем в бок.       — Тебе подойдёт зелёная. С помпоном.       — А тебе — красная. Безумно колючая. Чтобы ты злилась на неё так же, как на меня, когда я снова забуду приложить «тему» к письму.       — Снова? Ты ни разу этого не делал. Иногда мне казалось, я переписываюсь с профессором Слизнортом.       — Это лучший комплимент, что я когда-либо слышал.       Они свернули с главной улицы. Шаги хрустели по утоптанной снежной тропе, и впереди уже показалась знакомая покатая крыша — хижина Хагрида, окружённая оградами, снежными сугробами и ленивыми следами Клыка, петлявшими туда-сюда от двери к крыльцу.       Тепло жёлтого света лилось из окон, и Гермиона замедлила шаг, чуть улыбнувшись:       — Хочешь зайти?       — С тобой — куда угодно, — тут же ответил Теренс. И она почувствовала, как внутри что-то приятно сжалось.       Они остановились у двери. Она уже тянулась к ручке, когда он перехватил её ладонь. Гермиона сжала его пальцы в ответ. А потом распахнула дверь — и их окатило запахом подгоревшего теста, лаванды и тыквенного сидра. Где-то в глубине хижины громко взвизгнул Клык.       — Похоже, нас ждали, — тихо сказала она, улыбаясь.       И шагнула внутрь. Тепло, густое и почти осязаемое, окутало их сразу, как только дверь закрылась за спиной. Воздух в хижине Хагрида был плотный от запахов — тут смешалось всё: свежеиспечённый пирог, немного пригоревшее тесто, древесный дым, лаванда, которой Хагрид, вероятно, пытался освежить помещение, и привычная мускусная тяжесть старого кресла, где частенько спал Клык.       — Гермиона! — хрипловатый голос Хагрида прорвался откуда-то из-за плиты. — Я уж думал, ты передумала! Гарри говорил, что вы зашли в «Сладкое Королевство», и я…       Он появился из-за занавески, в фартуке, завязанном поверх жилетки, с деревянной ложкой в руке. Глаза у него сияли от радости. Гермиона ужасно скучала по великану, поэтому тут же бросилась ему в объятия.       — А вот и вы! — Рон, с уже слегка подрумянившимися щеками, поднял кружку сидра. — Мы тут почти всё съели! Ещё немного — и Гарри начнёт грызть стол!       — Я просто жду, пока ты перестанешь всё облизывать, — отозвался Гарри, подтягивая одеяло повыше на ноги. Он сидел в одном из кресел у камина, обутый в огромные шерстяные носки — наверняка вязанные миссис Уизли — и с лёгкой улыбкой смотрел на вошедших.       Клык метнулся к Гермионе, громко посапывая, ткнулся носом ей в бедро, а потом ткнулся в бок Теренсу. Пёс его явно одобрил.       — Привет, Клык, — она склонилась и почесала его за ухом. — Ну ты и вырос, малыш.       — Садитесь, — кивнул Хагрид, подвинув два табурета к столу. — Я щас вытащу пирог. Он с яблоками и… ну, может, немного с тыквой. Не знаю, чё-то пошло не так с рецептом, но пахнет ничего. Это потому что я добавил туда немного бренди.       Рон уже наливал в кружку ещё сидра, а Джинни ковырялась в большой миске с печеньем — там были и звёздочки, и лоси, и нечто, подозрительно похожее на драккообразного гнома.       Гермиона взяла Теренса за руку и подвела к столу. Она тут же ощутила на себе ехидный взгляд Гарри и высунула кончик языка, дразня.       — Так, — хмыкнул Гарри, поджав губы, но глаза его смеялись. — То есть вы теперь и в гости вместе ходите?       — Ага, — без капли смущения отозвалась Гермиона, аккуратно усаживаясь рядом с Теренсом. — И даже пироги вместе едим. Представляешь?       — Я в восторге, — пробурчал Рон, уже дожёвывая печенье с глазурью в виде кривой снежинки. — Если он не чавкает — мы вас благословляем.       — Рон! — Гермиона чуть не поперхнулась.       — А что? — пожал плечами рыжий. — Он кажется нормальным.       — С чего ты такой добрый? — тут же спохватилась младшая Уизли, размазав присыпку по носу.       — Тц, я просто пьян.       — Ничего нового.       Хагрид вернулся назад, неся в руках огромный ягодный пирог. Тарелка приземлилась на стол, заняв добрую его половину.       — И какие у тебя на неё планы? — Гарри подался вперёд, перехватывая стакан с сидром. Гермиона закатила глаза.       — Мы можем просто молча поесть?       — Она мне нравится. — Щёки тут же вспыхнули.       — Хагрид, ты хоть предупреждай, если в следующий пирог добавишь любовное зелье, — пробормотала она, пряча улыбку за кружкой.       Смех снова наполнил хижину, и Гермиона впервые за долгое время почувствовала: всё правда хорошо. Как будто время свернулось назад, и они снова были детьми — напуганными, упрямыми, влюблёнными в жизнь, несмотря ни на что.       Друзья возвращались в замок по узкой тропинке, освещённой фонарями, которые время от времени потрескивали от морозного воздуха. Снег хрустел под ногами, и от этого звука становилось только уютнее.       Рон рассказывал очередную небылицу о том, как однажды по ошибке чуть не выпустил снитч в спальне, Гарри с Джинни подшучивали над ним, перебивая друг друга, а Гермиона лишь улыбалась — тепло, искренне. Возле неё шёл Теренс.       Они с ним почти не говорили на обратном пути. Этого и не нужно было. Это было то редкое молчание, которое не тянуло, а наоборот — грело. Когда каждая минута — не попытка заполнить тишину, а её естественное продолжение.       У подножия лестницы, ведущей к башне старост, вся компания остановилась. Джинни зевнула, прикрывая рот варежкой:       — Всё, я — в постель. Не будить меня до весны.       — Я с тобой, — следом прозевал Поттер.       Рон что-то буркнул, уже разворачиваясь в сторону лестниц. Гарри и Джинни последовали за ним. Они остались вдвоём.       Она обернулась к Теренсу:       — Спасибо за вечер. Всё было... очень весело.       — Я рад, что смог поучаствовать в твоём «почти идеальном декабре».       Она усмехнулась:       — Осталось только закончить его не катастрофой.       Он подошёл ближе, чуть склонился. Его ладонь легко коснулась её плеча, потом соскользнула к пальто, будто невзначай поправляя воротник.       — Тогда увидимся завтра?       — Да, — ответила она почти шёпотом.       Теренс наклонился и оставил лёгкий поцелуй на лбу — такой, от которого на коже не оставалось отпечатка, но оставалось ощущение: ты кому-то важна.       Он медленно отступил, улыбнулся снова и пошёл прочь, растворяясь в снежной синеве холла.       Гермиона осталась на лестнице, провожая его взглядом. В груди рождалось что-то тёплое. Ни обжигающее, ни тревожное. Просто — спокойное. Она улыбнулась про себя и наконец поднялась по ступеням вверх.       Башня старост встретила её тишиной. В коридоре не горели свечи, только камин в гостиной едва тлел, отбрасывая мерцающие тени на стены. Она замерла у порога, машинально стряхивая с мантии снежинки, и вдруг почувствовала, как сердце застучало быстрее.       Воздух был густой, спертый — с резким запахом алкоголя, гари и чего-то горького, въедливого, как дешёвый дым.       Драко лежал на диване, растянувшись в неестественной позе. Одна рука свисала вниз, почти касаясь пола, вторая — на груди. Губы приоткрыты, лицо осунувшееся, щеки впали. Белые пряди растрёпаны. Мантия сброшена где-то у камина, рубашка расстёгнута, ремень небрежно затянут.       В комнате воняло. Сигаретный дым, вино — может, огневиски. И что-то ещё — терпкое, пряное, чуждое.       В углу валялась пустая бутылка, рядом — пепельница с окурками и заломленными пергаментами.       Гермиона стиснула пальцы на ремешке сумки. Хотелось развернуться. Просто уйти.       Это тебя не касается.       Она шагнула мимо. Один. Второй. Сосредоточенно, будто боялась разбудить что-то старое и голодное. Но на третьем шаге взгляд снова метнулся в его сторону.       Он не шевелился.       Сердце кольнуло. Она развернулась и медленно подошла ближе. Сквозь отвращение и злость всё равно пробивалось другое — невыносимое, острое, мучительное.       — Малфой? — прошептала она, опускаясь на корточки у дивана.       Никакой реакции.       Она потянулась, осторожно коснувшись его плеча. Оно было горячим. Даже сквозь ткань чувствовался жар.       Просто уходи. Он напился — и уснул. Пусть. Тебя это не касается.       Но она не могла. Цепочка мыслей уже встроилась в голову.       Двенадцатое декабря. Знакомая дата. Сегодня был какой-то… праздник?       Двенадц…       Мерлин.       Её глаза расширились, когда мозг подкинул ответ.       Сегодня было повторное слушание дела Люциуса Малфоя.       Она затаила дыхание. Даже один вдох казался слишком громким. Слишком неосторожным. Она смутно представляла, что он пережил за сегодня — пока она смеялась с друзьями.       Мерлин, Гермиона. Это не твоя забота. Не вини себя.       Но она не могла. Не после всего.       Будто уловив течение её мыслей, Малфой пошевелился. Его губы дрогнули, веки задрожали. Он закашлялся, тело дёрнулось, грудная клетка сжалась. Он зажал ладонью рот, будто пытался подавить звук — тщетно.       Гермиона вздрогнула и сильнее вжалась в пол. Под коленями скрипнула щепка.       Он приоткрыл глаза.       — Грейн… — губы не слушались. Рот пересох, голос — охрипший.       Она присмотрелась. Лицо в испарине. Волосы липли ко лбу. Губы потрескались. Веки едва поднимались. Щека, прижатая к подлокотнику, была алой от жара.       — Мерлин, — выдохнула она, почти бессознательно касаясь его лба. — Ты болен.       Он снова кашлянул, уже тише, и попытался сесть — не вышло. Рука соскользнула, тело качнулось. Она тут же подставила плечо. От него пахло вином, сигаретами и чем-то горьким.       — Не надо… — пробормотал он. — Не трогай меня…       — Поздно, — выдохнула она. — Можешь встать? Ты что-то выпил?       — Всё… — Он мотнул головой, зашипел от боли. — Выблевал…       Прекрасно.       Она оглядела комнату: письменный стол завален, фляга пустая, на полу — мятая куртка и исписанные чернилом листы.       Гермиона встала, подошла к умывальнику, наложила очищающее заклинание, наполнила чашу чистой водой, вернулась, сунула ему под нос:       — Пей.       Он хотел что-то возразить, оттолкнуть. Но руки дрожали. Он взял чашу — и чуть не выронил. Она подставила ладони, поддержала.       — Молчи и пей. А потом я вызову мадам Помфри.       — Не смей… — слабо сказал он.       — А вот и посмею, — отрезала она.       Он сделал глоток, закашлялся. Дрожал. Его бросало то в жар, то в озноб — словно тело не могло определиться, гореть ему или замерзать.       Она смотрела на него — сломанного, измученного, и всё сжималось внутри. Почему он? Почему доводит себя до этого?       — Ты ничего не ел?       — Оставь…       — Когда ты в последний раз нормально спал?       Он молчал.       Гермиона поднялась:       — Я принесу зелье. Согревающий настой. Что-нибудь. И всё. Я уйду. Только не умирай в этой комнате, ладно?       — Не зови… это войдёт в протокол…       Она метнула взгляд в окно. Снег всё ещё падал. Он прав. Если она позовёт лекаря — это станет официальным.       Решай быстрее.       Она мотнула головой и вылетела из гостиной.

☆☆☆

      Предрассветная тишина стелилась, как густой, плотный туман. В спальне, где едва мерцал свет заклинания над изголовьем, стояла вязкая полутьма. Воздух был тяжёлым, сухим, пропитанным лечебными настоями.       Гермиона сидела в кресле у кровати, поджав ноги, закутавшись в плед, накинутый наспех. Её голова клевала, глаза закрывались сами собой, и лишь привычка — выработанная за годы войны, тревог, госпиталей — не давала ей провалиться в глубокий сон.       Щека опустилась на согнутую ладонь, дыхание стало ровным, но ненадолго — что-то внутри оборвалось, словно сердечная мышца вдруг вспомнила, что должна биться. Девушка дёрнулась, расправила плечи и сразу взглянула на него.       Он лежал неподвижно, глубоко дыша. Уже не хрипел. Пот застыл в висках, запутавшись в белых, как снег, волосах. Всё было как будто… спокойнее.       Гермиона осторожно потянулась к его лбу — едва ощутимо коснулась кожи. Он больше не обжигал, хоть и был ещё горячим.       Словно в бреду, наколдовала таз с холодной водой, смочила в нём полотенце и вернулась, разворачивая его в ладонях. Вода капнула на пол.       Она опустилась на край кровати, склоняясь над Малфоем, и начала медленно, тщательно обтирать его лицо. Сначала лоб. Скулы. Под подбородком. Провела ниже — по крепкой шее. Там, где ключицы сходились у основания горла, кожа была особенно горячей, влажной.       Девушка прикусила губу, сосредотачиваясь. Окружность шрама — уже почти затянувшийся, тускло-серебристый след на плече. Грудная клетка медленно поднималась и опускалась. Она осторожно промокнула грудь, плечи — работая, будто на автопилоте, но не могла не замечать, каким он был.       Драко был красив.       Эта мысль ужаснула, полоснула по сознанию, прерывая его неконтролируемый бег.       Он был красив не так, как принято считать. Неправильно красивый. Слишком острые скулы, слишком длинные пальцы, губы — слишком чувственные. Всё в нём будто бы спорило само с собой — и при этом составляло одну, завораживающую картину. Он был красив, когда молчал. Когда не жалил словами, не отгораживался ледяным равнодушием.       Весь прошлый месяц уткнулся в этот момент, браво.       Гермиона вздохнула, снова обмакнула ткань и опустилась рядом с ним, чуть ближе. Щекой — почти к его плечу. Только на минуту. Просто, чтобы закрыть глаза.       Он проснулся не сразу — выплыть на поверхность казалось чем-то невозможным. Сердце гулко отзывалось в горле, а воздух был до безумия сухим, будто нёс в себе крупицы песка, которые забивались в нос.       Боль притупилась. По крайней мере, не рвала изнутри, не сдавливала виски. Мир больше не дрожал под веками, не плыл.       Он медленно выдохнул. Горло першило, язык прилип к нёбу. Хотелось воды, но ещё больше — остаться в этой неподвижности.       Сбоку, на плече — что-то мягкое. Тёплое.       Он с трудом повернул голову. Глаза резануло, и только спустя секунду он смог различить очертания.       Грейнджер.       Она спала, склонившись к нему так близко, что её дыхание касалось кожи. Щёка чуть соприкасалась с его плечом, губы были приоткрыты, а в ресницах всё ещё таилась усталость. Волосы рассыпались по пледу и краю простыни.       Он замер.       Мир сузился до этой точки. До её прикосновения, до того, как его рука непроизвольно дрогнула, будто бы хотела — что? — накрыть её ладонь? Убрать волосы с лица?       Он моргнул, проглотил сухой воздух и откинул голову назад. Что она тут делает? Почему? Он помнил обрывками — её голос, как через воду. Её руки. Холод. Что-то, что жгло и спасало одновременно.       Почему она возвращается?       Всё внутри тревожно колыхнулось. Ему хотелось её прогнать, уколоть, вырваться. Снова — всё испортить. Сказать что-нибудь мерзкое. Унизить. Укусить так больно, чтобы больше не возвращалась.       Но он не мог.       Пальцы снова дрогнули — и он сжал простыню.       Он выглядел ужасно. Он был ужасен. Не мытый, потный и совершенно обессиленный. А Грейнджер — такая светлая, упрямая, идиотски добрая Грейнджер — вот она.       Драко зажмурился.       К хорошему быстро привыкаешь.       Он зажмурился сильнее, будто мог выдавить из себя эту боль, эту слабость. Но она оставалась, грызла изнутри, как крыса, запертая в клетке рёбер.       Поцелуй дементора.       Он не видел отца с того дня, как его приговорили к заключению в Азкабане. Люциус был бледным призраком — с пустыми глазами, с руками, закованными в магические наручники. Он даже не посмотрел на Драко.       А теперь его не станет. Вообще.       Не то чтобы Драко хотел его видеть. Не то чтобы он жалел. Но —       Гермиона пошевелилась, её дыхание изменилось. Драко замер, но она лишь глубже уткнулась в плечо, словно и во сне искала тепла.       Он стиснул зубы. Малфою было почти себя жаль. Грейнджер напоминала маяк, который с радостью укажет ему дорогу, пока судно упрямо отплывает в противоположную от него сторону.       Её волосы пахли шоколадом и чем-то ещё — книгами, травой, летом.       Он ненавидел этот запах.       Ненавидел, потому что он напоминал ему о том, что было до. О Хогвартсе. О том, как он стоял на платформе 9¾ — гордый, надменный, уверенный, что весь мир у его ног.       Теперь мир лежал в руинах, и он был одним из этих обломков. Обломком, который участвовал в этом разрушении.       — Ты уже не спишь, — её голос прозвучал тихо, хрипловато от сна.       Драко не ответил. Может, если притворится, что не слышит, она уйдёт. Но Гермиона приподнялась, потянулась — и её пальцы коснулись его лба.       — Температура спала, — прошептала она, больше себе, чем ему.       Он открыл глаза.       — Как ты себя чувствуешь?       — Они его приговорили.       Вот так легко? Давай, раскашель свою душу, Малфой, покажи ей свою изнанку. Пусть её вывернет.       — Мне...       Жаль. Она скажет, что ей жаль. Как тогда после первого суда.       Мне жаль, что так вышло.       — А мне — нет, — он усмехнулся. — Уходи, Грейнджер. Когда я окончательно приду в себя, я скажу то, чего ты не хотела бы слышать.       — Чего я от тебя ещё не слышала? — она слабо улыбнулась, и ток прошиб всё тело. Воспалённое сознание совершенно не понимало, где он и с кем говорит. Малфой улёгся обратно. Хотелось спать.