Часть 9

      Его вжали в стену. Несколько рук рыскали по телу, выискивая что-то. Он раздражённо стиснул губы и терпел. Голова гудела. Всего было слишком много и одновременно не было ничего, за что можно было бы зацепиться.       — Чисто, — выкрикнул аврор, и Малфоя отлепили от каменной кладки. Его руки всё так же были застёгнуты в наручники. Унизительно.       Коридоры закручивались, то сужались, то расширялись. Он шёл, высоко задрав подбородок, и игнорировал сотню взглядов. Вплоть до закрытой ото всех площадки.       Там, возле скамеек, уже стояла Нарцисса. Её волосы были аккуратно уложены. Она стояла прямо, будто кто-то прикрутил к её позвоночнику несколько металлических шин. Заслышав шаги, женщина обернулась. И всего на секунду — блядскую секунду, которую он не смог предотвратить — в её голубых глазах мелькнул ужас.       — Освободи мои руки, — процедил Драко, на что аврор только хмыкнул.       Ублюдок, я до тебя ещё доберусь.       Малфоя вели к другому концу помещения, будто если он встанет рядом с матерью, они вдвоём взорвут здание суда к чёртовой матери.       Нарцисса больше не смотрела на сына, взгляд её был прикован к небольшому возвышению. Скоро на него выведут Люциуса.       Наконец парень ощутил, как магические оковы распались, и кровь вновь хлынула по сосудам. Он размял запястья.       На трибунах уже собирались волшебники. Их разговоры были чересчур громкими, кто-то даже смеялся. Нарцисса не шевелилась, и Драко только сейчас заметил, что женщина тоже была прикована. Одна её рука была закована в наручник, который крепился к руке аврора.       Он сглотнул вязкую слюну, ощущая страх, скопившийся под рёбрами. Увидится с отцом в последний раз — и то перед его смертью. До чего же иронично.       Они ждали. Судебный зал, хоть и был защищён тысячью чар, всё равно казался шатким, будто тронь — и он рассыплется в пыль, ослеплённый солнцем, а все эти лица — чужие, равнодушные, мерзко заинтересованные — исчезнут. Но сейчас они были. И смотрели.       Нарцисса продолжала держаться. Она стояла ровно, руки сцеплены перед собой, взгляд прикован к трибуналу. Но Драко всё равно видел, как мелко вздрагивали её плечи. Как её губы, и без того тонкие, превратились в белую ниточку. Как ногти впивались в ткань перчаток. Он знал эту позу.       — Прошу всех встать.       Голос мага-регистратора пронзил зал, как остриё ножа. Все встали — одни с достоинством, другие с излишним рвением. Те, кто не знал Люциуса, уже перешёптывались. Те, кто знал — молчали. Кто-то опустил глаза. Кто-то, напротив, уставился с холодным интересом.       Драко не моргнул, когда двери открылись.       Его вели двое. Люциус шёл медленно, как будто с каждым шагом внутри него что-то ломалось. Волосы поседели полностью. Он был отрешён от магии, в тусклой мантии, которая казалась слишком тяжёлой для его исхудавшего тела. Но страшным было не это. Страшным был взгляд. Тот самый — надменный, острый, как стекло, — теперь в нём было… ничего. Абсолютная пустота.       Малфой-старший остановился, поднял голову. На секунду — на жалкую, предательскую секунду — его глаза задержались на сыне. И на жене. Он ничего не сказал, но по напряжению скул, по прикушенной щеке Драко понял: он держится из последних сил. Как и все они.       Судья начал говорить. Слова дробно падали с высоты, как обломки: обвинения, приговор, формальности. Всё это Драко почти не слышал. Он стоял, вцепившись пальцами в шов мантии, и повторял про себя: ещё немного, я выдержу. Ещё немного.       — За сотрудничество со следствием и добровольное признание части вины срок ожидания исполнения приговора был сокращён. Поцелуй дементора — сегодня. Подсудимый хочет что-нибудь сказать?       Люциус кивнул, сделал ещё один небольшой шаг. Глаза его впились в Нарциссу, и треснувшие губы растянулись в улыбке.       — Цисси, — голос его резанул слух, закрутился поперёк горла. — Ты всегда была сильнее меня. Прости за обещания, которые я не смог исполнить.       А затем он повернул голову и встретился взглядом с сыном. То самое выражение лица, которым Малфой-старший награждал его, проскользнуло на пару секунд. Сердце ухнуло в желудок.       — Драко, я... — в помещении стало чертовски холодно. В миг все чувства растворились, осталась лишь непроглядная печаль и боль, наполнявшая каждую клеточку его тела. В голове было пусто, и казалось, секунды перетекали в минуты.       Причиной тому оказались дементоры, соскользнувшие вниз со своих мест. Они летели к выступу, на котором стоял Люциус.       Договори же, отец!       Но старший Малфой будто напрочь забыл, о чём хотел сказать, и просто смиренно опустил голову.       — Сука, не молчи! — вырвалось само собой. Тишина зазвенела. Но Люциус не смотрел на сына. — СКАЖИ! ДОГОВОРИ, БЛЯТЬ!       — Прошу вас сохранять тишину, или мы будем вынуждены вывести вас из зала суда.       Да похер! Плевать, выводите. Почему, сука, почему он снова это делает? Почему никогда не говорит самого важного, оставляет всё напоследок? Больше не будет шанса сказать, больше, блять, никогда. А Люциус трусливо молчит и ждёт смерти.       Давай же, произнеси: Мне жаль, Драко. Я, блять, люблю тебя. Хоть что-нибудь.       И тогда парень сорвался с места. Он не соображал, что делает — его схватили сразу, прежде чем он успел сделать и двух шагов, вжали обратно в скамью, заклинанием прижали его к дереву. Грудь ходила ходуном.       — Он же мой отец! — крик вырвался снова. — Он не может просто так… просто так!       Дементоры уже нависли.       Они опускались медленно, как тени. Один, другой… Их стало четверо. В зале уже царила тишина — не просто молчание, а мёртвая, гробовая тишина, в которой не звучало даже дыхания.       Мама, сделай что-нибудь. Но Нарцисса не двигалась. Лицо её застыло, глаза стекленели. Она будто ушла куда-то внутрь себя, глубоко-глубоко. Подальше от реальности.       Сейчас. Всё закончится сейчас.       Драко никогда не видел поцелуй дементора вживую. Он слышал рассказы — те, что больше похожи на кошмары. Но он не мог представить, что его отец умрёт на глазах у всех, вот так — обескровленный, раздавленный в самом прямом смысле — и не скажет ни слова.       Нет, он не может на это смотреть. Малфой зажмурился, разноцветные точки заплясали под веками.       Щёлк.       Ему кажется, это ломаются кости в его черепе, потому что звук повторяется ещё несколько раз. Но нарастающий гул даёт понять, что это звучит явно вне его головы. Он открывает глаза. Воздух дрожит, рябью проходит по скамейкам.       Один из дементоров отпрянул, замотал головой, другой завыл. И этот нечеловеческий, пробирающий рёв заставил всех застыть.       — Проникновение! — где-то на подкорках сознания. — Блокировки рухнули!       Что?       В этот момент погас свет. Просто — раз, и всё окунулось в мрак. Потребовалось несколько секунд, прежде чем темноту прорезал Люмос. Паника сочилась отовсюду.       Огни вспыхнули снова. Люциуса не было. Мужчина просто исчез.       — Где он?! — кто-то завопил. — Куда он делся?!       Дементоры в ярости метались по площадке, закручивая вихри, воздух дрожал от их холодного воя.       Драко всё ещё не мог пошевелиться. Он смотрел в одну точку. Просто смотрел.

☆☆☆

      — П... Пэнси, стой... — он отстраняется, уворачиваясь от поцелуя. Девушка застывает и моментально краснеет. Гарри уже жалеет, что вообще открыл рот, он пытается перехватить её руки, прежде чем она окончательно сорвётся и уйдёт. — Подожди!       Она пытается вырваться, несколько раз бьёт его по лицу, пытаясь отпихнуть, и парню приходится приложить всю силу, чтобы её остановить. Он привинчивает её тело к стене. Она злится.       Уголки её пухлых губ дрожат. Она вся дрожит. В глазах её можно утонуть, и Гарри чувствует, как его засасывает в глубину, как тина скользит в лёгкие, мешая нормально вдохнуть.       — Отпусти! — ему хочется улыбнуться. — Я ухожу!       — Нет, постой, — он отодвигается на несколько сантиметров, чтобы дать девушке больше воздуха.       — Я тебе не нравлюсь? — даже так он может раслышать дрожь в её голосе.       — Не... не в этом дело.       — А в чём? Я недостаточно хороша? По-твоему я тебя не заслуживаю?       — Ты прекрасна, не представляешь насколько. Но я... понимаешь, мы — это слишком быстро. Я просто не знаю, как правильно, ты ведь...       — Ты не хочешь целовать меня, потому что мы для тебя — это слишком быстро?       — Ты знаешь, что со мной происходит, ты видела. Я просто... я не тот, кто может сделать тебя счастливой.       — Что?! — она отталкивает его от себя. — Не тот, кто может сделать меня счастливой? Ты также Уизли говорил? Её-то целовать ты не отказывался, да? Да, конечно, где героиня войны и сестрица твоего лучшего друга, а где слизеринская сука, или кем вы там меня считаете.       — Пожалуйста, Пэнси...       — Ты всегда это делаешь? Всегда решаешь, что для всех лучше? Ты хоть думал обо мне? Спрашивал меня? Кто я для тебя?!       Этот крик, подобно лезвию, рассёк кожу над рёбрами. Гарри стоял, тяжело дыша, будто каждый вдох приходилось выталкивать из груди вручную. Он не мог смотреть ей в глаза. А она требовала — взгляда, ответа, чего угодно, только не тишины.       — Я не Джинни, — голос её дрожал, но не от слёз, нет, от ярости. — Я не нуждаюсь в твоей защите. Я не хрупкая фарфоровая кукла, Поттер!       Гарри почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Он сделал шаг вперёд, но она подняла руку, останавливая его.       — Нет. Ты хочешь решать за меня? Хорошо. Тогда слушай. — Она глубоко вдохнула. — Я знаю, кто ты. И мне плевать.       Её слова ударили под дых, прямо в солнечное сплетение. Выбили из лёгких весь воздух.       — Мне плевать на твоих демонов, — продолжала Пэнси, приближаясь. — Потому что у меня свои. И если ты думаешь, что можешь просто... просто оттолкнуть меня, потому что решил, что так будет лучше...       Она оказалась так близко, что он мог раслышать башенный стук её сердца. Или это было его?       — Тогда ты ещё больший идиот, чем я думала, — закончила она шёпотом.       Гарри стоял, парализованный. В голове крутились мысли, слова, отговорки — но все они казались такими жалкими перед её искренностью.       — Я... — он начал и замолчал.       Пэнси ждала. Но он не нашёл что сказать. Вместо этого его руки сами собой потянулись к ней, обхватив лицо. Он почувствовал, как её кожа горит под его пальцами.       — Я испугался, — признался он, прижимая лоб к её лбу. — Испугался, что не смогу...       — Заткнись, — прошептала Паркинсон и всхлипнула. — Просто... заткнись.       И тогда их губы наконец встретились. Гарри ощутил тепло, растекающееся по всему телу, согревающее его изнутри. Одна из рук устремилась ниже, впилась в талию и прижала к себе девичье тело.       Девушка выгнулась на встречу, вжалась в его грудную клетку, заполняя собой всё пространство. Вот такой была с ним Паркинсон — мягкой, невесомой, нежной. Она тянулась и таяла в его руках. Не поддавалась, но позволяла ему вести. Гарри никогда не ощущал такой потребности, как сейчас. Он хотел её всю, не в том примитивном смысле, а в чём-то возвышенном, в чём-то, что было важнее всего существующего.       Воздух между ними нагрелся, и казалось, ещё хоть движение — и всё вспыхнет, поэтому Гарри остановился. Души расплелись, тяжёлое дыхание обдувало лицо.       — Собираешься невинность хранить до брака? — она смеётся, ловит взглядом его улыбку.       — Ты уже собираешься за меня замуж? — она шутливо закатывает глаза и отодвигается. Без неё в его личном пространстве становится необычайно холодно.       — Мне кажется, если ты задержишься ещё хоть на минуту, твои друзья соберут поисковую группу.       — Уверен, они уже представляют, как ты распиливаешь меня на сотню мелких кусочков и распасовываешь их в мусорные пакеты.       — О, это моя самая любимая часть вечера. — Девушка закусывает губу, и Поттер тянется снова, чтобы оставить лёгкий поцелуй прямо в ямочку на щеке.       — Встречу тебя после зелий. — Болотно-зелёные глаза следят за удаляющимся силуэтом, а скулы уже болят от улыбки.       Может, этот год не так уж и плох.       Она возвращается в их гостиную, но не может нигде найти Забини. Малфой ещё утром заходил попрощаться и до сих пор отсутствовал. Пэнси даже не представляла, как ему сейчас должно быть трудно.        Сама девушка пропустила заседание отца, но могла точно сказать, что всё, что было связано с этим — полный пиздец.       Она бесцельно бродила по коридорам, рыскала в кабинетах, но Блейза не было. Оставалась только спальня Драко.       Гермиона переживала. Она действительно волновалась. Её похмелье притупилось, как и все другие мысли. Она была и не была на занятиях, писала и не знала что именно. Слышала и не слушала.       Слишком много этих "не". Как и во всём, что связывало её с Драко. Она не могла выбросить из головы абсолютно ничего, не могла списать всё на воспалённое от алкоголя сознание. Перед ней всё так же чётко стояла картина того, как девушка встаёт на цыпочки и целует... Мерлин! Она поцеловала Малфоя.       — Ало? — голос Рона заставляет её вздрогнуть. — Ты записала?       Она кивает, протягивает ему пергамент. Уизли мнётся, старательно переписывает всё в свой лист, а потом хмурится.       — Герм, — он протягивает пергамент обратно. — Мне кажется, это немного не то.       — М? — она перечитывает написанное и тут же густо краснеет.       Привкус кофе, терпкий одеколон, запах табака.       — О, я просто... кажется, я... это просто так.       Уизли чешет висок, кивает и возвращается к своему конспекту. Он старается, правда, очень старается, не смотреть на подругу, но выходит у него просто ужасно.       — Я что-то пропустил? — Поттер поднимает голову, край тетради припечатался на его щеке.       — Н... нет, всё хорошо, я просто перебрала вчера.       Она не говорила друзьям о вчерашнем событии, потому что знала, что последует за этим. Утешения вчера ей бы точно не помогли.       А вот поцелуй помог, как мы видим.       Она снова трясёт головой, выбрасывая мысли из головы.       — Вчера у папы был день рождения. — Это даже сейчас производит эффект. Гарри тут же взбодрился, а Рон невольно приоткрыл рот. Они смотрят на Гермиону, которая только сильнее стаскивает перо. — Простите, что не сказала.       — Мерлин, Герм, прости, мы...       Она уже знает, что сейчас будет, и прерывает Рона, прежде чем тот продолжит:       — Всё хорошо! Вам не за что извиняться, я хотела побыть одна.       — Хочешь на выходных сходим к ним? — тут же предлагает Гарри, на что она качает головой.       — Спасибо, мальчики, я в порядке.       Лучше не бывает.       Оставшиеся полчаса они конспектируют молча, лишь иногда перебрасываясь виноватыми взглядами. Мерлин, они сведут её с ума.       Чуть позже трио шагает по коридору, обсуждая какую-то новость, которую у кого-то подхватил Рон. Это всё происходит так легко, как всегда. Гарри почему-то молчаливее обычного, и Гермиона делает пометку в голове: "обязательно с ним поговорить".       — Вы слышали? — к ним подбегает Парвати. Она выглядит взбудораженно. — Люциус Малфой сбежал прямо во время исполнения приговора!       Сердце устремилось куда-то вниз. На миг Гермиона ощутила, как от всего лица отхлынула кровь, а дыхание участилось.       — Представляете? Никогда раньше... Мерлин! Это же просто кошмар!       Гарри кажется, что что-то ей говорит, но Гермиона уже пересекает пространство, расталкивая время руками. Она чувствует, как кто-то окликает её по имени, но не может повернуться.       Драко в зале суда. Драко в зале суда. Мерлин, он же будет первым в списке подозреваемых. Ей нужно найти хоть кого-нибудь. Нужно найти Миневру.

☆☆☆

      Голова гудела. Не звенела — именно гудела, низко, глухо, словно кто-то включил в черепе неисправный трансгрессор и забыл выключить. Драко не мог вспомнить, сколько времени его уже допрашивают — час, два, три? Может, и сутки. Свет не менялся. В комнате не было окон.       Он сидел, сцепив пальцы в наручниках, и смотрел в пустоту между собственными ботинками. Боль в висках давно стала привычной, но раздражала всё сильнее. Он не чувствовал ни голода, ни жажды. Только тупую тяжесть под рёбрами и в горле.       — Ещё раз, — голос аврора звучал раздражающе бодро. Конечно, ведь не его приковали к жёсткому стулу и требуют признаться в том, чего он не делал. — Вы знали, что Люциус Малфой готовит план побега?       — Нет. — В горло было неестественно сухо. Лёд в стакане полностью растаял, и вода была с привкусом металла, будто специально зачарована так, чтобы вызывать ещё большую жажду.       — Нет — не знали или нет? Он не готовил план?       — Нет, я нихера, блять, об этом не знаю.       — В зале суда вы хотели к нему подойти, но вас перехватили.       Малфой медленно поднял голову, чувствуя, как позвонки хрустят от напряжения. Свет ламп резал глаза, заставляя их слезиться.       — Я хотел... — его голос сорвался в хрип, и он сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло. — Я хотел услышать, что он скажет.       Аврор Дэвис перекинул взгляд на коллегу, затем снова уставился на Драко.       — И? — он нарочито медленно облокотился на стол, приближая лицо. — Какие такие последние слова были так важны, что вы готовы были нарушить протокол?       Драко почувствовал, как по спине пробежали мурашки. В голове всплыло лицо отца.       — Он не договорил, — прошептал Драко, сам не понимая, зачем признаётся в этом. — В последний момент... он не договорил.       В комнате повисла тишина. Даже часы на стене, до этого методично тикавшие, будто замерли.       Авроры переглянулись.       — И что же, по-вашему, он хотел сказать? — наконец спросила ведьма справа, её голос звучал неестественно мягко.       Драко сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.       — Я не знаю, — он заставил себя выпрямиться, встретившись взглядом с допрашивающими. — Но если бы знал... вы думаете, я бы сейчас сидел здесь?       Дэвис хмыкнул и откинулся на спинку стула.       — Время перерыва закончилось, Малфой. — Он достал из папки новый лист пергамента. — Последний вопрос. Где, по-вашему, может скрыться Люциус Малфой?       Голова загудела сильнее. Драко закрыл глаза, чувствуя, как боль растекается по черепу.       — Я... — он сделал глубокий вдох. — Я хочу адвоката.       В комнате снова повисла тишина. На этот раз — напряжённая, звенящая.       — Неудачный выбор времени, — наконец сказала ведьма, выплывая из угла. — Для начала давайте проверим вашу память.       Заклинание легилименции ударило мягко, но предельно точно — как тонкая игла, впивающаяся прямо в темя. Кто-то менее подготовленный не заметил бы момента входа. Но Драко Малфой заметил. Он почувствовал, как чужое присутствие проскальзывает сквозь границы сознания — холодное, уверенное, но всё же неумелое.       Ты копаешь не в ту сторону, — мысленно усмехнулся он. — Давай, покажи мне, что ты умеешь.       Аврор жаждал пробраться в детство. Это было очевидно: он тянулся к началу, к тому, откуда всё пошло — к поместью, к Люциусу, к урокам, к тайнам. И Драко дал ему именно то, что хотел.       Легилимент увидел полированные коридоры Мэнор, увидел высокие потолки и шелест платьев. Увидел Люциуса Малфоя — статного, строгого, величественного — и маленького мальчика, который старательно держал спину прямо, как учили.       Но это была вымышленная сцена. Прекрасно срежиссированная, выдрессированная до последней детали. Он заранее подготовил этот фрагмент — воспоминание-обманку.       Лето. Библиотека. Драко сидит на полу, опершись на книжную полку. Ему лет десять. Люциус разговаривает с каким-то гостем, упоминая министерство, делая непонятные отсылки. Маленький Драко слушает — вроде бы — но потом просто отвлекается на ползущего по ковру жука. Он ничего не слышал. Он не понял. Он не знал.       Ловушка — идеально безопасная.       Другой аврор копает глубже, пробирается к сцене из Хогвартса — Драко на шестом курсе, сидит в гостиной Слизерина, пишет письмо. На бумаге нет текста. Только капли чернил и комканая злость. Опять — недостаточно.       Каждый раз, когда они шли дальше, Драко отвлекал их, встраивал эмоции, правдоподобные детали, которые при этом ничего не значили. Он знал, что им нужно. И давал это. Но так, чтобы не раскрыть их истину.       Всё, что касалось матери — исчезло из поля доступа. Всё, что касалось последнего разговора с Люциусом — стерлось. Всё, что могло бы скомпрометировать хоть на йоту — скрыто.       Драко чувствовал, как чужое внимание мечется в поисках другой трещины, другого хода. Он чуть дрогнул — ровно настолько, чтобы дать ощущение, будто они что-то находят.       Он показал им другое — как стоял в дверях, когда отец говорил с Беллатрисой. Обрезанную, стерильную версию реальности. Бессмысленное безумие Лестрейндж.       Потом — резкий разрыв. Драко вжал пальцы в сталь наручников, запрокинул голову, будто ему было невыносимо больно.       — Прекратите, — прохрипел он. — Вы... лезете слишком глубоко. Это не имеет отношения к делу...       Ведьма опустила палочку. Пару секунд она молча смотрела на него, сжав губы. Она колебалась. Видела ли она достаточно?       Дэвис шагнул вперёд.       — Удивительно, сколько у вас в голове — и как мало по делу.       — Может, вы не там ищите, — хрипло ответил Драко. Он откинулся назад и слабо добавил: — Голова болит. Очень.       Ведьма склонилась к нему, будто сочувственно.       — Потерпите. Мы ведь почти закончили.       — Конечно, — процедил он. — Только сначала дайте мне знать, как там моя мать. Где она?       — Вы нам — и мы вам. Справедливо, не правда ли?       Он стиснул зубы, ничего не ответив. И тогда она — без лишних слов — снова подняла палочку.       На этот раз они пошли прямо.       Всё произошло стремительно.       Сначала — лицо матери. Бледное, неподвижное. Стоит в зале суда, пальцы сцеплены. Она дрожит, но держит осанку. Он тогда подумал: если бы Нарцисса умерла, её душа продолжала бы сидеть так же — прямо, красиво и непоколебимо.       Затем — отец. Отстранённый, опустивший глаза. Он был там, но будто не до конца. Словно призрак от самого себя. Как будто он уже попрощался со всеми, и остался только скелет, обтянутый старой кожей.       — Драко, я… —       Голос снова рвётся, как пленка в старом кинопроекторе.       — Драко, я…       И всё. Ничего больше.       — Видите? — голос Драко обрушился в пустоту после заклинания. Его отпустило, и он резко дёрнулся, как будто захлёбывался воздухом. — Я не знаю. Он не сказал. Если бы я знал, что произойдёт дальше, я бы не пустил туда Нарциссу.       — Уведите его, — наконец сказал аврор кому-то за плечом. — На сегодня хватит.       Стук двери. Чужие руки снова хватают его за плечи, поднимают. Ноги дрожат, но держат. Он идёт. Через коридор. Мимо стеклянной перегородки, за которой, на секунду, он успевает увидеть чью-то знакомую фигуру.       Мама.       Она сидит, сжав пальцы, будто молится. Или держит себя в руках. Или и то, и другое. Её глаза поднимаются. На секунду они встречаются. В её взгляде нет страха.       Но в нём — всё, что он себе никогда не простит, если он не вытащит их обоих.       Тишина в камере была иной. Не как в комнате для допросов — там она звенела, здесь же была густая, липкая. Каменные стены не просто хранили звук — они его глушили, душили вместе с дыханием.       Он не помнил, как долго сидел в этой дыре. Влажные стены, скребущая по уху тишина, затхлый воздух. Ему казалось, что сам воздух здесь был серым и разъедающим. Словно проникая в лёгкие, он пытался выкурить из него всё человеческое.       Он сидел на скамье, сгорбившись, локти упёрты в колени. Палец раз за разом гладил шрам от наручников на запястье — тупое, почти бездумное движение. Мысли были спутаны, как моток старой пряжи: чем сильнее тянул, тем больнее становилось.       Не за себя. Он боялся не за себя.       Он не знал, где сейчас мама. Что с ней. Сказали, что её отпустят, если не найдут чего-то подозрительного. Слишком шаткая формулировка. Они с Нарциссой Малфой слишком хорошо знали, как легко одно слово может стать петлёй.       Она — единственный человек, кто не отстранился. Кто не отступился. Кто шептал ему «всё будет хорошо», даже когда весь мир рушился.       Единственная, ради кого он, чёрт возьми, пытается стать лучше.       Глухой стук. Драко вздрогнул. Дверь камеры со скрипом отворилась, и в проёме показался аврор.       — Малфой. Подъём.       Он медленно встал, чувствуя, как гудит спина и ломит ноги. Сделал шаг — и замер.       — Где она?       — У выхода, — коротко ответил аврор. — Вас обоих освобождают.       Сердце не то чтобы подпрыгнуло — оно просто на мгновение ожило. Сжалось. Ударилось. Снова пошло по кругу.       Он шёл быстро, не оборачиваясь. Его не интересовали взгляды, нашёптывания, скрип обуви по кафелю. Ничего не было важнее того, что его ждёт впереди.       Она стояла у двери. В пальто, аккуратно накинутом на плечи. Волосы собраны назад, губы — бескровны. Она казалась неподвижной, как мрамор, но он знал, чего ей это стоило.       — Мама, — вырвалось тише, чем он хотел. Как в детстве, когда Драко будил её посреди ночи.       Они встретились взглядами, и его маска — вся, до последнего осколка — треснула. Он сделал шаг к ней. Ещё один. Она тоже шагнула к нему. Просто охватила его лицо ладонями.       — Драко, — прошептала она, и этого было достаточно.       Он не знал, чьё сердце билось так сильно — её или его. Не знал, как так вышло, что вдруг захотелось обнять, как мальчик, прижаться лбом к её щеке и не отпускать.       — Всё хорошо, — сказала она. — Мы в порядке. Слышишь?       Он кивнул, не мог вымолвить ни слова. Только её руки, казалось, удерживают его от падения.       — Никто не причинил тебе... — она посмотрела в его глаза и сама ответила на вопрос. — Мой мальчик.       — Я в порядке, — тихо отозвался он. — А ты?       — Не обо мне ты должен беспокоиться.       Она провела пальцами по его щеке, и он не отстранился. Позволил родному запаху навсегда застыть в его волосах, въесться в них. Ему нравилось, как пахла мама. Её запах всегда носил за собой успокоение и тишину.       В это время подошёл представитель Министерства.       — Миссис Малфой. Сопровождение готово. Мы доставим вас в Мэнор.       Нарцисса оглянулась, потом посмотрела снова на сына. Медленно провела пальцами по его руке — от плеча до запястья — и отпустила.       Драко смотрел ей вслед до самого поворота. И только когда последний клочок её пальто скрылся за стеной, дыхание вырвалось наружу — короткое, скомканное, почти как всхлип. Он тут же проглотил его обратно.       — Мистер Малфой.       Он обернулся. В нескольких шагах от него стояла профессор Макгонагалл, в своей обычной выдержанной манере. Её взгляд был уставшим, она попыталась слабо улыбнуться. И это ненадолго вселило в него надежду, что может всё ещё возможно решить.       — Как вы себя чувствуете?       — Боюсь, цензурно я это выразить не смогу. — Она кивает.       — Следуйте за мной, пожалуйста.       Она уходит, и он идёт за ней. Неважно, что будет ждать его дальше, Нарцисса в безопасности, а его мысли всё ещё там, в тёплых материнских ладонях.       Комната была неожиданно тихой, в отличие от всего остального здания. Кожаные кресла, перегородки из светлого дерева, свитки, аккуратно разложенные в ячейках на стене. Стол — старый, шершавый. И запах — не бумаги, а чего-то более кислого. Как в больнице.       Драко уселся, как велели. Он ждал, когда Макгонагалл заговорит, но она медлила. Смотрела на него — прямо, не мигая. И это раздражало.       — Что? — спросил он наконец. Голос вышел ровным, но глухим. Почти не своим.       В этот же момент в кабинет вошёл ещё один мужчина. Он был одет строго по регламенту.       — Я немного задержался?       — Мы только зашли, Джошуа.       Тот кивнул и перевёл взгляд на Малфоя. Драко даже не удосужился подняться с места и просто сверлил взглядом гвоздь, торчащий из стола.       Макгонагалл вздохнула и кивком предложила Джошуа сесть. Он занял место напротив — с той самой чопорной, чиновничьей важностью, которую так презирал сам Драко. Эти люди всегда говорили ровным, чётким тоном, и от них всегда пахло одинаково: канцелярским клеем, старым пергаментом и равнодушием.       — Мистер Малфой, — начал он. — Прежде всего, благодарю за сотрудничество.       — О, не стоит, — усмехнулся парень, всё ещё не отрывая взгляда от столешницы. — Я просто обожаю сидеть по шесть часов в допросной и слушать, как повторяют один и тот же вопрос.       — Понимаю ваше раздражение, — ровно ответил Джошуа. — Но и вы должны понять нас. Исчезновение осуждённого из-под поцелуя дементора — беспрецедентная ситуация. И Министерство должно было отработать все версии.       — Даже ту, в которой виноват его сын, сидящий в цепях в другом конце зала?       Молчание. Макгонагалл склонила голову.       Джошуа вздохнул:       — Ваше положение осложнялось тем, что вы пытались приблизиться к подсудимому, нарушая протокол. Плюс — ваше молчание и эмоциональная нестабильность.       — Вы ожидали, что я буду спокоен, когда мой отец стоит на краю гибели и отказывается даже смотреть на нас с матерью? — холодно бросил Драко. — О, прошу прощения, подсудимый.       Он впервые посмотрел мужчине в глаза.       — Мистер Малфой, — мягко произнесла Макгонагалл. — Мы позвали вас не только для формального закрытия дела. Хотим сообщить, что… найдено тело.       Всё на секунду замерло.       — Где?       — В одной из старых камер под зданием суда. Под теми, что используются сейчас. Там почти не осталось магических ловушек, и они были частично обрушены, — Джошуа говорил сухо, но без нажима. — При теле был перстень с гербом Малфоев. Рост, телосложение, одежда, даже причёска — всё совпадает с тем, как выглядел подсудимый в момент исполнения приговора.       — Лицо...?       Макгонагалл едва заметно качнула головой:       — Почти невозможно опознать. Всё изуродовано. Либо заклинаниями, либо... — она запнулась, — последствиями столкновения с дементорами. Или кем-то, кто их контролировал.       Где-то глубоко внутри Драко что-то застонало, свернулось клубком и затихло. Он медленно вдохнул. Затем — выдохнул. Долгий, усталый выдох.       — Матери сказали?       — Её уведомят сегодня вечером. Возможно, завтра потребуется опознание.       Он кивнул, будто эта новость не перевернула сейчас его мир и не заставила внутренности свариться в собственной крови.       — Мы хотели бы извиниться, — добавил чиновник. — За всё, что произошло.       Драко поднял на него глаза. Извинения, ну как же, это именно то, что ему, блять, нужно сейчас.       — Конечно, это же Министерство, вам всегда всё дозволено.       — Драко, — произнесла Макгонагалл тише. — Пройдемте.       Он встал. Прислонился рукой к столу, чтобы не пошатнуться. Голова слегка кружилась, словно его всё ещё держал трансгрессор в черепе.       Он не сказал ни слова, пока они шли. Мысли шли полосами, рвано. Люциус. Перстень. Его мать. Её глаза. Пальцы, ласково скользящие по щеке.       Мы в порядке. Слышишь?       Где-то в этой фразе он остался жить.       — Малфой! —       Голос Пэнси прозвучал отчётливо, громче остальных.       Он резко обернулся. На фоне шумной суеты у портала она стояла будто отдельно от всего, в чёрной мантии, с торопливо закинутым шарфом.       Пэнси пересекла расстояние в два шага и без слов бросилась к нему, обхватила руками за плечи. Крепко, жадно, так, словно боялась, что он растворится в воздухе.       Драко застыл на мгновение, но потом опустил голову ей на плечо.       — Привет.       — Чёрт возьми, — прошептала она, зарывшись лицом в его плечо. — Чёрт возьми, чёрт возьми…       Он не обнял её в ответ. Просто стоял, чувствуя, как её пальцы впиваются в его спину.       — Всё кончено, — сказал он ровно.       Пэнси отстранилась, держа его за плечи.       — Ты в порядке?       — Нет. Где Блейз?       — Он… заболел. Не смог прийти, — снова дрожь в голосе. Он слишком хорошо её знал, чтобы сказать точно, что девушка врёт.       — Пэнс, — хрипло выдохнул он.       — Всё нормально. Мы потом об этом поговорим. Не здесь.       Он обессиленно кивнул и позволил подруге взять себя под руку. Больше нет причин держать спину прямо, и можно распасться, в полной уверенности, что тебя соберут заново.       Не успевают они сделать и шага в сторону, как мелькает знакомое коричневое пятно — взъерошенные волосы, торопливые шаги. Грейнджер.       Последняя, кого он бы хотел сейчас видеть. После того, что было накануне ночью, он поставил себе чёткую цель разорвать с ней все контакты. Та его добродетель была глупой прихотью, которая дала девушке ложную надежду.       Плевать, что она от него хочет, это был последний раз, когда он позволил грязнокровке себя трогать.       — Малфой, — её голос дрогнул. — Мерлин, мы пришли, как только узнали. Как ты?       Он медленно поднял глаза. Ледяные искры разбивались о горячий шоколад.       — Замечательно.       Грейнджер чуть подалась вперёд, будто ожидала, что за этим последует что-то ещё.       — Мы требовали тебя отпустить, у них не было никакого права тебя удерживать. Я сообщу...       Пэнси едва заметно передёрнула плечами.       — Прекрати, — с нажимом произнесла она, словно ставя точку.       Позади замаячил Поттер. С тем же вечным выражением виноватого героя, который, похоже, полагает, что его присутствие уже само по себе великое одолжение. Драко едва удержался, чтобы не закатить глаза.       — Мы переживали, — осторожно добавила Гермиона, словно вставала на скользкий трамплин. Ещё слово — и она сорвётся вниз.       Переживали. Смешно. Он прекрасно помнил, как ещё вчера вечером она смотрела на него — с тем нелепым, неуместным теплом, будто он этого заслуживал.       Он позволил себе тогда слишком много. Ошибку. Глупость, вызванную усталостью и слабостью. Её прикосновения казались лекарством в тот момент… но лекарство оказалось приторным, липким. Оно не лечит, а оставляет осадок.       — Не стоит, — выдохнул он, качнув головой.       — Я просто… — начала она, но он уже отвернулся.       — Пойдём, Пэнс, — подруга кивнула и, бросив извиняющийся взгляд на Гермиону, повела их в другую сторону.       Они сделали всего пару шагов, когда он всё-таки оглянулся — не на Гермиону, а на Поттера. Тот стоял молча, как будто не понимал, зачем пришёл. Драко едва заметно приподнял бровь и отвернулся снова.       Никаких объяснений. Никаких извинений. Никакого вчера.       Пэнси и Драко скрылись за поворотом, и в коридоре сразу стало тише. Гарри неловко почесал затылок, бросив взгляд на Гермиону, но она всё ещё смотрела туда, где только что был Малфой. Словно надеялась, что он вернётся.       — Мисс Грейнджер, мистер Поттер, — раздался знакомый твёрдый голос.       К ним шагала профессор Макгонагалл, прямая, собранная, но с заметной тенью усталости на лице.       — Я должна вам кое-что сказать, — начала она, чуть понизив голос. — Мистер Малфой… пережил непростой день. И это… не совсем та история, которую можно просто выбросить из головы.       Гарри приобнял её за плечи, и Гермиона позволила другу поделиться своим теплом. Рядом становилось легче.       — Я бы попросила вас, — продолжила Макгонагалл, переводя взгляд то на неё, то на Гарри, — быть с ним мягче. Понять, что сейчас он может реагировать на вещи… иначе, чем мы ожидаем.       Гермиона кивнула. Она прекрасно понимала, что значит "иначе". Она только что это увидела — в том холодном взгляде, в том, как он даже не позволил ей закончить фразу. Ей казалось, что после вчерашнего он… ну хотя бы не оттолкнёт её так резко. Глупо было так думать. Глупо было вообще о нём думать.       — Да, профессор, — ответил Гарри.       Миневра чуть дольше задержала взгляд на Гермионе, словно хотела что-то добавить, но передумала.       — Пойдёмте, — она кивнула в сторону небольшого зала с точками аппартаций.       Они шли чуть позади, в голове мелькали картинки прошлой ночи — его усталое лицо, то, как он, казалось, почти доверился… и этот сегодняшний холод, будто всё это было сном, горячкой от алкоголя. Может, так оно и было.       — Эй, ты в порядке?       — Конечно, — она попыталась выдавить улыбку, но даже сама понимала, как неестественно это звучит.       — Он же… ну, ты знаешь, — Гарри пожал плечами, — просто Малфой.       — Не важно, — вырвалось у неё.       Гарри вопросительно на неё посмотрел, но она уже отвела взгляд.       Она знала, что сегодня он воздвиг между ними стену, и, возможно, намного тяжелее, чем предыдущие. Но, как ни странно, это только сильнее задело её. Она всегда считала, что равнодушие переносить проще, чем неприязнь. Оказалось — нет.       — Мисс Грейнджер, вы первая.       Гермиона шагнула к камину, в последний момент поймав взгляд Гарри. Он был обеспокоенным, но она отвернулась, прежде чем пламя сомкнулось над её головой.       Камень под ногами казался неожиданно холодным, когда Гермиона вместе с Гарри ступили на территорию Хогвартса. Ветер шевелил листья, и шум сада словно подчёркивал тишину в их сердцах.       У ворот их уже ждал Рон, лицо его было обеспокоенным и немного усталым. Он не смог пойти с ними, поэтому ждал возвращения друзей.       — Гермиона! — он шагнул вперёд, его голос звучал так, словно он хотел растереть ледяную скорлупу, что обволакивала её. — Ты в порядке?       Она кивнула, улыбка чуть тронула уголки губ, но глаза остались далеко.       — Я… Да, всё отлично, — ответила она мягко, избегая встречного взгляда.       Он хотел сказать что-то ещё, но тут у ворот снова возникла фигура. Это был Теренс. Теренс, про которого Гермиона забыла напрочь — идиотка.       Он двинулся к ним навстречу, и Гермиона попыталась расслабиться, когда парень её обнял. Запах древесины и дождя был чем-то похож на запах старого пергамента.       — Привет, — он выдохнул ей в волосы, и она вжалась в его грудную клетку. — Я слышал, у тебя были паршивые дни.       — Да, немного. — Парень не хотел выпускать её из объятий, и она вынуждена была терпеть. Лишь когда начала ныть поясница, Хиггс её отпустил и тут же взял за руку.       — Хочешь прогуляться? До твоих пар есть ещё минут сорок.       Она могла только кивнуть и бросить мальчикам: "Увидимся". Теренс тащит её за собой в школу, огибает поляну. И говорит. Беспрерывно, говорит и говорит. Рассказывает и беспокоится. Он такой хороший.       И вместе с этой мыслью пришла ещё одна, удушающая.       Мерлин, она совсем о нём не думала, а потом и вовсе поцеловала другого парня. Хотелось обвинить во всём алкоголь, неудачное стечение обстоятельств, свой опьяневший разум, всё что угодно, что могло бы (но не может!) это оправдать.       Теренс держал её за руку, согревая ладонь. Улыбался и спрашивал о чём-то незначительном: о её детстве, любимом фильме и о родителях. Он избегал тем, которые могли хоть как-то её ранить. И от этого вина скручивалась всё сильнее, пока и вовсе не довела до нервных тиков.       — Я так много о тебе думал, Гермиона, всё ждал твоего ответа на своё последнее письмо. Но теперь понимаю, почему ты не отвечала, — зелёные глаза, такие же, как у Гарри, тёплые. Теренс красив. Девушка делает глубокий вдох и останавливается.       — Мне нужно сказать... — сглатывает. — Теренс, я...       Да скажи ему! Ты ужасный человек, как ты могла?       Гермиона остановилась, взгляд её упёрся в землю, а сердце колотилось так, будто собиралось вырваться из груди. В голове вертелись одни и те же мысли, которые не давали покоя:       Он такой хороший. Почему я позволила себе это? Почему я предала того, кто действительно заботится обо мне?       Теренс ждал, руки всё ещё держали её ладонь — надёжно, спокойно. Он не торопил, но в его глазах было столько ожидания, что это делало молчание ещё тяжелее.       — Теренс, — голос вышел чуть выше обычного, с ноткой отчаянья, — я... я не знаю, как это объяснить...       Она хотела сказать правду, раскрыть всё до конца — о той ночи, о чувствах, о сомнениях, о боли и жалости, что толкнули её на ошибку. Но слова застряли в горле.       Наконец сердце перестало бешено биться.       — Я поцеловала другого парня.       Парень на мгновение замер, словно пропустил сказанное сквозь себя, переваривая. Его взгляд потускнел, но в нём не было злости, лишь растерянность и печаль.       — Гермиона... Спасибо, что сказала мне. Это сложно, я понимаю.       Он сжал её руку крепче, будто хотел дать понять, что несмотря ни на что, он рядом.       — Я понимаю, — продолжил парень, чуть улыбаясь, — всё это потому, что между нами всё было неясно. Я не дал тебе чёткого понимания, кто мы друг для друга.       — Н... нет, Теренс, это не твоя вина!       Он вздохнул, посмотрел прямо ей в глаза.       — Гермиона, если тот поцелуй для тебя ничего не значит… значит, у меня есть шанс? Шанс завладеть твоим сердцем?       Ей захотелось топнуть ножкой и скрестить на груди руки. Разве он не видел, что это она виновата, только она? Это она позволила себе подобное. Почему он такой?       — Теренс...       — Это значит нет? — его плечи дрогнули, и он отвёл глаза.       — Ты мне нравишься, прости, я такая идиотка! — она ощутила груз на плечах. Груз всего в целом: этих нескольких недель, этого дня и ночи. Глаза налились влагой. Хиггс тут же притянул её к себе, снова обвив руками.       — Ты хочешь быть моей девушкой?       Вот оно... судьба снова даёт ей шанс. Давай, Грейнджер, схватись за него двумя руками. Прекрати свои глупости, остановись.       Она кивает и прикрывает глаза. Тёплые губы оставляют поцелуй на виске.

☆☆☆

      Драко шатало, глаза стекленели, мысли плелись как нити, из которых невозможно составить цельную картину. Он сидел за партой, пальцы бездумно чертили никому не нужные руны на деревянной поверхности, но руны эти казались ему лишь бессмысленными каракулями — отражением внутренней пустоты.       Холод пробирал до костей — ледяной ветер зимы казался здесь, в этой комнате, особенно суровым. Он обожал зиму, но сейчас каждое дыхание сжигало лёгкие. Ещё чуть-чуть — и начнутся зимние каникулы, но он не поедет домой. Ему нельзя. Слишком много нельзя.       Это «нельзя» становилось тяжёлым грузом на плечах, сжимая грудь, мешая дышать.       Рядом раздался лёгкий, едва сдерживаемый смех. Блейз смотрел на миску с супом, словно обнаружив в ней нечто невероятно нелепое, и хохотал, не в силах остановиться. Драко бросил на него острый взгляд — мол, заткнись, не отвлекай, — но это лишь раззадорило друга.       — Какого хуя ты такой весёлый? — буркнул Малфой.       Блейз пожал плечами и метнул взгляд на стоящих в стороне Гарри и Пэнси — они переговаривались, очевидно, обсуждая что-то несерьёзное.       — Поверить не могу, — пробормотал он, — а я-то думал, что её увлечение на пятом курсе так и ни во что не перельётся.       — Вы оба, я смотрю, преуспели. — Малфой хмыкает, когда видит стремительно приближающуюся Уизли.       Джинни идёт быстро, покачивая в такт бедрами, подобно бестии. Она останавливается у их скамьи, резко, будто давит ногами в пол, чтобы затормозить. Её грудь подрагивает в такт дыханию.       — Блейз, — мулат облизывает ложку, не отрывая взгляда от её декольте.       — Джиневра?       — Мы можем поговорить? — он расплывается в ухмылке, разводя в стороны руки. Она бросает раздражённый взгляд на Малфоя и скрещивает руки. — Наедине.       — О чём таком нам нужно поговорить наедине?       — Ты серьёзно? — кажется, Забини только забавляла её реакции.       — Предельно. Что-то касаемо моей успеваемости? — краснеет. Перенятая у брата привычка богроветь пятнами, выдавая этим собственную злость. Она явно собирается взорваться ему на голову обжигающей вулканической лавой, но в эту искрящую от напряжения атмосферу плавно вливается Гринграсс.       Она лениво облакачивается бедром о скамью, перекрывая собой кипящую от злости Уизли. Блейз переводит взгляд на Асторию, и всего на секунду блеск в его глазах тухнет.       — Нам нужно на сеанс.       Он хватает Асторию за локоть почти бездумно — жест резкий, демонстративный. Та чуть отшатывается, но послушно идёт в нужную сторону, а Джинни, раздувая ноздри, сверкает глазами, готовая испепелить его на месте.       — Приятно было поболтать, Уизли, — бросает Забини через плечо с ленивой усмешкой.       Она не отвечает, только резко разворачивается на каблуках и уходит прочь, волосы рыжим пламенем разлетаются за спиной.       Астория, едва оказавшись за пределами прямого взгляда девушки, выдёргивает руку и отходит в сторону.       — Не вздумай ещё раз использовать меня в своих дешёвых спектаклях, Забини, — холодно бросает она, скользнув по нему взглядом, полным отвращения. — Я не твой реквизит.       — Ты чудо, Гринграсс, — ухмыляется он, но улыбка не доходит до глаз.       Она поворачивается и уходит, даже не попрощавшись.       Драко всё это время наблюдал за другом, чувствуя, как под этой нарочитой веселостью что-то не так. Слишком натянутая улыбка. Слишком резкие жесты.       — Что за хрень, Блейз?       Забини поворачивает голову, всё с тем же показным видом, но взгляд становится колючим.       — В смысле?       — В смысле, я тебя знаю. Это всё… — Драко кивает в сторону двери, куда ушли девушки. — …хуйня. Что происходит?       На секунду выражение Блейза дрогнуло, но тут же сменилось раздражением.       — Да ничего, Малфой. Займись лучше своими проблемами, ладно?       — Я спрашиваю, потому что вижу, что ты бесишься, — Драко не отводит взгляда.       — Я не бешусь! — слишком резко. Он бросает ложку обратно в миску так, что брызги супа попадают на стол. — Завались и не лезь.       — Блейз—       — Сказал, блять, заткнись! — уже почти сорвался. Он поднимается, и стул со скрипом отъезжает назад. — Со своей хуйней разберись для начала.       Он ни разу не оборачивается, пока выходит из зала.       Драко остался сидеть, глядя в пустую миску, но мысли всё ещё вертелись вокруг Забини. Что-то с ним происходило, и происходило давно — он прятал это за своей ухмылкой, но щели в фасаде становились всё заметнее. Нужно будет поговорить. Позже. Когда Блейз остынет.       Он откинулся на спинку скамьи и машинально оглядел зал. Взгляд зацепился за знакомую фигуру за столом Гриффиндора. Грейнджер сидела боком к нему, что-то записывая на полях раскрытой книги, рядом дымилась кружка. Она была погружена в текст, брови сведены к переносице — привычная, до боли узнаваемая картина.       Такой он её всегда видел в школьные годы. Такой она всегда и должна была видеться ему. Глупой, высокомерной, грязнокровой выскочкой, которая всегда, сука, впихивает свой любопытный нос в чужое бельё, чтобы хорошенько его разнюхать.       Но какого-то блядского хуя перед ним в самых мельчайших деталях всплывало другое её лицо. Полуприкрытые глаза, румянец, поступивший на щеках. Теперь её черты не казались просто корявыми линиями, а складывались во что-то вполне сносное.       Драко резко отвёл взгляд, раздражённо сжав челюсть. Сносное? С каких пор он вообще оценивает её внешность?       Он потянулся за кувшином с водой, налил себе полный стакан и осушил его залпом, будто мог смыть эти дурацкие мысли.       Но они возвращались раз за разом, вдавливаясь в череп.       Малфой не понимал, почему так злился на неё. Да, он всегда ощущал подобное, когда речь заходила о ней, но сейчас эта злость была для него чем-то новым, неразгаданным. Как и всё, что творилось последний месяц.       Было слишком много всего.       Недавнее опознание тела полностью выбило из Драко желание умереть. Обезображенное тело, в каких-то рубцах и ссадинах, стёртое до мяса лицо, которое больше напоминало какое-то варево из костей и плоти. Вот что осталось от величия Люциуса.       Если бы не перстень, вряд ли Малфой признал бы в этом собственного отца. Сбежать с казни, чтобы умереть через несколько часов. Как же это... до чёртиков забавно.       Они тянули с разбирательством, размазывали это дело подобно дерьму и наслаждались вонью. Но хотя бы отстали от Нарциссы. Малфою было плевать, что будут делать с ним, в чем его ещё обвинят, главное — мама была в безопасности. Пусть она остаётся в своём саду и ни о чём не думает. Он пока не может её забрать, но Драко сделает всё, чтобы они уехали.       Он отмоет их от клейма. В отличие от отца, это обещание он собирается сдержать.       Паркинсон возникла внезапно, обрушилась на скамью рядом и едва ли не блевала радугой и единорогами, настолько девушка сочилась радостью.       — А где Забини? — Драко тряхнул головой, выкидывая всё лишнее из головы.       — Вспылил и ушёл, сидит где-то, читает опять, — она кивает и бросает обеспокоенный взгляд на друга.       — Ты как?       Почему-то этот вопрос неустанно преследует его. Всеми чужими голосами. В частности голосом Грейнджер и её "Как ты?".       — Нормально.       Всё это необъятное нечто уместить в одно слово, которое ничего не объясняет. Пэнси не докучает дальше и принимается за еду.       — Сегодня играете?       — Да, против Когтеврана.       — О, значит, увидишь этого их загонщика, — Пэнси лукаво прищурилась, — ну, того, что теперь крутит с Грейнджер.       Драко приподнял бровь.       — С кем?       — С Грейнджер, — Пэнси отложила вилку и сделала выразительный жест, будто это должно было всё объяснить. — Ну, я же тебе говорила. Теренс Хиггс. Они уже недели две вместе.       — Вместе? — насмешка сама сложилась в одном слове и выскользнула так быстро, что Малфой и сам не понял, почему так отреагировал.       — Угу, — Пэнси хмыкнула. — Миленько так.       Внезапно её взгляд скользит куда-то вперёд, и выражение лица меняется.       — О-о-о, ну и зрелище... ты только посмотри.       Он не хочет смотреть, но тело против воли реагирует на нервные импульсы, и взгляд сам собой устремляется в конец зала.       Грейнджер сидела, облокотившись на локоть, увлечённо что-то писала на листке. Хиггс подошёл к ней сбоку, что-то сказал — она улыбнулась, убрала прядь волос за ухо, а он, наклонившись, легко коснулся губами её виска. Она чуть сместилась, освобождая ему место рядом.       Драко отвернулся, хотя задержался на этом мгновении дольше, чем считал приличным.       Он искренне презирал её. За тот её срыв, тот недопоцелуй, который импульсами прокатился по телу, разматав медную катушку в голове. Малфой не был в серьёзных отношениях и не позволял никому себя целовать даже в те разы, когда был с кем-то.       Вылизывать, кусать, обсасывать его было можно и даже приятно, а вот целовать… Блять, этот бзик шёл ещё из детства. Очередная лекция и последующее наказание за непослушание.       Люциус тогда очень красочно описал, что может произойти с Драко, если, не дай Слазар, его губ коснётся чей-то рот. Особенно рот той, кто был этого не достоин. По подсчётам Малфоев, этим правом обладали разве что Розье. Но и они были до того уродливы в глазах Драко, что желание целоваться отпало вовсе, а вот желание трахаться наоборот — только возросло.       Малфой не любил поцелуи. Считал это чем-то склизким, влажным и горячим. Обмен слюнями с последующим размножением бактерий и прочей хернёй. От одной только мысли об этом воротило.       Только Грейнджер, как оказалось, была насрать на его границы. Как всегда, она думала, что всё, что делает, априори правильно. Тупая дура.       Воображение дорисовывало продолжение. Что если бы он ответил? Раскрыл губы, позволив острому языку проникнуть в рот. Что он ощутил тогда? Поддаться, схватить за талию, притянуть к себе. Даже тогда его испугала реакция собственного тела — как моментально напрягся член, натянув ткань брюк. Это было отвратительно. Он среагировал на какое-то касание губ от грязнокровки.       Малфой утешал себя тем, что дело не в ней, а в самом действии. Он просто не целовался, поэтому и возникли эти новые ощущения. Ужасающие ощущения.       — Драко? — Пэнси толкает его в плечо, заставляя вынырнуть из мыслей. Он пару раз моргает и понимает, что около двух минут непрерывно пялился на Грейнджер и её нового подсоса.       Тут же возникла картина того, как грязнокровка опускается на колени, растёгивает ремень. Этот её томный взгляд из-под ресниц. Можно запустить пальцы в её волосы, чтобы контролировать голову.       Блять.       — Нужно идти, не хочу опоздать. — Он поднимается с места, ощущая давление внизу живота. Ахуеть, у него от одной этой мысли встал.       Это пиздец.       Он задерживается на секунду, лениво поворачивается к Паркинсон.       — Есть кто на примете? Хочу снять напряжение перед игрой.       Она пожимает плечами, накалывая на вилку очередной кусок ананаса.       — Желающие всегда найдутся. Отправить к тебе в спальню или...       — В раздевалку.

☆☆☆

      — Умоляю тебя, повтори. — Гермиона в очередной раз закатывает глаза от его просьбы и размыкает губы.       — К тому же, нужно говорить ЛевиОса, а не ЛеаиосА. — Она старается подражать своему детскому голосу и вскидывает подбородок. Теренс снова заливается смехом, глядя на неё слишком нежно.       Ему нравится, когда Гермиона рассказывает про их проделки с мальчиками и первые годы дружбы. Про постоянные перепалки с Роном и его неудачные эксперименты. Кажется, он единственный парень после Крама, кто вообще ею заинтересовался.       Теренс был прекрасен. Он был умен, много о чём мог поговорить и очень неплохо целовался. Не то чтобы у неё было с чем сравнивать. А ещё Теренс никуда не спешил. Не лез ей в штаны, не пытался вывернуть наизнанку. Его интересовала она, а не то, что она может дать. Это шло вразрез с его почти модельной внешностью и обольстительным характером.       Гермиона ему нравилась. Это видела она, это замечала Джинни и все вокруг, кто хотя бы раз взглянул на то, как Хиггс провожает девушку до следующего кабинета, даже если через минуту ему нужно быть в другом конце замка.       А ещё это подмечали Гарри и Рон, которые каждый раз очень неловко пытались раствориться, когда он к ним подходил, чтобы сопроводить Гермиону. Поттер уже был менее спетичен, а вот Рон с великой радостью принимал от нового знакомого угощения. Впрочем, всё было лучше некуда.       Гермионе было с ним спокойно, даже хорошо, если так можно было обозначить отношения. Но иногда, в промежутках между разговорами, её взгляд невольно ускользал куда-то за его плечо, в сторону длинного стола Слизерина. Там он сидел, всегда как будто отрешённый, но при этом каким-то образом всё замечающий. И каждый раз, когда он поднимал глаза, она ловила себя на том, что отворачивается чуть быстрее, чем нужно.       Что-то в ней сломалось, дало сотню новых проплешин, всего из одной маленькой трещинки.       Трещинки на его пересохших от холода губах.       Мерлин, это неправильно! Это глупо!       Всего один проблеск, и всё, что было до, стерлось в порошок. Исчезло, будто никогда не имело значения. Будто не из-за него Грейнджер проплакала всю сознательную жизнь. Будто не он оклеймил её "грязнокровкой" и не он потешался над ней при каждом удобном случае. Не он отталкивал её, с силой вдалбливая в черепушку: "Отъебись от меня".       Грейнджер всегда считала себя умной, всегда думала, что она выше всех тех, кто воздыхал по парням. Но сейчас, глядя на себя со стороны, ей было стыдно. Она думала о том, о ком не должна была. Использовала другого, чтобы избавиться от собственных мыслей. Она высасывала из Теренса его чувства, чтобы наполнить ими все те дыры, что оставляли после себя контакты с Малфоем.       Она сходила с ума. Сидела допоздна в общей гостиной, чтобы заметить, когда он выходит из своей комнаты. Лежала в постели без сна, пока он не возвращался. Запомнила его маршрут полностью: как он поднимался по лестнице, огибая ту единственную скрипящую ступень, как открывал дверь в ванную и через минуту включалась вода.       Она ненавидела себя за это. Правда, Гермиона презирала себя — винила и постоянно анализировала. Хаотично искала ответ на возникшие из ниоткуда мысли.       Хотелось списать всё на эмпатию, на простую злость, на всё что угодно, чтобы объяснить причину сдвигов в голове.       Предпочитала думать, что это травма, ПТСР, неосознанный поиск триггеров, ведь Малфой был сплошным триггером. Все воспоминания — и ни одного, что могло бы утешить, только разозлить и вывести из себя.       — Похоже, ты сегодня не в духе, — сказал Теренс. Она покачала головой, ощущая слишком мягкие руки на плечах. Парень прижал её к себе, положив подбородок на макушку.       — Просто скоро каникулы, — он кивнул, понимая, о чём она. Каникулы, которые она вынуждена провести в школе.       — Хочешь поехать со мной? Я давно хотел предложить. Родители очень хотели с тобой познакомиться.       Она жалась, маясь. Сначала её пригласили в Нору, потом Гарри предложил провести каникулы с ним в Лондоне, а теперь — Теренс.       Но она не хотела. Не хотела никуда уезжать, не хотела удручать друзей своим настроением и хотела разобраться в собственных мыслях.       — Расскажи ещё раз про ту ситуацию со слизнями... — она устало выдохнула. У Теренса получалось переводить тему, когда он видел, как ей некомфортно.       — Я очень устала для—       — Я сказал, расскажи. — он сказал слишком резко, словно выдёргивая слова из горла. Она вздрогнула, перевела взгляд на его лицо. Он... зол? Нахмуренные брови тут же расслабились, и парень снова улыбнулся. — Это просто шутка. Неудачная, да?       — Нет, всё хорошо, я просто испугалась.       Парень виновато пожал плечами и повёл её дальше. Они дошли до выхода из школы, затем, одарив очередным поцелуем, когтевранец скрылся в коридоре.       Травология была последней парой. Из-за матча учебный день сократили, и Гермиона в который раз подумала, что школа с радостью отменила бы и всё расписание, если бы речь шла о квиддиче.       Она вышла во двор, и ледяной ветер тут же нырнул в волосы, цапнул за щёки и пробрался под шарф, неприятно обдувая спину, вызывая табун мурашек. Было холодно — холоднее, чем в прошлую зиму.       Снег успел подтаять и хлюпал при каждом шаге — слежавшийся, подтаявший и снова схваченный ночным морозом, с тонкой корочкой льда. Каждый шаг отдавался в ступни неприятной, влажной прохладой, иногда ботинок прорывал этот хрупкий панцирь, и нога проваливалась в мокрую кашу, заставляя сводить пальцы ног от холода.       В воздухе стоял острый запах зимы — свежий, чистый, с лёгкой горечью и тяжёлой примесью талой земли. Где-то рядом, у крыльца, ветка кустарника задела её пальто, и с неё посыпался снег — крошечные кристаллики, теряясь в волосах.       Небо над Хогвартсом было низким, тускло-серым, без единого просвета. Свет пробивался рассеянно, превращая всё вокруг в блеклые, выцветшие оттенки. На ветках кустов вдоль дорожки держался иней — тонкими кружевами облеплявший каждую веточку. Иногда налетал порыв ветра, и крошечные иглы сыпались на землю.       Теплицы вырастали впереди, как ряд громоздких, блестящих пузырей. Стекло было покрыто тонкой рябью замёрзшего конденсата, но внутри угадывался тёплый, золотисто-зелёный свет. Из-под приоткрытой двери тянуло влажным, живым теплом — запахом мокрой земли, трав и чего-то смолистого. Тёплый поток скользнул по коже, словно спасительное одеяло, и Гермиона непроизвольно ускорила шаг.       У входа уже толпились ученики — и гриффиндорцы, и слизеринцы. Совмещённый урок. Гермиона заранее приготовилась к колким замечаниям и косым взглядам, хотя с годами их стало меньше. Но стоило заметить Драко в тёмном углу у стены, как привычная настороженность кольнула где-то под рёбрами.       Гермиона вошла в теплицу, и влажный, густой запах земли и свежей зелени обволок её словно тёплое одеяло после ледяного воздуха. Стёкла покрывались каплями конденсата, по которым скользили тонкие струйки воды. Влажность липла к волосам, коже, прячась в складках одежды — совсем другая стихия, живое дыхание лета, несмотря на зиму за окном.       Рон и Гарри стояли у клумбы с какими-то колючими растениями, явно не в восторге от предстоящего урока. Рон морщил нос, разглядывая табличку с надписью «Ледяной шалфей: не трогать без перчаток», а Гарри нервно теребил край мантии, будто ожидая, что растение вот-вот прыгнет на него.       — Ну наконец-то! — Рон обернулся, заметив Гермиону. — Ты хоть знаешь, что мы тут должны делать? Шарп сказала что-то про «осторожное обращение», но я не уверен, что это значит.       — Это значит, — раздался голос за спиной, — что если ты снова схватишься за магическое растение голыми руками, Уизли, тебе оторвёт пальцы и ты не сможешь себя ублажать.       Драко прошёл мимо них, намеренно задев плечом Гарри, и направился к дальнему столу, где уже лежали аккуратно разложенные инструменты. Холодный пот прошиб всё тело.       — С тобой никто не разговаривал, Малфой, — выплюнула девушка ему в спину и тут же развернулась к друзьям. Слизеринец замер, напряжение пробежало по его плечам. Его голова повернулась всего на пол-оборота, и снова этот профиль. Гермиона старалась не потерять во взгляде злость, но каждый раз, когда он был так близко, что-то в ней крутило вентили в противоположную сторону.       — Кажется, грязнокровка подала голос?       Вот его тон — то, что парень отчаянно скрывает. Истинное лицо, которое кажется ему чем-то безобразным.       Малфой боялся — боялся, что девушка ткнёт пальцем в открытую ранку и начнёт её выковыривать. При всех. Укажет на его слабости. Как много власти. А что если в ответ парень швырнёт этот её поцелуй прямо в лица столь дорогих ей дружков? Будут ли их члены также реагировать на эту грязнокровую суку, если поймут, что она помечена не ими?       Но Гермиона стояла на месте, тяжело дыша. Она молчала, и венка на шее бешено пульсировала.       Страшно, да? Идиотка.       — Слышь, хорёк, — снова этот долговязый Уизли, который с каждым днём казался всё неприятнее. Рон шагнул вперёд, рыжие брови сошлись в одной точке ярости. — Я тебе сейчас нос сломаю, ещё раз скажешь ей подобное.       — Рон, не обращай внимания, — друг переводит на неё глаза. Она мысленно умоляет слизеринца просто пройти дальше, не усугублять, но это же, блин, Малфой — усмешка трогает его губы.       Он уже повернулся к ним корпусом, насмехаясь:       — Послушай её, Вислый, иначе ночью снова не перепадёт.       Глаза Гермионы широко распахнулись, и она ошеломленно выдохнула. Лицо Рона вспыхнуло алым, и краем глаза она улавливала, как напрягается Гарри.       — Пожалуйста—       Но голос её тонет в грохоте опрокинутой табуретки. Рон рванул вперёд, схватил Драко за воротник и прижал к стеллажу с растениями.       — Хочешь следом за своим отцом отправиться?       Глаза Малфоя сузились до ледяных щелей. Презрительный оскал, ненависть, сочащаяся из уголков его рта. Он говорит что-то слишком тихо, что Гермиона не слышит из-за стука крови в висках. Ей и не нужно слышать — можно понять что это что-то отвратительно мерзкое, в его духе.       Что-то, что улавливает Гарри, и весь его гнев вырывается наружу. Тишина в теплице разорвалась резким звуком — хрясь! — кулак Гарри со всей силы врезался в челюсть Драко.       Голова Малфоя дёрнулась назад, ударившись о стеллаж. С полки посыпались горшки, разбиваясь о каменный пол.       — Прекрати! — Гермиона вцепилась в рукав друга, но он уже замахнулся снова.       Второй удар. Третий.       Драко не сопротивлялся. Кровавые пузыри лопались на губах, а глаза, дикие, не отрывались от Гермионы.       — Гарри, хватит! — Рон наконец опомнился и схватил друга за плечи, но тот вырвался.       — Я должен был убить его!       Четвёртый удар. Пятый.       Драко сползает по стеллажу, оставляя на стекле алую полосу. Он хрипит, пытаясь вдохнуть, но это казалось тщетным.       — Остановись! — Гермиона бросилась между ними, прижимая ладони к груди Гарри.       — Он хотел... хотел сделать тебе больно? — его трясло. Гермиона почувствовала резкий толчок, и Паркинсон тут же заняла её место, сомкнув ладони на его щеках.       — Гарри, смотри на меня, — глаза его метались из стороны в сторону, пока не наткнулись на спокойный взгляд Паркинсон. — Сейчас декабрь 1998 года, ты в Хогвартсе.       Он уставился на неё, будто не слышал вообще.       — Грейнджер, забирай Драко и проваливай.       — Гермио—       Острый взгляд Пэнси упёрся в Рона, который задохнулся на полуслове. Гермиона металась между лучшим другом и лежащим в крови Малфоем.       — Ты идиотка?! — Паркинсон зарычала. — Если их сейчас увидят, его личное дело пополнит протокол! Выводи его, блять.       Это её отрезвило. Она опустилась на пол, подхватывая Малфоя.       Гермиона скользнула рукой ему под локоть, пытаясь поднять. Драко качнулся, будто тело его больше не принадлежало ему, и глухо застонал. На пальцах осталась липкая, ещё тёплая кровь — она невольно сжала его крепче, чтобы он не рухнул здесь.       — Пошли, — коротко бросила, стараясь, чтобы голос не дрожал.       Он что-то неразборчиво выдохнул, слабо дёрнувшись, но сопротивление было вялым. Малфой выглядел так, словно любой порыв ветра мог опрокинуть его, — и всё же он не сводил с неё взгляда, мутного и в то же время цепляющегося за её лицо.       Коридоры встретили их резким сквозняком, пахнущим сыростью и чем-то металлическим. Откуда-то тянуло ледяным воздухом, пробирающим до костей. Где-то вдалеке глухо гремели шаги — ученики шли на стадион, готовясь к матчу.       — Ещё немного, — сказала Гермиона, почти подталкивая его вперёд.       Он сдался окончательно, позволив вести себя как мешок с песком. Лёд под её ботинками скрипел, дыхание вырывалось белым паром. И только когда впереди показалась дверь в больничное крыло, она ощутила, как плечи сами собой опускаются, а хватка на его руке слабеет.       Мадам Помфри встретила их почти сразу и уложила парня на койку. Он слабо дёрнулся и выдавил что-то про падение с метлы. Женщина не поверила, но и не стала распрашивать — за что Гермиона её мысленно благодарила.       — Мисс Грейнджер, вы можете вместе со всеми пройти на стадион. Мистер Малфой очнётся не скоро.

☆☆☆

      Он открыл глаза с трудом, будто вылезал из вязкой тьмы. Мгновение не понимал, где находится, пока зрение не прорезало мягкий полумрак. Потолок. Узкая полоска зимнего света из приоткрытого окна. Тепло, исходящее сбоку — не от камина.       Грейнджер.       Она лежала рядом, лицом к нему, так близко, что он ощущал её дыхание на щеке. Локоны падали на подушку, касались его руки. Он не помнил, как она здесь оказалась.       — Ты проснулся? — тихо, почти шёпотом, она приподняла голову, глядя на него снизу вверх. В глазах — не настороженность, а мягкое, непривычное ему внимание. — Как ты себя чувствуешь?       Он моргнул, собираясь с мыслями. В голове гудело, губы саднило, тело ломило, но хотелось сказать не про боль.       — Терпимо, — хрипло ответил он. — Живой.       Она чуть улыбнулась, и эта тёплая, почти домашняя улыбка показалась странной.       — Это хорошо. Я волновалась, — призналась девушка, скользнув взглядом по его лицу.       Она смотрела на него долго, слишком долго. И вдруг — плавно, без резкости, как будто это было самым естественным в мире — перекинула ногу через него и устроилась сверху, коленями упираясь в матрас по обе стороны от бёдер.       Ткань юбки задралась, оголяя кожу. Он ощущал её тепло через одежду. Вес тела был небольшим, но почему-то казался таким правильным. Как будто Грейнджер всегда должна быть на нём.       Она нагнулась. Рубашка была растёгнута на три пуговицы, оголяя шею, ключицы и линию груди. Обжигающая волна устремилась в пах, вперевшись в него со всей силы.       — Грейнджер, — выдохнул он сдавленно, но походило больше на стон, потому что она дёрнула бёдрами вперёд, задевая эрегированный член.       Его пальцы вцепились в её бёдра, заставив девушку снова выпрямиться. Это была ошибка — ни капли отвращения он не почувствовал. Досада взяла верх, и он вложил всю волю, чтобы удержать её на весу, избавляя себя от ощущения её кожи.       — Драко… — её голос стал ниже, и она снова наклонилась, но в этот миг —       Дверь распахнулась с грохотом.       — Что. Ты. Делаешь? — холодный, ядовитый голос Люциуса прорезал тишину.       Он шагнул внутрь, взглядом полным омерзения вонзаясь в сына, а затем — в неё. В одно мгновение схватил Гермиону за волосы, рванул назад, заставив вскрикнуть, и швырнул к стене. Она вскрикнула, пытаясь ухватиться за Драко, но её оторвали с такой силой, что ногти оставили красные полосы на руках.       — Ты предал меня, — тихо, но так, что каждое слово резало воздух. — Предал всё, чему я тебя учил.       — Отец… — начал Драко, но Люциус даже не слушал.       — Испытывать желание к грязнокровке… — он процедил это слово так, будто оно было ядом, — …омерзительно.       В его руке блеснула палочка. Он шагнул к Гермионе, прижимая её к стене, а кончик палочки упёрся ей в горло. Малфой попытался встать, попытался рвануть вперёд или хотя бы применить «Экспеллиармус», но ничего не работало — тело его не слушалось. Гермиона была в ужасе, её взгляд метался между палочкой и Драко.       Люциус хмыкнул и провёл по её шее заклинанием. Кровь брызнула на пол.       Малфой подскочил слишком резко, ощутив давящую головную боль и головокружение. Капли пота стекали со лба и заливали веки. В лазарете было тихо. Он был один.