Часть 11

      Что он делал? Что, чёрт возьми, он позволил себе? Грейнджер. Грязнокровка. Его проклятый крест с первого курса. И он едва не…       Он зажал пальцами лицо, скривившись так, будто его тошнило. В груди всё сжималось от дикого, животного стыда.       — Идиот, — процедил сквозь зубы, ударив кулаком по камню рядом. — Тупой, слабый идиот.       Мысленно он снова и снова видел, как её дыхание сбивалось, как дрожали губы, как он прижимал её к стене. Он хотел этого. Чёрт, он до сих пор хотел. И от этого становилось только хуже.       Какого дементора он творит?!       Он почти зашипел на самого себя, оттолкнулся от стены и быстрыми шагами пошёл прочь, стараясь заглушить мысли. Но они лезли в голову, как змеи: извивались, шипели, не давали вдохнуть.       Сердце колотилось так сильно, что казалось — ещё удар, и грудная клетка разорвётся нахер.       Драко дошёл до кабинета, где они заперли друзей. Замер на секунду, стиснул зубы и снял заклинание, не сказав ни слова. Дверь щёлкнула, но он даже не посмотрел внутрь — просто развернулся и пошёл прочь.       Омерзительно.       Отец снова и снова хрипло смеялся ему в ухо, тыкал в него пальцем. Грязнокровка. Грязная кровь. Он хотел эту грязь, хотел испачкаться об неё. Блять, он едва не поимел Грейнджер прямо в каком-то чулане.       Он сорвал с себя рубашку, даже не удосужившись расстегнуть пуговицы. Хотелось смыть всё: её запах, её дыхание на коже, её взгляд.       Вода прыснула ледяными струями. Малфой до боли стиснул веки, позволив холоду хоть немного унять жар, но тщетно.       — Сука.       Он водил рукой по груди, по шее, смывая её прикосновения, которых там и не было. Он презирал себя за то, что так близко подошёл к грани и чуть её не пересёк. Что позволил себе забыть, кем на самом деле является Грейнджер.       Грязью. Грязью. Грязью, блять.       И всё же, как бы сильно он ни тёр кожу, странное жжение никуда не девалось. Вместо этого воображение услужливо подсовывало картину того, как он срывает с неё юбку, раздвигает ноги и оказывается внутри. Как девушка протяжно стонет ему в ухо. И просит ещё.       Ещё, Драко.       Он стиснул зубы.       — Нет.       Но было уже поздно. Малфой не знал, что делать. Не знал, какую сторону выбрать. Потому что то, что разумом казалось ему чем-то безобразным, воспринималось телом как нечто невероятное. Желанное.       Пальцы сами скользнули вниз. Он выругался, но не остановился. Каждое движение было пронизано ненавистью к себе, но вместе с этим нарастало безумное, дикое удовольствие. Он выдыхал её имя и тут же проклинал себя за это.       Люциус смотрел ему в глаза, а вместе с тем девушка просила его не останавливаться. Горячая, влажная, тугая. Упругая задница под пальцами доводила до иступления. Она была податлива, послушна. Сама насаживалась и хныкала. Выражение её лица с вечного всезнайства сменялось беспамятством от желания.       Он может кончить в неё, может кончить ей на лицо, размазав семя по губам. Потому что, смотри, сука, больше никто из тех, кто тебя трахал и будет трахать, не будет таким же чистым. Это было бы возмездие, акт справедливости. Так бы он поставил её на место, которое она заслужила.       Место очередной шлюхи, которую пометил Драко.       Оргазм накрыл резко, болезненно, почти физически больно. Он упал на колени прямо в душевой, позволив воде хлестать по лицу.       Секунду было пусто. Но потом всё вернулось: тошнота, отвращение, злость.       — Мразь, — прошептал он, не открывая глаз. — Ничтожество.       Он чувствовал себя грязнее, чем до душа.

☆☆☆

      Дверь захлопнулась за спиной. Блейз едва не упал, но вовремя схватился за край парты. Ему пришлось прислониться к ней бедром, чтобы удержать равновесие. Комната расплывалась, собиралась и мягко обнимала его со всех сторон.       Ярко-рыжее пятно, огонь, который согревал, а потом жёг. Джинни ещё несколько раз дёрнула ручку, а потом сдалась, сползая на пол. Блейз думал о том, что она так близко. Так красива.       — Сделай что-нибудь! — её злость должна напрягать, но она, напротив, заставляет Забини криво усмехнуться.       Он не отвечает. Не может, потому как сладкий привкус во рту начинает таять, и туман в голове отступает. Блейз чувствует, как начинает трястись рука, тянется к пачке сигарет. Облако дыма тут же залетает в лёгкие, оседает на слизистой — и сразу становится чуть легче. Но надолго ли? Края тревоги притупляются, но это лишь малая доля того, чего он хочет на самом деле.       — Ты меня слышишь?!       — Слышу. — снова этот взгляд. Снова эти ярко-карие стрелы, пронзающие череп. Джинни залезает ему под кожу, ничего при этом не делая.       — Так сделай что-нибудь, блин! — её голос звенит, срывается на крик, и этот крик будто вгрызается прямо в барабанные перепонки.       Блейз щурится, отводит взгляд, но глаза всё равно возвращаются к ней. Словно внутри головы есть только два полюса — её образ и липкая пустота, в которую он вот-вот скатится.       — Ты не понимаешь, — наконец вырывается из него. Слова звучат глухо, будто сказал не он, а кто-то другой его ртом.       — Так объясни! — Джинни поднимается на ноги, злость теперь уже перемешана с недоумением. — Ты ведёшь себя так, будто я… будто я ничего не значу!       Она делает шаг ближе, и Блейз чувствует — слишком близко. Запах её волос, её дыхание — всё это превращается в удар, и на миг его накрывает тёплой волной. Он хочет протянуть руку, прикоснуться. Но пальцы, сжимающие сигарету, дрожат сильнее.       Ему страшно. Страшно, потому что он не уверен, что прикосновение не обернётся ядом. Ядом для неё.       — Уизли, я ничего тебе не обещал.       Выражение её лица меняется, и он тут же хочет забрать слова назад. Она кивает, поджимает губы, и ему хочется поддаться вперёд, коснуться их своими, впитать её всю полностью.       — Обещал. Всё, что ты делал и говорил — что это, если не обещание?       Слазар, как же пусто в голове, как же больно. Ему нужно выйти. Ему нужно сейчас.       — Мы просто переспали. — кажется, он наглотался стекла, а сейчас выплёвывал осколки прямо ей в ладони. — Я и не думал, что ты из тех, кто после одного траха ожидает чего-то большего.       Улыбка ломается посередине, силы покидают его, и это движение кажется чем-то непосильным. Он ограничивается движением глаз в сторону. Просто чтобы выбраться из её магнитного поля. Чтобы не смотреть на такое нужное теперь лицо.       — Так значит, ничего не было?       Было. Слазар, чего только не было. Забини никогда не думал, что такое вообще может быть. Что возможно такое безумное, необходимое, необъятное притяжение к человеку.       — Тебе нужно выбрать кого-то получше. Хуёвый у тебя вкус.       Он не чувствует пощёчину, только ощущает, как голова отклоняется в бок, а щеку на секунду прожигает боль. Но это не так важно, ничего не важно, кроме времени, которое подходит к концу. Его так мало, а её так много.       — А ты не думал стать лучше?       Он хмыкает. Провожает глазами тени, видит, как узоры скручиваются и превращаются в лица. И все они просят достать это из кармана. Доказать, вернуться, заглушить.       — Я не стану лучше.       Она разочарована. Пиздец как. Как и все, кто был тебе дорог, Блейз. Это всё, что ты умеешь — ломаться и пусть другие режутся. Потому что ты эгоистичный ублюдок.       — Почему?       — Я не стану лучше ради тебя, Джинни. — она вздрагивает, будто собственное имя превращается в проклятие. — Выбрось меня из головы.       Выбрось, потому что я не могу. Потому что я буду делать больно, пока ты сама не сдашься. Я выпью тебя до дна и ничего не оставлю. Ни капли.       — Я тебе не нравлюсь?       Нравишься. Блять, как же, сука, нравишься. Как же он хочет её. Хочет утро с ней, ночь с ней, каждый грёбанный день с ней, пока мир окончательно не сойдёт с ума, пока не взорвётся нахер эта планета. Вот насколько она ему нравится, вот почему она должна держаться подальше. Бежать так быстро, чтобы он её не догнал. Потому что он попытается.       — Всё, что меня интересует, — твоё тело, не больше.       Она замолкает всего на секунду. И этой секунды достаточно, чтобы Забини умер и воскрес. Чтобы ненависть к себе заполнила его до краёв.       — Хорошо. — в этом её ответе было что-то, что прошлось по нему наждачкой. Она сделала шаг вперёд, пальцы впились в молнию, и всего одним движением платье упало прямо на пол, обнажая её. — Докажи.       Блейз отшатнулся, наткнувшись на парту.       — Джинни...       — Нет, — она улыбнулась — безрадостно, жестоко. — Ты сказал. Только тело. Значит, только тело.       Её пальцы потянулись к застёжке на лифчике.       — Перестань, — он не смотрел. Не хотел. Что-то тяжёлое и ужасно болезненное стянулось узлом под рёбрами.       — Почему? Разве не это ты сказал?       — Я...       — Давай займёмся сексом, раз это ничего не значит, — её голос стал ледяным.       Блейз сглотнул. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. От этой ядовитой, прекрасной и непобедимой версии Джинни.       — Перестань, — повторил он, но уже тише, почти умоляюще.       Она рассмеялась — коротко, резко.       — Останови меня.       И он не выдержал. Его руки сами потянулись к ней, схватили за запястья, прижали к стене.       — Довольно, — прошипел он, чувствуя, как её пульс бешено скачет под его пальцами.       — Боишься? — она ухмыльнулась.       Она прижалась к нему всем телом, и он застонал — не от желания, а от боли. Физическое истощение дало о себе знать, Блейз стиснул зубы, чтобы не зарычать.       — Джинни, пожалуйста... — он закрыл глаза, чувствуя, как мир расплывается в липкую, отвратительную кашу. — Ты не хочешь этого.       Её губы коснулись его шеи — лёгкое, почти невесомое прикосновение. И это стало последней каплей.       Его поцелуй был не поцелуем — это было наказание. Джинни не отстранилась, лишь впилась ногтями в его спину. Он ощутил привкус крови.       — Да, — прошептала она ему в рот. — Именно этого.       Он рванул с неё лифчик, и ткань порвалась с неприличным звуком. Его пальцы впились в её грудь, оставляя синяки.       — Ещё, — она запрокинула голову, обнажая шею. — Покажи, на что ты способен.       Блейз чувствовал, как ломка сжимает виски тисками, как мир расплывается в кислотных разводах. Единственный якорь — это она. Её кожа под пальцами. Её стоны, которые он вырывал грубыми движениями.       Он не был нежен. Не пытался доставить удовольствие. Это было взятие штурмом. Доказательство. Для них обоих.       Когда он вошёл в неё, Джинни вскрикнула — от боли, от ярости, от чего-то ещё.       — Довольна? — он рычал, вгоняя себя в неё с такой яростью, что не оставалось места для вдохов.       — Нет! — она впилась зубами в его плечо, и боль пронзила его — чистая, отрезвляющая.       Он ускорился, чувствуя, как её ноги обвиваются вокруг его бёдер, притягивая ближе.       — Ненавижу тебя, — выдохнула она, и слёзы брызнули из глаз.       — Правильно, — он прижал лоб к её плечу, чувствуя, как подходит к краю. — Ненавидь.

☆☆☆

      Пар в ванной ещё тянулся за ним, цеплялся за плечи, когда он толкнул дверь спальни. Влажные волосы прилипали к вискам, вода стекала по ключицам, а в голове клубился тяжёлый шум. Он хотел тишины. Хотел лечь, закрыть глаза, забыться хоть на минуту.       И тут воздух ударил медным запахом. Резким, сладковатым.       Драко остановился, пальцы, сжимавшие полотенце, свело судорогой.       — Чёрт…       Блейз сидел на полу, привалившись к кровати. Губа разбита, на шее следы укусов и совсем свежие гематомы. Футболка в пятнах, руки дрожат, и он выплёвывает густые сгустки прямо себе на ладонь.       У Драко внутри всё холодеет. Это он видел. Не раз. И слишком хорошо понимал, чем это пахнет.       — Забини, — его голос звучит глухо, почти хрипло, — ты что натворил?..       Блейз приоткрывает глаза — мутные, полупрозрачные, — и ухмыляется так, что эта ухмылка больше похожа на оскал. Из уголка губы тянется окровавленная слюна.       — Ничего… просто… немного… — он закашливается, сплёвывает снова, захлёбывается воздухом.       Драко рванул к нему. Его движения уверенные, отточенные — он уже делал это. Зажимает плечо, проверяет пульс, пытается держать его голову прямо, чтобы не захлебнулся собственной блевотой.       Внутри всё кипит — злость, страх, осознание, что он проморгал. Он вспоминает, как уже вытаскивал его. Как тянул из этой тьмы. Год назад, когда, казалось, Блейз выбрался. И только сейчас встаёт страшная картинка: ломка, резкие перепады, пустота в глазах, напряжение...       — Слазар, — шепчет Драко, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Ты снова…       И в голове стучит только одно: он всё понял слишком поздно.       Драко схватил его за подбородок, пальцы больно впились в щетину на скуле.       — Смотри на меня. Смотри, мать твою! — голос сорвался, но Забини только прищурился.       Его тело било мелкой дрожью, мышцы напрягались и тут же расслаблялись. Изо рта выкатился ещё один сгусток, и Драко едва успел перехватить его, повернув голову набок.       Он рывком стянул простыню с кровати, смял её, подложил под голову, потом рванул к комоду. У него всегда были зелья. Старые привычки.       Вернулся почти бегом, колени скользнули по ковру.       — Открой рот. — Он говорил так, будто приказывал. Будто у него был шанс контролировать происходящее.       Блейз мотнул головой, закашлялся, из горла вырвался влажный звук, от которого у Драко похолодели конечности.       Он перехватил его лицо обеими руками, заставил посмотреть прямо на себя. Серые глаза вцепились в мутный, бегающий зрачок.       — Слышишь меня? Забини!       Прижал склянку к губам, влил зелье внутрь, почти силой заставив проглотить. Блейз закашлялся, жидкость потекла по подбородку, но часть всё-таки прошла внутрь.       Секунды тянулись вечностью. Драко прижимал его к себе, держал ладонью затылок, чувствовал, как горячая кожа под пальцами становится липкой от пота. И как в груди нарастает тупая, вязкая паника.       Я должен был заметить. Я должен был понять раньше.       Блейз дёрнулся, тяжело втянул воздух, грудная клетка поднялась и снова опала. Руки у него по-прежнему тряслись, ногти впивались в половицы. Он пробормотал что-то бессвязное — набор звуков.       Драко прижал его сильнее, к виску, почти сквозь зубы:       — Заткнись. Просто дыши.       Он скользнул ладонью по телу друга — заклинание стёрло с кожи кровавые разводы, очистило простыню, но горький запах железа всё равно въелся в воздух.       Рука дрогнула, и он повторил, снова и снова, пока не осталось ни капли.       Пальцы двигались быстро, точно. Жест — и пропитанная потом рубашка исчезла, заменяясь свежей. Жест — и следы рвоты на полу растворились, будто их никогда не было.       Он даже не задумывался, когда поднял друга и почти нежно уложил на подушку, поправил сбившееся одеяло, как делала когда-то мать.       Так не должно быть. Этого не должно было случиться.       Он сел на край кровати, сплёл пальцы, но тут же снова начал что-то делать. Поправил угол пледа, подтянул подушку, смахнул с виска Блейза прядь. Лишь бы не оставаться наедине с собой.       Его взгляд неотрывно цеплялся за побледневшее лицо друга. И с каждой секундой становилось тяжелее дышать.       В груди застряло чувство — смесь вины и страха, гулкое, вязкое, подобное болоту, в которое он погрузился по колено.       Он наклонился ближе, на миг зажал пальцами переносицу, но голос внутри не смолкал:       Это я. Это моя вина. Я пустил всё на самотёк. Я допустил это.       Тело Блейза вздрогнуло во сне, и Драко едва не сорвался — руки снова метнулись к нему, поправить, удержать, убедиться, что дышит.       А потом он остался сидеть, раскачиваясь вперёд-назад, будто единственным способом заглушить собственные мысли было движение.       Драко заснул лишь под утро — вымотанный мыслями. Его веки тяжело опустились, когда серый свет уже начал просачиваться сквозь занавеси. Сон был не сном — обрывки, кошмары, в которых он снова и снова видел залитые кровью простыни и дрожащие руки Блейза.       Он вздрогнул, резко выдохнул, и первое, что сделал — метнулся взглядом к кровати напротив.       Пусто. Одеяло сброшено на край. Блейза нет.       Секунды хватило, чтобы в груди вспыхнула паника.       Драко сдёрнул с себя плед, даже не подумав о мятой одежде, о взъерошенных, липнущих к вискам волосах.       Он выскочил в коридор босиком, не взяв ничего. Он не думал о том, как выглядит. Не думал о том, что утро уже в разгаре, что в башне могли встретиться студенты.       Его гнал один-единственный импульс — найти Блейза. Сейчас же.       Он бежал, сердце гулко било по рёбрам, а в голове клубился один вопрос: куда он мог пойти?

☆☆☆

      Большой зал сиял гирляндами, на потолке мягко таяли снежинки, не долетая до пола, и всё в целом выглядело так празднично, что хотелось улыбаться. Гермиона сидела между Роном и Гарри, разламывала тёплую булочку и делала вид, что полностью погружена в разговор.       Только в груди всё ещё жгло воспоминание о вчерашнем — теснота, его дыхание так близко… Не сейчас, приказала себе. Сегодня она не позволит мыслям увести её туда.       — Ну, держи, — Гарри подтолкнул к ней маленький свёрток, перевязанный кое-как лентой. — Уверен пригодится.       Гермиона улыбнулась, аккуратно развернула — внутри оказалась изящная закладка для книг, тонкий серебряный листок, на котором выгравировано: «Гермиона Грейнджер». Она почувствовала, как глаза слегка защипало, но скрыла это за мягкой улыбкой.       — Спасибо, Гарри, она прекрасна.       Рон тут же полез под стол и вытащил свой свёрток — куда более мятый и неаккуратный. Гермиона, зная его, приготовилась к чему-то странному, но внутри оказались перчатки из мягкой шерсти.       — Ну… я подумал, у тебя вечно руки мёрзнут, когда книги таскаешь, — пробормотал он, уткнувшись в тарелку. — Попросил маму связать.       — Они чудесные, Рон.       — Это ещё не всё, — ухмыльнулся он, вдруг выпрямляясь. — Смотри, кого мы притащили.       Из-под плаща, который всё утро подозрительно шевелился, он вытянул пушистый, увесистый ком шерсти с умными глазами. Живоглот зевнул, потянулся и, не смущаясь ни капли, запрыгнул к Гермионе на колени.       — Рон! — Гермиона ахнула, но тут же прижала кота к себе. — Ты что, выкрал его из Норы?       — Мама разрешила, — поспешно сказал Гарри, кивая. — Мы подумали, тебе одной тут будет скучно на праздники.       Гермиона замерла. В груди сжалось что-то тёплое — не из-за кота, а из-за того, что они подумали об этом.       — Спасибо, — сказала она тихо. — Вы даже не представляете, как это важно.       Живоглот довольно замурлыкал, ткнувшись ей в локоть, а Гарри и Рон обменялись взглядами — довольные, что угадали.       А за окнами уже кружил зимний свет, обещая, что впереди их ждёт утро отъезда и тихие, странные каникулы.       Гермиона сидела, прижимая к себе Живоглота, и всё время ловила на себе чьи-то взгляды. Краем глаза — быстро, украдкой — замечала, как девчонки с младших курсов оборачиваются, шепчутся. Кто-то из старших будто специально замедлял шаг мимо гриффиндорского стола, чтобы на неё посмотреть. Она сделала вид, что ничего не замечает. Может, ей просто казалось — на фоне пережитого.       И в этот момент к столу уверенно подошёл Теренс. Его шаги были слышны слишком отчётливо, он выделялся среди всей шумной праздничной суеты. Несколько голов повернулись — и Гермиона ощутила, как напряжение в животе скрутилось тугим узлом.       Он наклонился к ней так буднично, словно это было самой обыденной вещью на свете, и легко коснулся её губ поцелуем. Она едва не выронила вилку. В ушах стучало, кожа вспыхнула жаром. Они смотрят. Все смотрят.       — С Рождеством, — тихо сказал Теренс, улыбнувшись. Он положил перед ней небольшую коробочку, перевязанную тёмно-зелёной лентой. — Тебе.       Она моргнула, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Внутри всё переплелось — смущение, стыд, вина. Она осторожно коснулась коробки пальцами, не спеша разворачивать.       — Спасибо, Теренс, — голос её прозвучал мягче, чем хотелось, будто предательски ласково.       Парень склонился к ней, не обращая внимания на парней, будто их и не существовало.       — Я уйду до конца завтрака, — сказал он почти шёпотом, но так, что Гарри и Рон всё равно слышали. — Ты уверена, что не хочешь со мной?       Она встретила взгляд Теренса — и в животе защемило ещё сильнее. Если она скажет «да»… если… Но слова вырвались почти сами:       — Нет, спасибо.       Теренс прищурился, кивнул и мягко провёл пальцами по её плечу.       — Как скажешь. Я тебе напишу.       Её дыхание сбилось, руки дрожали. Она чувствовала себя словно под прицелом сотни глаз, хотя почти никто уже не смотрел в открытую. Живоглот, будто чувствуя её состояние, толкнулся мордой в её ладонь.       И вдруг — резкий шум за дверями.       Пэнси Паркинсон почти вбежала в Большой зал, оглядываясь по сторонам, будто за ней гнались. Щёки раскраснелись, глаза широко распахнуты — не насмешливые и не ехидные, как всегда, а настоящие, испуганные.       Девушка почти спотыкалась о собственные ноги, когда, запыхавшись, подлетела к гриффиндорскому столу.       — Гарри, — выдохнула она, хватая ртом воздух, будто бежала весь путь. Её голос дрожал. — Я… я не хотела! Я правда… всё это… жаль, очень жаль…       Гарри, сжимая ложку, нахмурился, но ещё не успел спросить, о чём она говорит. Слова Пэнси повисли в воздухе, как предвестие чего-то дурного, и в этот момент зал буквально содрогнулся от новой волны.       Малфой.       Он ворвался в зал так резко, что несколько студентов с младших курсов отшатнулись. Его вид был далёк от привычного: мраморно-бледный, волосы спутаны, взгляд хищный, лихорадочный, под глазами тени.       Он не стал ни оглядываться, ни здороваться — словно его привела одна-единственная цель.       Его глаза сразу нашли Пэнси.       — Паркинсон! — голос прозвучал глухо, перешёл в рёв.       И прежде чем она успела отступить, он оказался рядом. Его пальцы, холодные и стальные, сомкнулись на её запястье.       Он буквально рывком потащил её к выходу. Всё произошло так быстро и жёстко, что даже преподаватели за столом не сразу отреагировали. Зал замер. За Драко тянулись ошарашенные взгляды, но никто не осмеливался встать и остановить его.       Только Гарри резко подался вперёд.       — Эй! — его голос прозвучал громко, пронзительно, и тишина стала ещё ощутимее. — Эй, Малфой!       Но Драко даже не обернулся. Его шаги гулко отдавались по каменным плитам пола, и Пэнси едва поспевала за ним.       — Мы не можем это просто так оставить, — бросил Гарри друзьям и, не раздумывая, рванул следом.       Рон выругался, вскочил и поспешил за ним. Гермиона замешкалась на долю секунды — дыхание перехватило, внутри всё оборвалось. Взгляд Драко, его руки на запястьях Пэнси, её дрожащий голос — всё сливалось в один тревожный ком.       Она резко отодвинула стул и побежала вслед за мальчиками. За их спинами в зале загудели голоса.       Коридор, по которому Драко тащил Пэнси, был почти пуст — эхо шагов отдавало в стенах так громко, что даже Гарри с Роном и Гермионой не рисковали идти впритык, а держались на расстоянии.       — Ты знала, — голос Малфоя звучал так, что казалось: парень то ли кричал, то ли задыхался от злости. — Чёрт возьми, Паркинсон, ты знала!       — Драко, я… — Пэнси запнулась, сжимая его руку, которая всё ещё стискивала её запястье. — Я думала, всё под контролем… он сказал, что это в последний раз…       Малфой резко остановился, разворачивая её к себе.       — Под контролем? — он почти прошипел. — Ты хоть понимаешь, что произошло? Вчера это снова произошло. На моих руках, Пэнси! Если бы я… если бы я не был рядом, он мог сдохнуть!       Её губы дрогнули, в глазах блестнули слёзы. Она попыталась взять себя в руки, но ничего не выходило.       — Я… я правда не думала, — прошептала она. — Он убедил меня, что всё в порядке. Сказал, что не повторит, что у него всё под контролем… Драко, я… я не хотела!       Малфой отступил на шаг, разомкнул запястье. Вслед за этим его кулак впечатался в стену. Что-то хрустнуло.       — Он ушёл утром, — поспешно добавила Пэнси. — Сказал, что у него дела… и что уедет домой раньше. Он был… он выглядел нормально, Драко. Честно!       — Нормально… — Малфой усмехнулся, но это был звук пустой, безрадостный. Он вдруг провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть с себя все мысли сразу. — Мы в полной жопе, Пэнс.       Она поддалась вперёд, заключила друга в объятия. Всего пару секунд он решался — расслабляться ли, — а потом опустил плечи. Высокая фигура Малфоя в объятиях миниатюрной Паркинсон выглядела бы нелепо, увидь Гермиона их просто так, без контекста. Но сейчас, даже не давая себе отчёта, она чувствовала глубокую печаль. За то, как он цеплялся за Пэнси, что-то глухо говорил ей в плечо, а она поглаживала его по спине.       — Пойдёмте, нам тут делать нечего, — Гермиона отвернулась первой и зашагала прочь. За ней — Гарри, под руку с Роном. От праздничного настроения остались одни ошмётки.

☆☆☆

      Кабинет Ариафа Хаука был тесным и до тошноты стерильным. Ничего лишнего — только аккуратные стопки документов на столе, запертый шкаф с архивами и портрет бывшего министра, который время от времени ворчливо вздыхал. Воздух пах пылью, старым пергаментом и лёгкой горчинкой усиленного чернильного раствора.       Хаук сидел, откинувшись на спинку кожаного кресла, и ворошил папку с грифом «Л. Малфой. Закрыто». Его длинные, костлявые пальцы медленно перелистывали страницы, а холодные, светло-голубые глаза, казалось, впитывали каждую букву, каждую запятую. Допытывались до истины.       — Мистер Хаук, вот сегодняшняя почта, — секретарь, нервный молодой человек, положил на край стола аккуратную стопку писем и поспешил ретироваться.       Ариаф кивнул, не отрываясь от документа. Он не любил, когда ему мешали. Особенно когда чувствовал, что стоит на пороге чего-то большого.       Дело Люциуса Малфоя было официально закрыто. Тело опознали, свидетели подтвердили — да, мёртв. Дементоры, побег, несчастный случай — всё сошлось. Слишком удобно сошлось.       Хаук прищурился, отложив папку в сторону. Он взял стопку писем и принялся методично их просматривать. Большинство были служебными, несколько — личными, но неинтересными. Его внимание привлекли три конверта, отложенные в сторону его помощником: вся личная корреспонденция, связанная с семьёй Малфоев, проходила через него.       Два письма были от Нарциссы Малфой — сыну, в Хогвартс. Стандартные материнские тревоги, вопросы о здоровье, упоминания о саде. Ничего подозрительного.       Третье письмо было адресовано некой Суини Мёрфи. Он провёл рукой по воздуху, призывая досье. Небольшое облачко пыли материализовалось над столом, превратившись в тонкую папку.       Суини Мёрфи. Вдова. Проживает в бедном районе Лондона. Занимается домашней выпечкой, продаёт на рынке. Никаких связей с чистокровными семьями. Никакого криминального прошлого.       Хаук откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Его тонкие губы растянулись в едва заметной, холодной улыбке.       Нарцисса Малфой, аристократка вплоть до кончиков волос, пишет бедной вдове-пекарше?       Он взял письмо, не вскрывая его, и поднёс к свету. Через пергамент проступали аккуратные, изящные строки. Ничего криминального — просто благодарность за кексы, восхищение рецептом, надежда на скорую встречу.       Слишком просто. Слишком… нормально.       Ариаф Хаук не верил в нормальность. Он верил в закономерности. А закономерность заключалась в том, что пауки из рода Малфоев не плетут паутину с мухами. Если разве что не собираются их съесть.       Он медленно поднялся и подошёл к окну. Лондон был затянут зимней дымкой, крыши домов припорошены снегом. Где-то там, в этом городе, пряталась разгадка. Он чувствовал это кожей.       Люциус Малфой был жив. Он в этом не сомневался. А там, где Люциус, всегда есть след — деньги, влияние, страх.       И его жена, писавшая письма пекарше, была ключом.       Хаук повернулся к столу и нажал кнопку звонка.       — Приготовьте мне всё, что есть по Суини Мёрфи. И усильте наблюдение за Нарциссой Малфой. Я хочу знать, с кем она встречается, о чём говорит и кому улыбается.

☆☆☆

      Со мной точно всё будет хорошо.       Она сказала это раз пять, пока провожала друзей к воротам. И она хотела бы не соврать. Гарри обнял её на прощание, пообещал написать, как доедет, и скрылся вслед за Паркинсон. Рон ушёл десятью минутами позже, под раздражённое ворчание Джинни, которая выглядела так, будто готова была свалиться в снег прямо сейчас.       Расскажу, как вернусь.       И вот она осталась одна. Точнее, не совсем одна — студентов, что остались на каникулы, было много, даже больше, чем на пятом курсе. Но это почему-то совсем не утешало.       Одиночество в спальне девочек было громким. Оно звенело в ушах, отдавалось эхом в стенах и щемило сердце каждый раз, когда Гермиона проходила мимо общей гостиной.       «Со мной точно всё будет хорошо».       Фраза звучала как заклинание, которое она пыталась наложить на саму себя. Но заклинание не срабатывало.       Живоглот, свернувшись калачиком на подушке Пэнси, мурлыкал, нарушая тишину. Его рыжий мех казался единственным ярким пятном в слишком большой и пустой комнате. Гермиона провела рукой по его спинке, чувствуя, как под пальцами вибрирует довольное урчание.       — По крайней мере, ты со мной, — прошептала она, и кот в ответ тыкнулся мокрым носом в её ладонь.       Она попыталась читать, но слова расплывались перед глазами. Вместо строчек о средневековых заклятьях она видела бледное, искажённое желанием лицо Драко. Слышала его сдавленный шёпот.       Она встала и начала нервно расхаживать по комнате. Теперь их разделяла всего лишь тонкая стена и несколько метров коридора. Он был так близко. Слишком близко.       Каждый скрип половицы, каждый шорох за дверью заставлял её вздрагивать. Она ловила себя на том, что замирает, прислушиваясь — не его ли это шаги? Не его ли голос?       Безумие. Это было чистейшее безумие.       Она давно смирилась с тем, что ненависть к нему куда-то делась, растворилась, словно её никогда и не было. Но это странное ощущение было чем-то новым, чем-то ещё опаснее.       В темноте не было ни ненависти, ни прошлого. Было только жгучее, всепоглощающее сейчас. И её тело предательски помнило каждую секунду.       Живоглот поднял голову и уставился на дверь, как будто чувствуя её напряжение. Его хвост дёрнулся.       Гермиона глубоко вдохнула.       — Всё хорошо. Всё абсолютно нормально.       Она подошла к окну. Замок утопал в снегу, и тишина вокруг была звенящей, почти нереальной. Мир замер в предвкушении праздника. Она тоже должна. Это же праздник!       Гермионе стало тоскливо.       Тишина в спальне давила ещё сильнее, наполняясь незримыми тенями. Гермиона закрыла глаза, и перед ней всплыли образы: яркая гирлянда на камине, запах жареного гуся и корицы, смех отца, спорящего с экранным героем, тёплый шершавый шарф, который мама связала ей специально к празднику…       Они всегда следовали ритуалу. Один и тот же фильм, одно и то же печенье, одни и те же споры о сюжетных дырах. Это было предсказуемо, уютно и её.       А потом пришла война.       Слеза скатилась по её щеке. Кот лениво открыл один глаз, ткнулся мордой в её бедро и снова заснул.       А потом память, коварная, подбросила другую картинку.       Последнее Рождество в Норе.       Там было шумно, тесно и пахло волшебством — настоящим, домашним, не таким, как в Хогвартсе. Миссис Уизли суетилась у плиты, мистер Уизли с восторгом разглядывал магловские гирлянды, а Фред и Джордж…       Фред.       Её сердце сжалось.       Он подкрался к ней сзади, пока она помогала накрывать на стол, и сунул за шиворот пригоршню снега, который каким-то чудом пронёс в дом. Она вскрикнула, обернулась, а он стоял и смеялся — его глаза сияли озорным огнём, который, казалось, никогда не погаснет.       — На, согрейся, — он протянул ей кружку грога, всё ещё хихикая. — Не замерзай там, наша главная книгочейка.       Она приняла кружку, их пальцы ненадолго соприкоснулись. Он улыбнулся — не своей обычной дьявольской ухмылкой, а как-то по-другому. Тепло.       — С Рождеством, Гермиона.       — С Рождеством, Фред.       Она тогда подумала, что, может быть, когда-нибудь… после войны…       Война забрала его. Забрала это «может быть» и разбила вдребезги, как ёлочную игрушку.       Теперь Нора будет другой. Тише. С пустым местом за столом, которое никто не займёт.       А у неё не будет даже этого. Ни шумной семьи Уизли, ни тихого ритуала с родителями. Только пустая башня, кот и гнетущая тишина, из которой то и дело доносится эхо шагов за стеной.       Она обняла себя, пытаясь согреться. Но холод шёл изнутри.       Живоглот потянулся и перевернулся на другой бок, нарушая тишину ленивым мурлыканьем.       Одинокое Рождество. Каким оно будет?

☆☆☆

      Бесконечно ходить по помещению кругами, пока наконец не замереть, получив письмо с одним-единственным, желанным словом:       Нашла.       Груз падает с плеч — прямо под ноги, чтобы Драко мог на нём потоптаться. Потому что, чёрт, он действительно испугался. Слазар, Малфой едва не откинулся. Ещё одну передозировку ни он, ни Блейз точно бы не выдержали.       Год назад они вытягивали друг друга из ямы. Забини — его из вины, злости и отчаяния, а Драко — Блейза из зависимости. Это было невыносимо: тащить кого-то, когда у самого ноги отнимаются. Но у них иначе не получалось. В их дружбе было что-то почти сверхъестественное.       Он был нужен Блейзу.       Драко с ужасом вспоминал тот день, когда мулат приполз к поместью, облёвывая всё вокруг.       Пожалуйста, Драко, мне нужна помощь.       Казалось, они справились. Пролетели над опасной зоной. Но всё снова обернулось падением.       Что же ты, блять, с собой сделал, дружище?..       Малфой поспешно покинул совятню. С Пэнси Блейз будет в порядке. Она только прикидывается идиоткой и то, только когда ластится к Поттеру.       Одно лишь воспоминание о гриффиндорском божестве заставило Драко вздрогнуть. Может, потому что рядом с этим шрамированным Кришной всегда сидела его зазубренная Радха? Упаси Слазар, откуда вообще такие идиотские ассоциации? Дурацкая маггловская история.       Малфой тряхнул головой.       Не надо о ней думать.       Не надо, потому что одно воспоминание о ней вызывает дикое желание вонзить палочку себе в глаз и провернуть её раз десять. Потому что это Грейнджер. Что ещё нужно, чтобы о ней не думать?       Как минимум — подрочить пару раз, чтобы точно не осталось никаких сил. Потому что это сработало как спусковой крючок. Долбанная защелка, после которой в его голове появилась проплешина в виде её возбужденного лица.       Блять. Снова эта мерзость.       Поиметь её звучало так же жалко, как впрочем всё, что связано с львиным факультетом.       Утешай себя сколько хочешь, а потом подрочи разок-другой.       Сука.       Он чувствовал отчаяние. Такое чёткое, отвратительное и такое блядски-раздражающее. Потому что грязнокровка никуда не девалась из головы.       Класс. Его лучшая подруга передёргивает святоше за завтраком, а сам он течёт, просто потому что зубрилка тёрлась о его член. Осталось только Забини в рот сунуть огрызок Вислого. Комедия века, смейтесь, друзья!       Раздражение накрыло привычной волной. Блять, как же сложно одновременно злиться, ненавидеть…       И хотеть.       Отвратительно, Малфой. Просто нет слов.

☆☆☆

      Гермиона предпочла провести весь день в спальне. Она читала, потом села за доклад — и снова читала. Ей всегда это нравилось.       Книги затягивали, забирали в новые миры. Было так приятно ни о чём не думать, переворачивая страницы. Девушка потеряла счёт времени, что даже не спустилась на ужин.       По крайней мере, до этого момента.       Сначала она решила, что ей показалось — какой-то скрип, глухой удар, тихий смешок. Но нет. Следом последовал отчётливый стон — протяжный, женский, и Гермиона застыла, словно её ударили чем-то по голове.       Сердце заколотилось. Пальцы, сжимающие книгу, побелели. Она не сразу поняла, что задело сильнее — внезапность, неловкость ситуации или то, что Малфой впервые забыл наложить заглушку. Обычно он слишком осторожен, слишком педантичен для таких ошибок.       Стоны становились громче, перемежались смехом и шёпотом. Гермиона почувствовала, как в ней поднимается раздражение. Книги, её безопасное убежище, перестали быть щитом — слова расплывались перед глазами, и каждая новая страница оставалась непрочитанной.       Она сжала губы, отложила томик на тумбочку и уставилась в стену, отделяющую её от Малфоя. В голове роились мысли, одна нелепее другой: что за девушка, как он её сюда провёл, почему — именно сейчас, именно так.       Живоглот поднял голову с кровати Паркинсон и недовольно фыркнул, словно тоже слышал чужую бесстыдную радость.       Гермиона нервно провела рукой по волосам и подумала, что в принципе могла бы выйти, прогуляться, спуститься хотя бы за кружкой чая. Но почему-то не стала.       Она сидела и слушала. Ненавидя эти звуки. Ненавидя себя за то, что не может их игнорировать.       Кулаки сжались так сильно, что ногти впились в ладони. Злость бурлила в ней: злость на Малфоя — как он вообще посмел притащить кого-то сюда, в общую спальню, как будто она не человек, а мебель за стеной. Злость на девушку, чьи стоны разрывали тишину.       Но больше всего — на себя.       Потому что вместе с раздражением жило и другое чувство. Каждый вздох, каждый крик пробирал её глубже, чем хотелось признать. Она не хотела этого слушать. И не могла перестать.       Щёки горели, в горле пересохло.       — Глупо, — прошептала она и с силой захлопнула книгу.       Живоглот недовольно мяукнул и переполз на подушку, а она откинулась назад, закрыла глаза и попыталась считать вдохи. Но звуки всё равно просачивались — и теперь ей казалось, что они не просто доносятся сквозь каменную стену, а будто вибрируют в её собственной груди.       Почему… так жарко?              Мысли спутались. Она чувствовала себя предательницей — своих принципов, здравого смысла, самой себя. Она презирала Малфоя. А сейчас… ненависть странно смешивалась с любопытством.       И с чем-то ещё.       Девушка сорвалась с места, схватила палочку и, стиснув зубы, произнесла заклинание.       Тишина.              Глухая, плотная, как будто в уши натолкали ваты. Она выдохнула ещё раз, плечи опустились. Всё кончено. Теперь — можно читать.       Она вернулась на кровать, подняла книгу, открыла страницу. Глаза бегали по строчкам. Слова стояли ровными рядами. И всё же — ничего. Она читала предложение за предложением и не понимала смысла. Словно мозг отказался пропускать текст внутрь.       Она перевернула страницу. Потом ещё одну. И ещё.       Каждая фраза проваливалась в пустоту.       Вместо привычного погружения в историю — перед глазами упрямо вставала картина, от которой она только что пыталась отгородиться. Представление того, что там происходило. Как он к ней наклонился. Как девушка задыхалась в его руках. Как его голос — чёрт, его голос! — пробивался сквозь заглушку, хотя она была абсолютно непроницаемой.       Гермиона с силой зажмурила глаза, отшвырнула книгу в сторону.       — Что со мной не так? — прошептала она, чувствуя, как на щеки проступает румянец.       Она обняла колени, уткнулась в них лбом. Хотелось спрятаться — от Малфоя, от этих звуков, от себя самой.       Но прятаться было некуда.       Если даже заглушка не спасает… значит, дело не в звуках. Дело в ней.       Она действительно больна, потому что за закрытыми веками возникают вчерашние образы. Потому что как же приятно было осознавать, что это с ним делает она.       Что это из-за неё он так судорожно дышит и вжимается телом. Что это из-за неё его сердце так отчаянно бьётся.       Она раз за разом прокручивает его стон, когда девушка прильнула к нему полностью. Этот чарующий звук, который одним своим существованием заставляет влагу подпитывать ткань трусов.       Малфой вжимает её в стену, холод камня сменяется тёплыми ладонями, которые стискивают её обнажённую грудь. Ей приходится выгнуться в пояснице, но даже это не мешает девушке наслаждаться. Малфой пахнет по-особенному, говорит по-особенному, дышит — Мерлин, — так, будто хочет довести её до кипения.       Невозможно! Почему она никогда не чувствовала такого раньше? Что изменилось?       Девушка разочарованно вздохнула и прикрыла глаза. В тишине сон овладел её разумом, и на секунду стало хорошо. Потому что ей снилось Рождество. Снилось, как она сидит в объятиях родителей, а друзья копошатся на кухне. А потом в дом заглядывает Драко. И тогда ей это не казалось чем-то неправильным. Всё было именно таким, каким должно было быть.       Пока она не проснулась.

☆☆☆

      Он царапает: С Рождеством, мама.       И ему кажется, что буквы сейчас оживут и соскользнут с пергамента, потому что какой сын пишет подобное матери после трёх месяцев гробового молчания? Слово «мама» казалось тяжёлым, будто в нём скопилось всё то, что он не смог сказать раньше.       Проблема заключалась даже не в том, что он не хотел отвечать. Драко никогда не любил письма — слишком прямолинейные, слишком обязывающие. Они требовали честности или хотя бы умелой лжи. На устах можно соврать легко, глаза можно отвести, голос — смягчить. Но перо предательски выводит правду между строк, и мать прочитает всё, что он пытается скрыть: дрожь в пальцах, разрывы между словами, заминку в слишком коротком «всё в порядке».       Каждое письмо Нарциссы лежало у него подобно приговору. Он разворачивал пергамент, читал — и сворачивал обратно. Потому что ответить означало признать: он виноват в том, что не рядом, виноват в том, что она одна, виноват, что жив, а отец… нет.       Проще было молчать. Пусть думает, что он херовый, неблагодарный сын. Это легче, чем показать ей, насколько он потерян.       И вот теперь — одно убогое «С Рождеством». Три слова вместо сотни, которые он не в силах произнести.       С любовью, твой сын, Драко.       Сын, бросивший тебя одну. С любовью, блять.       Он устало прикрыл глаза. Ненавидел праздники. Ему не нравилась вся эта возня с подарками и прочий бред. Чаще всего они устраивали семейный ужин, а потом Драко выскальзывал к друзьям, оставив родителей одних. Сейчас же не было ни друзей, ни родителей.       Никакой секс не мог выдворить из его головы лишние мысли, поэтому он глушил их табаком.       Шум воды.       Драко только сейчас заметил, что оставил дверь в свою спальню приоткрытой. Его взгляд наткнулся на тоненькую полоску света под порогом. Он был уверен, что душ принимает Грейнджер, потому что только ей удавалось быть такой шумной, просто моясь.       Он собирался захлопнуть дверь, как тут в комнату сунулась довольная кошачья морда.       — Так ты не свалил? — кот громко мяукнул и прошёл внутрь, деловито раскачиваясь из стороны в сторону. — Все мои вещи в твоей шерсти.       Гость на это лишь зевнул, обнажив острые клычки. Почему-то Малфою стало лучше. Коты очень нравились Нарциссе, но у неё была на них ужасная аллергия, а потому Драко мог только наблюдать, как эти пушистые комки нежились на солнце за пределами Мэнора.       И вот теперь самый нахальный их представитель прыгнул на его кровать и тут же злобно зашипел, чтобы Драко отодвинулся.       — Конечно, ты можешь разлечься на моей подушке. Это именно то, что входит в список моих обязанностей — предоставлять тебе ночлег.       — Мяу.       Он хмыкает. Какой же пиздец вокруг.       Драко затянулся сигаретой и снова уставился в потолок. В комнате повисла тишина, такая, в которой почему-то не было мыслей. Но стоило Малфою чуть расслабиться, как кот вдруг встрепенулся, спрыгнул на пол и исчез за дверью.       — Ну и ладно, — пробормотал он, не слишком надеясь на тишину надолго.       И правда, через пару минут новый друг вернулся, цепко держа в зубах конверт. Пергамент чуть помятый, с аккуратным почерком на лицевой стороне.       Он какое-то время просто смотрел, как кот перетаскивает добычу на постель, а потом против воли протянул к конверту руку и выхватил его из лап.       — Ты теперь ручной филин, что ли? — он почти замирает, когда видит имя адресата. — Верни туда, откуда взял.       — Мяу.       Малфою приходится приложить все усилия, чтобы не выругаться. В его руках — письмо для Грейнджер.       — Вот и мерзкая же ты скотина.       Он рассматривал бумагу, кажется, минут пять, а потом нехотя поднялся на ноги и вышел на лестницу. С каждой секундой наличие чужого письма в его комнате объяснить становилось труднее.       Парень поднялся вверх, остановился у спальни девочек и пару раз прошёлся костяшками по дереву. Тук-тук.       Но ответа не последовало.       Драко постучал ещё раз, громче, но в ответ — только тишина.       Он нахмурился. На секунду мелькнула мысль, что конверт можно просто подсунуть под дверь и уйти, забыть. Пусть потом найдёт сама. Но что-то в нём не давало этого сделать. Словно сам факт того, что письмо оказалось в его руках, уже обязывал довести дело до конца.       Он дёрнул ручку, и дверь поддалась. С тихим скрипом отъехала в сторону. Но лучше бы она этого, блять, не делала. Потому что на секунду весь воздух в лёгких превратился в сажу.       Гермиона чувствовала себя намного лучше после душа. Первым делом девушка достала плеер из сумки и засунула в уши наушники. А затем прикрыла глаза, позволяя музыке уносить её далеко за пределы Хогвартса. Она бездумно дёргалась под энергичные голоса и вспоминала какие-то танцевальные движения.       Холодный ветер щекотал открытый живот и оголённые ноги, но даже это не мешало ей веселиться, подпевая последним хитам и мыча под нос. Этот хаос её питал, не давал окончательно распасться.       Вдруг музыка в наушниках сменилась на что-то томное, тягучее. Барабаны уступили место томному басу и шёпоту вокала, который словно ласкает кожу. Гермиона замедлила движения, её бёдра начали плавно раскачиваться в такт новому ритму.       Тепло после душа разливалось по коже, смешиваясь с прохладой воздуха. Веки были тяжёлыми, сознание — плавающим. Она не думала ни о чём, просто чувствовала: вибрацию музыки в костях, упругость пола под босыми ногами, лёгкое головокружение от свободы.       А потом память подбросила острый, обжигающий кадр: темнота. Его дыхание на шее. Грубые пальцы, впивающиеся в её бёдра. Стыдливо-сладкая вспышка где-то внизу живота, когда он...       Теперь двигалась медленнее, почти интимно, проводя руками по собственным бокам, представляя, что это его руки. Что это он стоит сзади, прижимается к ней, водит ладонями по её животу, чуть ниже...       В дыхании появилась лёгкая хрипотца.       И тогда её бёдра воображаемым движением назад наткнулись на что-то мягкое и тёплое. Диван? Подушка? Неважно. Её сознание услужливо подставило его — высокого, напряжённого, с помутневшим взглядом. Настолько, что серая радужка полностью утонула в подтонах чёрного.       Она позволила себе потереться о эту воображаемую твердь, глубже уходя в фантазию. Одна рука сама собой поднялась, пальцы вцепились в собственные волосы, запрокидывая голову. Другая скользнула вниз, по внутренней стороне бедра, едва касаясь кромки трусиков.       Губы сами приоткрылись в беззвучном стоне.       Мерлин, это было такое сумасшествие, но почему она не думала ни о чём другом? Почему не могла сосредоточиться? Всё это будто возникло внезапно — после того касания губ у замёрзшей Темзы. А может, ещё раньше? В тот момент, когда равнодушное лицо Малфоя стало вдруг для неё чем-то. Просто чем-то.       Она сходила с ума, потому что влажность никуда не пропадала. Потому что ей было жаль, что пальцы принадлежат не ему. Что не он доводит её до точки замерзания, чтобы всё после атрофировалось, просто отпало — и Гермиона снова чувствовала себя нормальной.       Потому что за такое короткое время она перестала отличать нормальное от всего остального.       Драко не мог отвести глаз. Как бы ни старался, просто не мог. Она не видела его. Не слышала. Полностью погружённая в свой ритуал.       Её тело извивалось в такт музыке, которую он не слышал, но чувствовал в каждом вздрагивании её мышц. Короткая майка задралась ещё выше, обнажая нижние рёбра, тени под грудью. Бёдра плавно кружились, трясь о край кровати, и он с болезненной ясностью представил, о чём она сейчас думает.       Она думает обо мне?       Вопрос ударил его почти физически. Он собирался вытравить из памяти каждый её взгляд, каждый звук. Но сейчас, глядя на то, как она теряет контроль, воображая кого-то — он чувствовал только всепоглощающую, животную власть. И жгучее, постыдное возбуждение.       Он должен был уйти. Сейчас же. Развернуться и исчезнуть в коридоре. Потому что так было правильно. Потому что это Гермиона Грейнджер, и она ужасно не подходит. Не подходит всему, что касалось Малфоя. Потому что это уже обречено на провал.       Но ноги, как назло, приварились к полу, напрочь лишая его возможности двигаться. Он вздрогнул, когда девушка прикусила губу, а потом сразу же прошлась по ней кончиком языка, оставляя бусинки слюны. Член неприятно пульсировал, натягивая ткань пижамных штанов, так что каждый вдох сопровождался болезненным соприкосновением голой кожи с хлопком.       Драко мог поклясться, что никогда ещё не видел подобного. Это было что-то за пределами его понимания. Да, она изменилась за войну. Стала выше, подтянутее, некоторые части её тела округлились, а ноги… Они никогда не оставляли его в покое. В редкие дни, когда девушка надевала чулки, будучи ещё мелким задирой, Драко на секунду застывал, разглядывая их.       Они были бы идеальны, если бы не принадлежали ей.       Гермиона Грейнджер была угловатой и резкой. Иногда, до всего этого, Драко представлял, каково её трогать. Она ведь вся была какой-то слишком острой. Худые плечи, заострённый подбородок, выпирающие ключицы и маленькая грудь.       Которую, как оказалось, приятно было сжимать в ладонях.       Одно лишь осознание, что Малфою это нравится, швырнуло его на землю. Какого, блядского, хуя он делает?       Да, допустим, он хочет трахнуть её, как трахал до неё и будет трахать после. Потому что, как бы прискорбно это ни звучало, она была девушкой, а он не был слепым.       Может, то, что он её ненавидит, играет с ним злую шутку?       Один секс — и эта херь пройдёт. Всего один раз, чтобы навсегда избавиться от мыслей о ней. Разве не выгодно?       — Ммм. — Он застыл. Каждая клеточка его тела напряглась. Потому что это было похоже на стон. Такой ебанутый стон, от которого он был уверен, что чуть не потёк. Снова вцепился взглядом в её тело. Одна её рука теперь сомкнулась на груди, а другая исчезла под тканью. Малфой не мог оторвать глаз от её задницы.       Бля-я-ять.       Он не мог поверить. Действительно не мог. Потому что, сука, это же Грейнджер. Она вообще не должна знать, что такое секс, оргазм и прочая хрень, потому что помимо своих дружков ничего другого её и не интересовало. Она не должна стоять посреди комнаты и мастурбировать от каких-то своих грязных мыслей. Просто не должна.       Он поймал себя на том, что дышит слишком тяжело. Словно после пробежки. Пульс отдавался в висках, и казалось, что вся тишина комнаты заполнена лишь его рваными вдохами. Словно он сам стал частью её ритма, втянутый в чужую фантазию без права выхода.       Гермиона пошевелилась, чуть сильнее прижимаясь к кровати. Малфой сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он знал: ещё секунда — и он сорвётся. Подойдёт, вцепится в неё так, как хотел с первого же взгляда после того, как её силуэт перестал быть просто раздражающей деталью в коридоре.       Но она вдруг остановилась. Резко, словно сама испугалась того, насколько далеко зашла. На её лице мелькнула тень — ужас, смешанный с растерянностью. Она замерла, тяжело дыша, и медленно вытащила руку из-под ткани, сжимая её в кулак. Словно пыталась стереть сам факт того, что делала.       Драко тоже не шевелился. В комнате повисла натянутая, рвущая воздух тишина. Она всё ещё не заметила его. Но он знал: если останется — она заметит. И тогда…       Он тихо, почти неслышно, отступил назад. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но тело действовало механически: шаг за шагом он покидал её пространство. Дверь снова скрипнула — глухо, предательски. Гермиона вздрогнула, словно от удара током, и резко обернулась.       Первой мыслью было закричать, но девушка застыла. Лишь через секунду, когда до неё дошло, что Малфой явно не в её воображении, она бросилась к кровати и схватилась за одеяло, прикрываясь.       — Выйди!       — Гр...       — Я сказала ВЫЙДИ! — он не шелохнулся. А Гермионе почему-то захотелось расплакаться. Как давно он тут? Что он успел увидеть?       Она укуталась тканью, но всё равно чувствовала себя голой.       — Как долго ты тут стоишь?       Ужас на её лице сменился хорошо знакомым ему замешательством. Снова эта складка на лбу, выражающая явное недовольство.       Ей стоило только опустить глаза, чтобы самой всё понять. Всего взгляд — чтобы раскрыть все его карты. Но она этого не делает, дав отсрочку. И Драко не знает, рад ли этому. Он смотрит на её раскрасневшиеся щёки и почему-то не может скрыть ухмылки. А она кусает губы и ждёт ответа.       — Только подошёл. — Кажется, её плечи расслабляются, и она выдыхает.       — Можешь отвернуться? — кажется, брови взметнулись вверх.       — Что?       — Не смотри. Я хочу одеться.       — Можешь не переживать, Грейнджер, твоё тело — это последнее, что может меня заинтересовать.       Она была уверена, что он врёт, но обида всё равно больно ткнула под рёбра. Слова вырываются прежде, чем она их осознает.       — Вчера я бы так не сказала.       Что? Что, блять? Что только что сказала эта самоуверенная блядь? Как она посмела ткнуть его лицом в эту кучу дерьма?       — Вчера, когда тёрлась об меня как последняя сука? — снова эти огоньки в тёмно-карих омутах. Два блюдца, что смотрят на него как на сумасшедшего.       — Да как ты смеешь!       — Грейнджер, тебе лучше не раскрывать свой грязный рот понапрасну, или...       — Или что? — снова вскидывает подбородок. — Боишься снова не удержаться?       Кажется, это смех. Кажется, его рот исказился, чтобы пара смешков, переходящих в хохот, выскользнула из горла и задохнулась через пару секунд. Наверное, это оно. Потому что сам Драко не слышит собственного голоса — и всё из-за коротко брошенного: «Боишься снова не удержаться?»       Она делает шаг вперёд, и ему приходится вложить всю свою волю, чтобы не отступить, потому что эта маленькая, глупая дрянь затеяла с ним игру, и ей кажется, что это она устанавливает правила.       — Боюсь?       Он видит, как её уверенность колеблется. Ещё один шаг.       — Да, Малфой, ты боишься.       Какая же сильная самонадеянность, он почти восхищён.       — Кажется, ты не понимаешь одной простой истины: я не занимаюсь благотворительностью, — губы растягиваются в ухмылке. — А это значит, я не трахаю всё, что мне предлагают. Особенно что-то плоское, однобокое и раздражающее. И ладно бы ты была просто такой, Грейнджер, так ты ещё и уродина.       Детское обзывательство срывается с языка, но даже так он доволен результатом. Доволен тем, как она застыла, вытянулась и отвела взгляд. Ему хотелось сказать ещё что-нибудь гаденькое, чтобы она даже в мыслях не допускала подобной херни, потому что никогда этого, блять, не будет.       — Да я лучше откажусь от своей фамилии, чем позволю себе испачкаться об подобное.       — И чего же теперь стоит твоя фамилия?              Она прикусила язык. Мерлин, что за рвение подписать себе смертный приговор? Гермиона совершенно точно, абсолютно не была уверена в том, что говорит. Она никогда не видела подобного выражения на лице Малфоя. Похоже, он собирался её убить.       — Что. Ты. Сказала? — шипение, от которого волосы на затылке встали дыбом. Его зрачки сузились. А вместе с этим сузилось пространство, потому что дышать стало тяжелее.       — Ты всего лишь жалкий идиот с высоким самомнением и хрупким эго. Твоя фамилия, может, и стоила чего-то, но это было пару столетий назад. Так что это я не занимаюсь благотворительностью, а не ты.       Она делает глубокий вдох, потому что кажется, запасы воздуха закончились, и кажется, это последний раз, когда она вообще дышит.       Малфой рванул так резко, что девушка не успела среагировать. Ледяные пальцы сомкнулись на шее. Гермиона поджала губы, ощутив во рту привкус крови. Заныл затылок и запершило в горле. Она закашлялась, пытаясь вдохнуть, но хватка только крепла.       И вот через секунду ему в висок упирается кончик её палочки, а эта идиотка продолжает строить из себя хуй пойми кого, потому что даже несмотря на стремительно синеющее лицо, она делает вид, что всё под контролем.       Он только сейчас осознал, насколько реально ненавидит её. Насколько она его бесит и доводит до скрипа зубов. Грязнокровка всегда говорит так, будто имеет за спиной ещё парочку жизней и святого Мерлина впридачу. Он хочет убить её. Он почти позволяет себе сомкнуть пальцы сильнее, чтобы услышать, как ломается её трахея. Ему даже не нужна магия, чтобы это сделать.       Она врывается в его сознание. Это происходит так неожиданно, что от злости парень не совсем улавливает её присутствие.       Гермиона падает на пол. Она открывает глаза, и первое, что чувствует, — это животный страх. Она чувствует себя ланью, загнанной стадом львов в угол. Её трясёт.       Где она?       — Итак, Драко? — голос Люциуса заставил её сжаться в комок. В голосе Малфоя-старшего всегда был леденящий душу холод, но теперь она, казалось, поняла весь его спектр. Её прошиб холодный пот. — Это он? Гарри Поттер?       Драко почувствовал, как желудок сжимается в тугой, болезненный узел. Он не смотрел на Поттера. Он смотрел на отца. На лихорадочный блеск в его глазах, на тонкую дрожь в руке, сжимающей трость. Люциус Малфой был похож на загнанного зверя, учуявшего последний шанс на спасение.       — Не знаю… не уверен, — слова вышли хриплым, предательским шёпотом. Он ненавидел себя за эту слабость, за этот страх, который сковал горло.       Он видел Поттера. Сквозь распухшее, измученное лицо. Сквозь страх и боль. Всё указывало на него, не было никакой ошибки. И всё же язык отказывался вымолвить ответ. Давай же, тряпка, скажи «да».       — Смотри внимательней! Подойди ближе! — отец сделал шаг вперёд, и Драко инстинктивно отпрянул. В глазах Люциуса горел тот самый огонь — дикий, неуправляемый, который пугал Малфоя больше всего. Огонь последней надежды отчаявшегося человека.       — Драко, — голос отца понизился до опасного, интимного шёпота, полного обещаний, которые пахли пеплом, — Если именно мы передадим Поттера Тёмному Лорду… нам всё простят.       Груз ответственности обрушился на него с такой силой, что тот едва не согнулся под ним. Весь вес семьи, её падшее имя, её будущее — всё это висело на двух буквах. «Д» и «А».       Его взгляд скользнул по Поттеру. По распухшему, искажённому страданием лицу. Сквозь грязь и кровь он видел того самого мальчика, которого годами ненавидел. И сейчас эта ненависть казалась такой мелкой, такой детской по сравнению с тем, что происходило сейчас.       Люциус выпрямился, его бледное лицо исказилось нетерпением.       — Что-то есть, — прошептал он, вглядываясь в лоб пленника. — Может, и шрам, только растянутый… Драко, иди взгляни. Внимательней! Что думаешь?       Его отец умолял. Умолял его дать ему то, в чём он так отчаянно нуждался. Подтверждение. Оправдание. Шанс. Дать им возможность снова подняться.       Все взгляды устремились к нему. Но Драко не хотел. Он не хотел, чтобы Поттер умер, не хотел, чтобы умирали другие. Да, он ненавидел их. Да — презирал. Но, блять, не так. Не до такой степени.       — Не знаю, — только и удалось вымолвить, отступая к камину. Он только что сделал очередной выбор.       Она судорожно хватала ртом воздух. Малфой с такой силой вышвырнул её из своей головы, что казалось, её череп сейчас разорвётся. Она увидела его воспоминания. Она только что прожила пару секунд его жизни. Это было страшно. До такой степени страшно, что её не могло перестать трясти.       Он стоял над ней, и лицо его не выражало ничего, кроме ярости. Но ей не было страшно.       — Ты нас узнал. — подтверждение, которое ударило прямо по лицу. Тупая сука. Тупая. Тупая. — Ты не сдал нас.       Тишина в комнате стала густой, тяжёлой, как смог после взрыва. Драко стоял, всё ещё сгорбившись, его пальцы непроизвольно сжимались и разжимались. Ярость, что кипела в нём секунду назад, схлынула, оставив после себя лишь леденящую пустоту.       — Это брехня, — его голос прозвучал хрипло, он сам едва узнавал его. Он отчаянно цеплялся за гнев, за привычную ненависть, пытаясь построить стену между собой и тем взглядом, которым она смотрела на него сейчас. — Я переделал воспоминание для суда. Чтобы эти жалкие идиоты...       Она не слышит окончания его фразы, потому что медленно поднимается на ноги. Почему раньше ей казалось чем-то нечитаемым его лицо? Гермиона сейчас смотрела в его глаза и видела абсолютно всё. Никогда раньше Малфой не выглядел таким напуганным и обнажённым.       — Ты не виноват.       Он фыркнул. Хотел, чтобы это прозвучало как насмешка. Видишь, сука, ты ошибаешься. Но вышло как-то жалко и неестественно.       — Давай, расскажи мне, что я всего лишь жертва обстоятельств. Что я был маленьким мальчиком, который не знал, какой выбор сделать, — он не может усмехнуться, чисто физически не может. — Давай, Грейнджер, оправдай меня.       Она открывает рот, и появляется острая потребность её заткнуть. Потому что она реально, блять, собирается это сейчас сделать? Нет, Драко много слышал о гриффиндорской наивности и идиотизме, но он никогда не думал, что всё настолько плохо.       — Ты ебанутая, если думаешь, что я не виноват. — она делает ещё один шаг, так близко, что он невольно отшатывается.       — Всё хорошо.       Нет, блять, не хорошо. Кажется, я в одной комнате с какой-то поехавшей. Он хватает её за плечи, останавливает всего в нескольких сантиметрах от себя.       — Заткнись. — смотрит на него своими широко раскрытыми глазами, в которых слишком много всего. Он видит, как они наполняются влагой, как слезинка мчится вниз по скуле. — Я ненавижу тебя.       Она кивает, а потом поддаётся вперёд, потому что его хватка слабеет.       Гермиона не знает, чего хочет. Но она чувствует, что должна его утешить, должна дать понять, что... что? Что он не один? Что она понимает его? Но ведь он возненавидит её ещё больше. Жалость — это последнее, что ему нужно, Гермиона, остановись.       Но останавливаться надо было раньше, теперь уже поздно.       Она обнимает его.       Он застывает. На мгновение кажется, что это не его, а чья-то чужая, дурацкая иллюзия. Потому что это неправильно. Потому что грязнокровка не может — не имеет права — прижиматься к нему вот так.       Мысли скачут: выдернуть, оттолкнуть, рассмеяться, но тело будто парализует. Несколько секунд он стоит в оцепенении, и чем дольше длится её прикосновение, тем сильнее внутри поднимается паника.       Её руки обвились вокруг его спины. Голова уткнулась ему в грудь. Его разум кричал, что это ловушка, насмешка, очередной способ поставить его на место.       Он стоял, не в силах пошевелиться, пока волна чего-то тёплого и горького накатывала изнутри, смывая ярость, оставляя лишь голую, незащищённую пустоту. И усталость. Такую всепоглощающую усталость, что он не мог понять, откуда в нём её столько.       — Всё хорошо, — она повторила шёпотом прямо у его шеи. Это прозвучало как прощение, которого он никогда не просил и не заслуживал.       С рычанием, он оторвал её от себя и прижал к стене. В последнее время они слишком часто оказываются в таком положении.       — Не смей, — выдыхает он. — Не смей жалеть меня.       Она собирается что-то сказать. И это «что-то» — хуже любого проклятия. Он чувствует, как сжимается, как дрожат руки. Он не хочет слышать. Ему кажется, если она сейчас скажет это, то всё поменяется, разломится на куски.       И он затыкает её самым примитивным способом — своим ртом.       Это было нападение. Попытка уничтожить то, что она создавала своим присутствием. Хотел выжечь её из себя, заставить снова ненавидеть.       Его зубы больно впились в её губу, он чувствовал вкус крови — своей или её, он уже не понимал. Руки вцепились в бёдра, поднимая девушку, прижимая к себе так, чтобы не осталось и сантиметра между ними. Ткань, которой она прикрывалась, упала на пол.       Её кожа касалась его кожи. Но не было ни ожогов, ни волдырей, ни боли. Только отчаяние, жажда. Хотелось ещё.       Она отвечала на его терзания. Не было ни сопротивления, ни борьбы. Её руки не отталкивали, а впивались в его плечи, цепляясь за них, как за якорь. Ткань, что скрывала её, лежала на полу забытой.       Он чувствовал каждую клеточку её кожи под своими пальцами — горячую, живую, такую хрупкую. Его дыхание сбивалось, смешиваясь с её прерывистыми вздохами. Ярость медленно уступала место чему-то другому — тёмному, жгучему, неконтролируемому.       Его рука скользнула вверх по её обнажённой спине, ощущая мурашки под своими пальцами. Она вздрогнула, и тихий стон вырвался из груди, потерявшийся в новом поцелуе.       Остановись, это же Грейнджер, — кричал в его голове какой-то остаток разума.       Но её пальцы вцепились в его волосы, и бёдра непроизвольно двинулись навстречу ему, и этот остаток разума был сметён лавиной ощущений.       Вот так блядски легко. Так нужно. Малфой не чувствовал отвращения, никаких слизней изо рта. И он тут же пожалел, что не целовался раньше. Какого хера       отец скрыл от него нечто такое... приятное?       Его губы сорвались с её губ и принялись исследовать шею, ключицу, плечо. Он кусал и зализывал место укуса, оставляя красные отметины, которые завтра превратятся в синяки. На вкус она была такой же, как и пахла. Невозможно, потому что он ожидал привкус копоти на языке.       Он хотел пометить её. Оставить на ней следы, чтобы она помнила. Чтобы она никогда не забывала, кто он и что он сделал.       Она запрокинула голову, обнажая горло, и её дыхание стало частым, прерывистым. Её тело выгибалось к нему, и он чувствовал, как теряет контроль. Как желание — дикое, животное, первобытное — затмевает всё остальное.       Он хотел этого, хотел как никогда прежде и ничего. Хотел овладеть ею, заставить её выгибаться ему навстречу и умолять.       Ещё, Драко.       Его рука скользнула вниз, в попытке стянуть штаны.       — Пожалуйста... — этот полувсхлип заставляет его замереть. Он медленно, очень медленно поднимает голову и смотрит ей в лицо.       Её глаза закрыты, трепещут ресницы, и из-под них по щекам текут слёзы.       Блять, блять, блять. Что он делает? Что. Он. Делает?!       Он отпрянул от неё так резко, что она чуть не рухнула на пол, едва успев опереться на стену. Он задыхался, его грудь болезненно вздымалась. Он смотрел на неё — на её распухшие, окровавленные губы, на синяки, уже проступающие на её шее.       Малфой вылетел из спальни быстрее, чем смог опомниться. Её запах въелся в ноздри.       С грёбаным Рождеством.