Часть 12

      Нарцисса сидела за массивным столом в гостиной. Снег за окнами слепил белизной, в доме было, как обычно, тихо. На стол перед ней, эльф поставил аккуратно запечатанную коробку.       Она коснулась ленты и почувствовала знакомый аромат ещё до того, как крышка приоткрылась: сладкая пудра, свежеиспечённый хлеб, лёгкая кислинка яблок. В груди что-то дрогнуло. На миг перед глазами встал Лондон её детства — Андромеда, тянущая за руку, и тёплый голос тёти Суини, что угощала их булочками.       Внутри лежали пироги, печенье, маленькая баночка с вареньем. И конверт. Пальцы тут же раскрыли письмо, вцепившись взглядом в буквы.

«Полюбившаяся моему сердцу Нарцисса, было неожиданно приятно видеть весточку от тебя.

У нас всё по-старому. Выпечка идёт на ура, отправляю тебе твоих любимых сластей.

Я стала совсем плохо видеть и перестала читать газеты. Как там твои дела, дорогая? Как дела у Люциуса? Как там мой любимый Драко?

Меня снова навестил Лютер и обещал остаться. Он передаёт тебе привет и обещает посетить, как только сможет.

С Рождеством!

С любовью, тётушка Суини.»

      Нарцисса улыбнулась.       Она видела себя маленькой девочкой, бегущей по коридорам семейного поместья вместе с сестрой. Смех, звонкий и лёгкий, эхом отдавался по холлу, словно время тогда не имело никакого веса. Тёплое солнце играло на полированном дереве, согревая босые ступни.       Она вспомнила Беллатрису — уже тогда холодную, властную. Её наставления, которые казались неизбежными законами, и которые в конце концов отрезали общение с Андромедой. Нарцисса подчинялась, боясь непослушания.       Сколько лет прошло, а чувство вины оставалось. За то, что не писала сестре. За то, что позволила Беллатрисе втиснуть в жизнь чужие правила. За то, что детство и юность так быстро кончились, оставив только пустоту, в которой даже самые яркие воспоминания тускнели.       Теперь она вспоминала первую встречу с будущим мужем. Его высокомерный взгляд, холодная ухмылка, каждое слово, брошенное с презрением. Они спорили, ссорились, каждый пытался задеть другого. Ненависть цвела между ними, как дикая лоза, и казалось, что она никогда не превратится ни во что другое.       Но в этих первых столкновениях было что-то неизбежное, что-то магнетическое, что-то, что они не могли игнорировать. Их звёзды сошлись, и ни одна из них не желала погасать, хотя сердце рвалось от противоречий. Женщина помнила, как Люциус однажды посмотрел на неё так, что внутри что-то дрогнуло, и она сразу поняла, что это было чувство, которое невозможно вычеркнуть. Которое будет согревать её в самые холодные вечера.       Воспоминания переливались, и она снова видела долгие прогулки по аллеям поместья, первые ссоры, первые тихие разговоры, мгновения смеха, которые они крали у строгости и холодного порядка. Каждое столкновение, каждый спор были частью того, что теперь казалось предначертанным.       Она видела себя снова ребёнком, вместе с Андромедой, с Беллатрисой, которая постепенно тонула во тьме, но рядом всегда была эта искра, что связала её с Люциусом. И даже тогда, когда их юношеская вражда казалась абсолютной, она уже чувствовала силу притяжения, которую невозможно было отрицать.       Слёзы подступили, но Нарцисса не шевелилась. Воспоминания кружились вокруг, как снег за окнами — холодный, красивый, безжалостный. Она знала, что эти моменты сделали её тем, кто она есть. И, несмотря на горечь утрат, она понимала: прошлое невозможно вернуть, но оно всегда жило внутри неё, хранило всё, что она любила и боялась потерять.       Лёгкие, но чёткие шаги в коридоре заставили Нарциссу мгновенно выпрямиться. Она смахнула слёзы с ресниц изящным движением пальцев, и за долю секунды её лицо снова стало бесстрастной, холодной маской. Дверь открылась без стука — он всегда входил так, будто дом принадлежал ему.       Мужчина из Министерства был одет в безупречно скроенное, но намеренно скромное тёмное одеяние. Его волосы были аккуратно убраны, а лицо — непроницаемо. Он носил имя, которое она не запомнила, и должность, которая не имела значения.       — Миссис Малфой, — его голос был ровным, без эмоций. — Время еженедельного досмотра.       — Конечно, — она кивнула, поднимаясь. Её движения были плавными, полными достоинства, несмотря на просторный домашний халат. — Пройдёмте.       Они двигались по залам поместья: он — с холодной деловитостью осматривал комнаты, она — с ледяным спокойствием шагала рядом. Тишина между ними была густой, натянутой, прерываемой лишь редкими, ничего не значащими фразами.       — Погода сегодня отвратительная.       — Да, снег не прекращается.       — Отопление функционирует нормально?       — Вполне.       — Вас ничего не беспокоит?       — Нет, благодарю.       Его взгляд скользнул по столу, остановившись на открытой коробке с выпечкой и лежавшем рядом письме.       — Письмо от родственников? — спросил он, и в его голосе не было ни капли настоящего интереса.       — От старой знакомой, — ответила женщина, следя за его реакцией краем глаза.       Он кивнул, прочитав несколько строк. Его пальцы, длинные и ухоженные, лежали на пергаменте рядом с её собственными.       — «Как там мой любимый Драко?» — он процитировал без выражения. — Ваш сын хорошо учится?       — Он стал старостой, — её голос звучал ровно и был полон гордости. Мужчина отложил письмо и снова посмотрел на коробку. — И о нём хорошо отзываются.       — Выпечка пахнет восхитительно. Домашняя?       — Да. Хотите попробовать?       Он на мгновение задержал взгляд на коробке, на лежавшем рядом письме. Его пальцы, длинные и утончённые, с едва заметным шрамом на костяшке, дрогнули.       — Благодарю, — он взял печенье, отломил кусочек и отправил его в рот. Нарцисса наблюдала за тем, как мужчина жевал, и взгляд его бегал по комнате. — Никто не посещал вас в последние дни?       — Нет, всё тихо.       — Ясно. — Мужчина отряхнулся. — Спасибо за гостеприимство...       — Мой муж, — начала она и тут же осеклась. Глубокий вдох. — Когда его можно будет похоронить? Вы закончили с... телом?       — Прошу прощения, но я не обладаю нужной вам информацией. — Она опустила голову, в очередной раз прикусив губу. — Соболезную вашей утрате.       — Не стоит. Люциуса в любом случае ждала бы смерть. — Он кивнул и распрямился. Воротник его мантии согнулся, и Нарцисса в последний момент отдёрнула себя от того, чтобы его расправить. Уголок губ мужчины дёрнулся. А может, ей это привиделось.       — С Рождеством вас, миссис Малфой, — вдруг произнёс мужчина, откладывая чашку в сторону. Его рука потянулась к внутреннему карману мантии. — Я привёз... небольшие подарки. Вам и вашему сыну.       Он протянул два аккуратных свёртка. Один — чуть больше, в тёмной бумаге с серебряной лентой. Другой — поменьше, в серо-голубой обёртке.       — Это очень любезно с вашей стороны, — ответила она с лёгким, почти незаметным кивком. — Министерство проявляет неожиданную заботу.       — Министерство, — он произнёс это слово с лёгкой насмешкой, — Выражает беспокойство по поводу вашего состояния.       — Я очень признательна, но со мной всё хорошо.       — Возможно, на неделе я заскочу ещё раз. Это не причинит вам дискомфорта?       — Вы спрашиваете так, будто я могу отказать.       — Можете, конечно, миссис Малфой.       — Раз так надо Министерству, то я не имею никаких возражений.       — Рад слышать. — Мужчина развернулся и немедля покинул зал.       Она стояла, сжимая в руках свёртки, и слушала, как затихают его шаги в коридоре. Потом медленно развернула тот, что был для неё.       Внутри лежала старая, потрёпанная книга. Сборник стихов, который она читала, когда была молода и полна надежд, оказавшихся такими же ломкими, как пожелтевшие страницы.       На первой странице было написано всего два слова. Его почерком, который она узнала бы из тысячи.       «Навсегда твой».       Она прижала книгу к груди, закрыв глаза. И в тишине опустевшего дома её плечи наконец содрогнулись от беззвучных слёз.

☆☆☆

      Пятьдесят шесть, пятьдесят семь, пятьдесят восемь...       Счёт сбился. Опять. В висках стучало так, что казалось — череп вот-вот треснет. Каждый мускул горел огнём, каждое нервное окончание кричало о том, чего ему не хватало. О том единственном, что могло заткнуть этот адский хор внутри.       Хрясь.       Он дёрнулся, и холодный металл наручников впился в запястья.       — Бл...ять... — его собственный голос был хриплым, чужим, полным слюны и ненависти.       Один, два, три... Он снова пытался считать. Счёт был якорем. Единственным, что хоть как-то удерживало его от полного погружения в хаос.       — Блейз, прекрати. — Пэнси стояла в нескольких шагах, её скрывал полумрак комнаты.       — Заткнись, — прошипел он, пытаясь сфокусироваться на её лице, но оно расплывалось, двоилось. — Паркинсон, блять...       Ему нужно было это. Нужно было так сильно, что каждая клетка в теле кричала от потребности. Это было единственное, что имело значение. Единственное, что могло остановить эту боль, этот ужас, это чувство, будто с него сдирают кожу заживо.       — Пожалуйста, Пэнси, — он сглотнул, пытаясь сделать голос мягче, убедительнее, но получился лишь жалкий, сдавленный хрип. — Умоляю тебя, Пэнс. Прошу.       Она покачала головой. Блять, блять, блять! Он ведь не просит чего-то сверхъестественного! Всего лишь отпустить его, потому что, блять, кто давал ей право удерживать человека против его воли? Ведь...       Спазм охватил тело, и Забини вывернулся, ощущая ужасную судорогу. Он кричал, рычал, жмурился и продолжал дёргаться. Пот скатывался по лбу и терялся в волосах.       — Сука, тупая сука Паркинсон, — его ярость вспыхнула с новой силой. — Реветь вздумала? Дай мне то, что мне нужно!       Он снова дёрнулся, и на этот раз боль пронзила его так остро, что он застонал. Почему так туго? Почему он не может пошевелиться? Ему нужно всего немного. Совсем чуть-чуть. Просто чтобы перестать чувствовать это... это ничто, разъедающее изнутри.       — Прошу тебя, мы же друзья, Пэнс, — пот катился по его лицу, смешиваясь со слезами ярости и бессилия. — Мы же семья, Паркинсон, блять. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!       — Я не могу, прошу, Блейз, просто замолчи.       — Сука! Ты ёбаная сука, блять! Отпусти меня нахуй!       Но она не отвечала. Просто стояла и смотрела на него своими предательски влажными глазами.       Отчаяние накатило новой волной, горькой и липкой.       — Пожалуйста, клянусь, я больше не буду. Хотя бы ослабь ремни — этого ведь не так много? Пэнси, прошу, хотя бы... мне сложно дышать. Пожалуйста. Мне так больно. Я не могу дышать. Ослабь ремни. Хотя бы немного. Я буду хорошим. Обещаю. — он хрипел без остановки, повторяя раз за разом эти омерзительные слова, просто чтобы она сдалась. Всего одна поблажка.       Девушка заколебалась всего на мгновение. Всего мгновение, но это было для Блейза исходной точкой. Он проглотил кислоту, поднимающуюся вверх по гортани, и попытался улыбнуться.       — Ты всегда была со мной, — прошептал он. — Мы же семья. Пэнси, я себя контролирую, клянусь, я в порядке.       Пэнси сделала ещё один шаг. Её рука дрожа потянулась к пряжке ремня.       И в этот момент дверь распахнулась.       В проёме стоял Гарри. Его лицо было бледнее, чем обычно. В руке он сжимал склянку с мутно-серым зельем.       — Не делай этого. Он просто играет с тобой.       Блейз взвыл от ярости. Затрещали ремни от того, как сильно его тело изогнулось в неестественной позе.       — Убирайся, Поттер! — закричал он. — Это не твоё дело!       Гарри проигнорировал его. Он подошёл к Паркинсон и аккуратно взял её за руку.       — Сейчас это не совсем он. Ты знаешь это.       Пэнси кивнула, с трудом сдерживая слёзы. Она знала. Но это не делало легче.       — Держи его, — сказал Гарри, набирая зелье в пипетку. — Это должно помочь.       Блейз забился ещё сильнее. Он плевался, рычал, пытался укусить.       — Нет! Не надо! Я не хочу! Отстаньте от меня!       Но Гарри был настойчив. Ему удалось впрыснуть зелье ему в рот. Тот захлебнулся, закашлялся, а потом его тело обмякло, и он потерял сознание.       В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Пэнси.       — Это невыносимо, — прошептала она, опускаясь на колени рядом с кроватью. Гарри положил руку ей на плечо и нежно его сжал.       — Он сильнее, чем думает.       Пэнси хотела ему поверить, но не могла. Не могла потому, что всё это было слишком для неё, потому что в том году с ней был Драко, а в этом — она одна. Блин, да просто потому что!       Если бы она сказала о том, что увидела тогда, сразу — изменилось бы что-нибудь? Вряд ли.       Тяжёлое, ровное дыхание Блейза наконец заполнило комнату, сменив собой хаос криков и лязга металла. Он лежал неподвижно, его черты лица, искажённые болью и яростью, наконец расслабились, вернув ему подобие того человека, которого Пэнси знала.       Девушка сидела на полу, прислонившись к кровати, и дрожала. Дрожала так, что зубы выбивали дробь. Слёзы текли по её лицу беззвучно, оставляя солёные дорожки на щеках.       — Он ненавидит меня. Будет ненавидеть меня за это всегда.       Гарри опустился рядом, аккуратно поддерживая её за плечи. Это почему-то дарило успокоение и тишину, казалось чем-то незыблемым, пока всё вокруг рушилось.       — Он не будет ненавидеть тебя вечно. Когда это закончится... он поймёт.       — А если не закончится? — она подняла на него заплаканные глаза, и Поттеру захотелось сделать всё что угодно, лишь бы не видеть их вновь. — Если он... если мы его потеряем? В прошлый раз... в прошлый раз было не так. Он не был таким... яростным.       Гарри не ответил, прислонился лбом к её виску и тихо вдохнул. Пэнси поджала губы, снова глядя на неподвижную фигуру на кровати.       — Мне жаль, что ты здесь, — сказала она вдруг, и голос её дрогнул. — Ты должен быть... не знаю... с близкими. Отмечать. А вместо этого торчишь тут, в этой... в этой дыре. Из-за меня.       — Мерлин, что за глупости. — шатен улыбнулся. — Пойдём, тебе надо отдохнуть.       Он помог девушке подняться. Её ноги подкашивались, и она оперлась на его руку, чувствуя, как дрожь медленно отступает, оставляя после себя лишь усталость. Они молча вышли из комнаты, оставив Блейза под действием успокоительного.       Коридор поместья Забини был широким и пустынным. Стены, обитые тёмным деревом, поглощали свет от редких магических светильников в виде призрачных сфер, плывущих под потолком. Под ногами глухо отдавались шаги по старому паркету, на котором лежали дорогие, но потускневшие от времени ковры.       Пэнси молча вела Гарри через лабиринт комнат — гостиную с зачехлённой мебелью, библиотеку с запылёнными фолиантами, столовую с длинным столом, на котором никогда не было ни одной тарелки. Воздух был спёртым и пах пылью. Это не было домом. Это была красивая, бездушная тюрьма, купленная для сына, чтобы от него откупиться.       — Драко обустроил ту комнату в прошлом году, — тихо сказала слизеринка, и её голос эхом отдавался в пустом коридоре. — Со всеми замками, барьером для подавления магии... Он тогда почти не спал, пока всё не сделал. Чтобы Блейз не... не навредил себе.       Гарри молча кивнул, его взгляд скользил по мрачным портретам на стенах, которые смотрели на них с молчаливым осуждением.       Они поднялись по широкой лестнице из тёмного дерева, прошли через гостиную с камином, в котором давно не разводили огонь, и оказались на кухне.       И Паркинсон замерла на пороге.       Комната... преобразилась. Гирлянды из серебряных и зелёных огоньков были наброшены на массивные дубовые балки потолка. На небольшом обеденном столе, обычно пустом, стояла корзина, туго набитая домашними пирогами, кексами и печеньем — пахло корицей, имбирём и тёплым маслом. От этого запаха на глаза невольно наворачивались слёзы.       Рядом с корзиной скромно жались несколько тарелок с явно самодельными, чуть подгоревшими по краям, но сделанными с душой бутербродами и нарезанными фруктами.       — Я... не особо умею готовить, — с лёгкой неловкостью пробормотал Гарри, отпуская её руку. — Но мама... ну, миссис Уизли, прислала... ну, ты видишь. И я подумал... после всего этого... тебе нужно поесть.       Пэнси молча подошла к столу, проводя пальцами по краю корзины. Она взяла одно печенье в форме ёлочки, украшенное зелёной глазурью. Оно ещё было тёплым, будто его совсем недавно вынули из печи.       — Она всегда добавляет немного лимонной цедры, — тут же раздалось за спиной. — В имбирное печенье. Чтобы не было так приторно.       Она обернулась к нему. Поттер стоял, засунув руки в карманы, с таким виноватым и неуверенным видом, что её сжатое сердце вдруг дрогнуло.       — С Рождеством, Пэнси.       И вот что казалось ей было нужно. Одна улыбка — и всё остальное померкло. На минуту Пэнси забыла о Блейзе, о Драко, о долге перед семьёй и об отце. Теперь, в этом обычно совершенно пустом и пугающем доме впервые было не страшно.       Она не стала говорить «спасибо». Слова были бы слишком малы и незначительны для того, что она чувствовала.       Вместо этого она разломила печенье пополам и протянула одну часть ему.       — С Рождеством, Гарри.

☆☆☆

      Снег тихо падал на аккуратно подстриженные кусты перед домом, который Гермиона когда-то называла своим. Окна светились тёплым жёлтым светом, и сквозь занавески она видела силуэты — двух людей, двигавшихся по кухне в предпраздничной суете.       Её пальцы сжали края платка так, что костяшки побелели. Десять минут она стояла на тротуаре, не в силах сделать последний шаг. Письмо лежало в кармане, сложенное в аккуратный квадратик. Слова, написанные рукой отца, обжигали.       «…странные сны о дочери, которой у нас никогда не было…»       «…что-то гложет нас с Моникой…»       «…это что-то затихает лишь когда мы говорим о вас…»       Они не помнили её. Но какая-то их часть — та, что глубже памяти, — тосковала. И эта тоска привела её сюда.       Она глубоко вдохнула морозный воздух и, наконец, подняла руку к дверному звонку. Дверь открылась почти сразу.       — Гермиона? — на пороге стояла её мать. Моника выглядела немного растерянной. — Проходите, проходите, пожалуйста. Мы уже начали волноваться.       Гермиона переступила порог, и в нос ударил запах воска для мебели, корицы и чего-то ещё, что всегда ассоциировалось с домом.       — С Рождеством, — прошептала она, чувствуя, как комок подступает к горлу.       — И вас с Рождеством, — из гостиной вышел отец. Он улыбался своей обычной, немного застенчивой улыбкой, но в его взгляде читалась та же лёгкая неуверенность, что и у матери. — Как дорога? Не замёрзли?       — Всё хорошо, спасибо.       Они повели её в гостиную, где уже стояла наряженная ёлка. Всё было так, как она помнила: те же гирлянды, те же украшения, которые она делала в детстве. Только теперь они висели на ветках как немые свидетели жизни, которой никогда не было.       — Мы, честно говоря, не знали, согласитесь ли приехать, — Моника засуетилась, предлагая ей чай. — Это так неожиданно… и так приятно.       — Мне тоже приятно, — Гермиона приняла чашку, стараясь не выдать дрожь в руках.       Завязался неловкий, осторожный разговор. Они расспрашивали её о работе, о жизни в Лондоне. Она спрашивала их о здоровье, о стоматологической практике.       Но под слоем светской беседы висело невысказанное. Она видела, как их взгляды задерживаются на ней чуть дольше. Как мать иногда замолкает, глядя на её руки, будто пытаясь вспомнить что-то. Как отец поправляет очки и смотрит на её лицо с лёгким прищуром, стараясь сложить пазл, в котором не хватает деталей.       — Странно, — наконец сказала Моника, откладывая свою чашку. — Я чувствую, будто знаю вас очень давно.       Гермиона опустила глаза, вцепившись взглядом в облачко пара над кружкой.       — Мне тоже так кажется.       Они замолчали. Только треск поленьев в камине нарушал тишину.       — Мы видели сны, — негромко продолжил Уэнделл. — О девочке. С такими же, как у вас, глазами. И такими же… — он сделал жест вокруг головы, — …курчавыми волосами.       Гермиона сглотнула.       — И что вы делали в этих снах?       — Мы… мы были счастливы, — голос Моники дрогнул. — Мы праздновали Рождество. Она открывала подарки, спорили о чем-то. А потом… потом она исчезала. И мы просыпались с чувством, что потеряли что-то очень важное.       Гермиона не смогла сдержаться. Слеза скатилась по её щеке и упала в чашку с чаем.       — О, дорогая, что случилось? — Моника тут же подошла и приобняла её за плечи. Это всё ещё было неловко, немного скованно.       — Ничего, — прошептала Гермиона, утирая лицо. — Просто… просто я тоже иногда вижу такие сны.       Они смотрели друг на друга — три человека, связанные невидимыми нитями памяти, которой не существовало.       Возможно, ещё не всё потеряно. Может, даже самое сильное заклинание не может стереть любовь? Оно может спрятать её, загнать глубоко внутрь, но не уничтожить.       Гермиона улыбнулась сквозь слёзы и прикрыла глаза, вдохнув мамин запах.       — Может, я помогу вам накрыть на стол?       Гермиона нарезала овощи для салата на кухне, где каждая ложка, каждая кружка знала её прикосновение. Руки двигались автоматически, воспроизводя движения тысячи раз повторённого ритуала. Рядом суетилась Моника, перебирая столовое серебро, и их локти иногда сталкивались со знакомой, почти забытой неловкостью.       — Картошку нужно посолить, — сказала женщина, и Гермиона кивнула, протягивая руку к солонке, которая всегда стояла на полке слева от плиты. Их взгляды встретились, и в глазах матери мелькнуло удивление, но оно быстро сменилось тёплой, смущённой улыбкой.       Они говорили о пустяках. О погоде. О новом ассистенте в клинике отца. О том, как сложно стало находить хорошую корицу для выпечки. Каждое слово было мостиком, переброшенным через пропасть забвения. Каждый смех — шатким, но всё же шагом навстречу.       Гермиона ловила на себе их взгляды — задумчивые, немного растерянные. Они всматривались в её черты, будто пытаясь прочитать стёртую надпись на знакомом камне. И она видела, как что-то в них отзывается — смутное эхо, далёкий звон колокольчика, который никак не умолкнет.       И тогда, среди запаха жареной индейки и хвои, к ней подкралась другая мысль. Не о тёплом свете дома, не о дрожащем пламени надежды в глазах родителей.       О нём.       Одиноком, в пустом замке, заваленном снегом. Без огней, без смеха, без этого дурацкого, такого необходимого чувства, что ты не один в этот праздник.       Она представила его, сидящего на своей кровати и перечитывающего письмо матери. Совершенно одного.       Как всегда?       — Всё в порядке, дорогая? — спросила Моника, её брови сдвинулись к переносице, в лёгком беспокойстве.       — Да, — Гермиона заставила себя улыбнуться, сметая с доски остатки зелени. — Просто… вспомнила кое о ком. Мне кажется он очень одинок сейчас.       Моника положила руку ей на запястье.       — Рождество — время, когда одиночество чувствуется острее всего.       Гермиона кивнула, глядя в окно, где снег продолжал свой тихий, безмятежный танец.       Она не могла ему помочь. Не могла принести ему в подарок то, чего ему не хватало больше всего — прощения, принятия, семьи. Да и не должна была, вряд ли Малфой оценил бы её рвение.       Даже тот его… поцелуй был попыткой закрыться. Как всегда — отречься от своей светлой стороны. В этом был весь Малфой.       Противоречие на противоречие.       Может, оттого её к нему тянуло?       Мерлин, тянуло? Её тянуло к Малфою. Докатились, Гермиона. Когда это стало чем-то обыденным?

☆☆☆

      Вода, как обычно, была обжигающе холодной. Она впивалась в кожу тысячами ледяных игл, выжигая изнутри всё, кроме первобытного инстинкта выживания. Драко нырнул глубже, заставляя лёгкие гореть, а мышцы кричать от напряжения. Он молотил руками и ногами, рвался вперёд сквозь мутную, почти чёрную толщу, пытаясь уйти. Уйти от себя.       Грязнокровка. Грязнокровка. ГРЯЗНОКРОВКА.       Слово било в висках в такт бешеному сердцебиению. Но вместо привычной ярости оно теперь вызывало лишь горький, солёный привкус её крови на губах. И память о том, как её тело отзывалось на его прикосновения. Как она ответила на его яростный поцелуй не отпором, а… принятием.       Слабость. Это слабость. Предательство крови. Предательство всего, во что он верил.       Он вынырнул, глотнув ледяного воздуха с таким свистом, будто его лёгкое было пробито. Снег кружился в темноте, оседая на его мокрых ресницах. Он был один. Совершенно один в этом ледяном аду, который сам для себя и выбрал.       Это она во всём виновата.       Мысль была удобной. Как опиум. Он цеплялся за неё, пытаясь заткнуть дыру, зияющую где-то в груди. Она — со своим глупым, наивным прощением. Со своими широкими, знающими глазами, которые видели его насквозь. Со своей… жалостью.       Он с силой ударил кулаком по воде, брызги хлестнули его по лицу.       Не смей жалеть меня!       Но она посмела. И хуже того — он позволил. Он, Драко Малфой, позволил грязнокровке прикоснуться к нему. Не просто прикоснуться — обнять. И в тот миг, пока её руки обвивали его, а голова лежала на его груди, эта жалкая, предательская часть его души... успокоилась. Перестала метаться.       Он ненавидел её. Ненавидел каждой клеткой своего тела. За то, что теперь, когда он закрывал глаза, видел не надменную суку, а девушку с распухшими от его поцелуя губами и глазами, полными… чего? Не ненависти. Не страха. Чего-то такого, от чего его собственное нутро сжималось в комок.       И он ненавидел себя за то, что хотел её. Что его тело отзывалось на её прикосновения с животным рвением, которое не могла заглушить даже ледяная вода.       Он снова нырнул, пытаясь утопить этот стыд, эту слабость.       Вспомнил Блейза. Друга, которого они вытаскивали с того света, тратя на него силы, время, ресурсы. Друга, который снова сорвался. Который плюнул на все их усилия.       Все они — предатели.       Но злость на друга как-то странно сливалась с злостью на неё. Будто они были частью одного целого — мира, который постоянно разочаровывал, мира, который он не мог контролировать.       А ещё мысли о матери, которые жгли больнее холода. Письмо. Это жалкое, короткое письмо, которое он едва сумел написать. Он не мог дать ей большего. Не мог быть тем сыном, в котором она нуждалась. Он был пустым местом, неудачником, позором для имени Малфоев.       Вода снова сомкнулась над головой. Парень зажмурился, чувствуя, как лёд щиплет кожу. Он применял стабилизирующие заклинания — автоматически, почти не задумываясь. Достаточно, чтобы не умереть от переохлаждения. Но недостаточно, чтобы не чувствовать этот пронизывающий до костей холод. Он хотел его чувствовать. Хотел, чтобы он выжег из него всё это ненужное, всё это постыдное.       Он всплыл на поверхность, дрожа всем телом. Зубы стучали, пальцы побелели от холода, а он стоял по грудь в ледяной воде, глядя на тёмный, безразличный замок, где в окнах горели чужие, тёплые огни.       Малфой ненавидел Рождество. Ненавидел этот фальшивый праздник с его притворным весельем и надуманной теплотой. Ненавидел надежду, которую он вселял в людей. Надежду, которая всегда, всегда, блять, оборачивалась болью.       С тихим, сдавленным рычанием парень развернулся и поплыл обратно. Его движения были резкими, яростными. Вода сопротивлялась, тянула его назад, в свои ледяные объятия.       Лёд захрустел под босыми ногами, когда Драко выбрался на берег. Вода стекала с него крупными каплями, тут же застывая на коже ледяной коркой. Дыхание вырывалось клубами пара, каждое движение отдавалось глухой, пронизывающей болью. Он не смотрел по сторонам, не видел ничего, кроме темноты перед глазами и призраков в собственной голове.       И вдруг волна согревающего заклинания окутала его, такая внезапная и мощная, что он вздрогнул всем телом, едва не пошатнувшись. Холод отступил, сменившись почти болезненным жаром, будто кожу с него содрали. Он поднял голову.       Гермиона стояла чуть поодаль, под деревом. Из кончика её палочки медленно вытекала жёлто-оранжевая струя света, которая обуяла Малфоя с ног до головы. Он тут же отвернулся, начал одеваться, надеясь, что она не заговорит. Потому что диалога он не вынесет, потому что если она скажет хоть слово — он взбесится, и чёрт его знает, что сделает ещё.       Снова что-то иррациональное, что-то мерзкое и...       Парень встряхнул головой. С последней застёгнутой пуговицей его покинула и её магия. Холод снова впился в кожу. Малфой не собирался её благодарить, он не собирался вообще выслушивать её бредни. Нахуй её.       Парень просто прошёл мимо, игнорируя девушку, что, казалось, застыла в одной позе. Через секунду она оживилась и последовала за ним.       Не смотри.       Они шли молча. Снег продолжал хрустеть под ногами, и это был единственный звук, нарушающий давящую тишину. Никто не пытался говорить. Слова были бы лишними, ненужными, опасными.       Они вошли в замок, прошли по пустынным, освещённым факелами коридорам. Где-то вдалеке слышались обрывки веселья, доносящиеся из гостиных.       В башне старост она остановилась у своей двери, не глядя на него.       — С Рождеством, Малфой.       Он не ответил. Просто отвернулся и зашёл в свою комнату, захлопнув дверь с таким ощущением, будто только что заключил сделку с дьяволом, условия которой ему были до сих пор непонятны.       В коридоре повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Два одиночества, разделённые тонкой стеной. И невысказанные слова, что висели в воздухе, тяжёлые, как рождественские украшения.

☆☆☆

      Она вздрогнула, уловив шум за дверью. Девушка всё ещё не могла осознать, снится ли ей это. Гермиона осторожно вылезла из кровати, прихватив палочку.       Стоило только выглянуть в щель, чтобы удостовериться в том, что это Малфой. Он стоял лицом к камину, в той же мантии, в которой вернулся с озера.       Странно, ей казалось, он лёг.       Парень расправил плечи, и Гермиона замерла, разглядывая то, как натянулись его мышцы, чётко выделяясь через одежду.       — Малфой? — он не шелохнулся, стоял всё там же.       Может, что-то случилось?       Она сделала осторожный шаг в его сторону, и парень дёрнулся. Одним резким движением он развернулся к ней лицом, камин тут же потух, окуная комнату во мрак.       — Люмос! — огонёк света вспыхнул на секунду и тут же затух, но за это время Гермиона уловила его лицо. Широко распахнутые глаза с узким зрачком. Абсолютно пустое выражение. Ужас сковал тело.       Послышался лёгкий шорох ткани по каменному полу. Плавный, неестественно бесшумный. Её глаза начали привыкать к мраку, выхватывая смутные очертания. Он двигался к двери, и его движения были… совершенно другими. За время, что Гермиона наблюдала за ним, она выучила его походку, и сейчас могла с уверенностью сказать, что с Малфоем что-то не так. Его плечи не напрягались, а мягко покачивались в такт шагам, будто у него не было ни единой кости.       — Что с тобой? — она сделала шаг вперёд, сердце заколотилось где-то в горле. Парень остановился на пару мгновений, а потом двинулся дальше.       Гермиона, не раздумывая, ринулась за ним.       В коридоре было чуть светлее из-за лунного света, падавшего из высоких окон. Драко шёл вперёд той же странной, скользящей походкой. Его ступни почти не отрывались от пола. Он не оглядывался и не реагировал на её шаги позади.       — Малфой, остановись! — она попыталась вложить в голос команду, но он её проигнорировал.       Парень повернул за угол, и она ускорилась, боясь потерять его из виду.       Его рука скользнула вдоль стены, пальцы провели по камню — лёгким, почти ласкающим движением. Он издал тихий, шипящий звук, который заставил мурашки побежать по спине.       С ним что-то не так. Что-то очень, очень не так.       Он остановился перед дверью, которую Гермиона никогда раньше не видела. Его голова медленно повернулась к ней. В лунном свете его лицо казалось бледной маской, а глаза — двумя щелями во тьме.       — Что происходит? — она была в трёх шагах от него и не могла никак унять дрожь. Парень впервые за всё время посмотрел ей в глаза.       Мерлин, что это?       Она ощутила резкую головную боль и ужасно громкий звон в ушах. Палочка с грохотом упала на пол, и Гермиона схватилась за голову, запустив пальцы в волосы. Это пропало так же неожиданно, как и появилось. Девушка открыла глаза.       Малфоя уже не было, как и двери.       Драко проснулся с пустой головой, хотя секунду назад явно метался в постели, весь в поту. Он сел на край кровати и развёл колени, уперевшись в них локтями. Смотрел на сцепленные в замок пальцы и думал. Так дохуя думал, что от сна ничего не осталось.       Ему что-то приснилось. Что-то ужасающее, что-то, что он забыл. Зачесалась рука, и Драко перевёл взгляд на метку. Она выцвела, но никуда не пропала. Заклеймён навечно.       Хотелось выжечь её вместе с кожей или отхерачить себе руку, но ни на то, ни на другое смелости особо не хватало. Как, впрочем, и на всё что угодно.       Мысли снова потянули его за нитку, силком заставив вернуться. Драко судорожно вдохнул. Он видел грязь под ногтями, мог поклясться, что это невозможно. Потому что это была земля, мокрая, совсем свежая, и пахла она травой и чем-то ещё. Чем-то отвратительным, потому что его тут же стошнило.       Блять.       Он тут же убрал образовавшуюся лужу и прикрыл глаза. События последних часов пронеслись перед глазами. Вот он с Грейнджер, вот он плавает, вот снова Грейнджер, блять. А вот он завалился в комнату и, не раздеваясь, заснул.       Сколько сейчас времени?       Парень бросил взгляд в сторону окна, но кроме кромешной темноты ничего более. Сколько он спал?       Может, он зачерпнул грязи пока плавал? Скорее всего. Иначе у него не было объяснений.       Да похуй.       Парень медленно поднялся на ноги, почему-то они жутко ныли. Сделал несколько шагов в сторону двери, а потом решил сдаться. Потому что ну его нахуй, всё завтра. Вернулся в кровать и закрыл глаза снова. Рухнул в беспамятство.       Ему снилась мама. Она хватала его за рукав и тянула куда-то в сторону, тянула и тянула. «Драко, прошу тебя, остановись».       Но он не мог, не хотел. Снова занёс руку над головой, ощутил покалывания на кончиках пальцев и быстрым движением рубанул по воздуху.       Хрясь.       Капли крови тут же разлетелись в сторону, и тело с омерзительным хлюпающим звуком распалось на две части. Нарцисса вздрогнула всем телом, вскрикнула и тут же закрыла ладонью рот.       — Да, ещё раз! — тётя Белла смеялась слишком громко, пока магией сшивала кусочки вместе и заставляла чужое тело подчиняться её магии. Мёртвое тело.       — Драко, прошу... — но он не слышал голоса матери. А может, и слышал, но предпочёл его проигнорировать. Как делал всегда, когда возникало это.       Прости, мама, но я должен.       Кажется, он кричал, потому что на утро ужасно саднило в горле. Он медленно выполз из комнаты и направился в ванную. Но стоило потянуть за ручку, как облако пара тут же ударило по лицу.       Грейнджер стояла у раковины и чистила зубы. Она застыла, когда заметила Малфоя. В её уши снова были воткнуты эти провода, от которых доносился приглушённый звук. Он прошёлся взглядом по её телу и снова об этом пожалел. Она стояла лишь в атласных шортах и майке.       Тут же вспомнилось её оголённое тело, которое ещё вчера сочилось желанием. Блять.       Девушка вскинула бровь, явно чего-то ожидая.       — Я сейчас выйду, Малфой, ты не мог бы подождать за дверью?       Она делает вид, что ничего не было. Это выглядит ужасно забавно, и он бы усмехнулся, если бы не чувствовал себя так отвратно.       — Нет. — Драко втиснулся в ванную комнату, тут же начал стягивать насквозь промокшую футболку и откинул её в сторону.       Кажется, она пробубнила что-то себе под нос, сплюнула в раковину и вылетела в коридор.       Как невыносимо жарко, она явно предпочитает вариться заживо. Только почему-то именно сейчас у Драко не было абсолютно никаких сил, чтобы развеять её запах, и он просто залез под холодные струи.       Гермиона соскользнула по стенке, пытаясь унять бешеный стук сердца. Она никак не могла избавиться от его нового образа под веками.       Взлохмаченные платиновые пряди, которые придавали его острым чертам что-то невероятно мягкое. Небольшая щетина на щеках и рассеянный взгляд. На нём была вчерашняя футболка, которая совсем промокла у основания шеи, спускаясь влагой к пупку. В этом было что-то невероятно притягательное, потому что под мокрой тканью чётче проступал его рельеф.       Да, плаванье определённо придавало его телу нужную форму, оттачивая силуэт. У Малфоя не слишком большая мышечная масса, но как же ему это идёт.       Снова её сознание свернуло в другую сторону, и она вспомнила, как приятно он ощущался под пальцами. Какой мягкой была его кожа и какими крепкими были плечи. Как приятно было короткими ноготками вцепиться в спину, так что даже под тканью ощущалась вся мощь его трапеции.       Приятный клубок снова опустился вниз живота от одного только воспоминания его возбужденного взгляда.       Шум воды заставил её подняться на ноги и быстро умыкнуть в спальню. Слишком много Малфоя в последние дни.

☆☆☆

      — Блейз? — он приоткрыл глаза, их тут же защипало от света. — Открой рот.       Он попытался сопротивляться, но сил совершенно не осталось. Вообще ничего не осталось. Только какая-то пустота и ужасное онемение в мышцах, которые начинали ужасно болеть, стоило только пошевелиться.       — Прошу, — снова её голос. Ему хочется плюнуть ей в лицо, но слюны для этого явно недостаточно. Забини только хрипит в ответ. Холодные пальцы обхватывают его за затылок, и на секунду становится приятно. — Помоги.       Он замечает, как рядом с Паркинсон возникает ещё один силуэт. Этот силуэт протягивает руку, и его пальцы смыкаются на подбородке Блейза.       — Не-ет. — он мычит, пока силуэт силой разводит его челюсти в сторону. От этого движения ток пробегает по конечностям, принося с собой ужасную судорогу, и Забини вот-вот захлебнётся рвотой.       — Тергео, — знакомый мужской голос, и в горле становится пусто, а потом туда снова заливают жидкость. Блейз смыкает губы, чтобы смочить и их, но вода как назло затекает в ноздри.       — Про... сто убе...й.       — Прости, — она извиняется. За что? Ему же так хорошо. Хорошо, когда она держит его за затылок, и он может пить. Как же Блейзу нравится пить воду. Почему он не думал об этом раньше?       Во-да. Холодная, приятная, такая склизкая и мокрая.       Он улыбается, и кажется, вместе с этим трескаются его губы и кожа расходится по краям, но он так хочет улыбаться.       — Пэ-н-си. — она убирает руки, и его голова тут же возвращается на подушку. Похоже, она высушила её заклинанием. Ей вернули палочку? А где его палочка? — Др... а... ко? — силуэт не отвечает. Только обхватывает его подругу за плечи.       Кажется, на Пэнси напали, чёрт. Что же делать? Чтожеделать? Что делать, он же прикован к кровати. К этой мерзкой, провонявшей кровати. Она пахнет потом и кровью. Кто спал на ней до?       Блейз чувствует, как усталость берёт вверх, и он снова засыпает. Хорошо.       Прости, Пэнс, похоже, он тебя не спасёт. Ему бы самому спастись для начала.       — Вставай, — голос мамы заставляет Блейза застыть, так и не донеся ложку ко рту.       — Мама, пожалуйста. — но она не слышит, хватает его за шкирку и толкает к двери.       — Что ты сделал с ним? — он кусает губу, пытается сдержать слёзы. Становится так обидно и страшно, так одиноко. Он боится смотреть ей в глаза, а её это только злит.       И вот она снова подлетает к нему, впечатав в дверь затылком, и ногти её оставляют полумесяцы на шее. А Блейз сдерживает слёзы, смотрит куда-то сквозь неё и пытается вдохнуть. А потом мама расслабляется, дрожит.       — Солнышко, любимый мой, прости меня. Прости, мамочку, ладно? Мама совсем глупая, мама очень устала. — она обнимает его и гладит теми же руками, которыми душила секунду назад. И в очередной раз Блейз ведётся, расслабляется и обнимает в ответ. Он вдыхает её запах, морщится. Раньше от неё всегда приятно пахло, теперь пахнет как в палате Святого Мунго. — Блейзи, скажи маме, что ты с ним сделал, сынок. Пожалуйста, мама сама его выкинет.       Она отводит лицо в сторону, смотрит ему в глаза и плачет. Так, что сжимается сердце.       — Обещаешь?       И вот она улыбается, и он готов рассказать всё, что она хочет. Она так редко ему улыбалась.       — Обещаю, сынок. — мальчик достаёт из кармана пакетик и передаёт ей. Мама улыбается, целует его в щёку, а после садится за стол. — Сходи, проверь, как там Феликс. — Блейз кивает. Мама обещала.       И не важно, что она всегда обещает. Забини предпочитает ей верить.