Часть 13

      Дым сигареты закручивался в причудливые кольца, уплывая в прохладный воздух гостиной. Драко следил за ним взглядом, пытаясь сосредоточиться на чём-то простом, осязаемом. Но мысли упрямо возвращались к одному и тому же. К ней.       К тому, как она сидела в десяти шагах от него, уткнувшись носом в книгу по древним рунам. Кончик её палочки водил по пергаменту, оставляя светящиеся следы. Она что-то бормотала себе под нос — привычка, которая раньше бесила до окоченения. Теперь же это было просто... фоном. Частью этого нового, сюрреалистичного бытия.       Он сделал ещё одну затяжку, чувствуя, как горький дым заполняет лёгкие. Да, это был пиздец. Полный, абсолютный, беспросветный пиздец.       Потому что мир перевернулся с ног на голову, и он, Драко Малфой, теперь привык к присутствию Гермионы Грейнджер. Не просто терпел — привык. Как к старой мебели или к постоянному шуму за окном.       Чего ты хочешь?       Он мысленно перечислил: пережить этот сраный год, умотать отсюда нахер, чтобы Блейз не накрылся медным тазом, чтобы мама перестала смотреть на него пустыми глазами...       Список был длинным, и продолжать его не имело смысла.       Но сейчас, в этой тихой гостиной, с её бубнёжом и шелестом страниц, всё это казалось... дальним. Как будто между ним и реальностью вырос толстый слой стекла. Сколько дней прошло? Пять, семь, десять?       Она подняла голову, почувствовав его взгляд. Их глаза встретились на секунду. Раньше он бы тут же отвёл взгляд, бросил колкость, заставил бы её покраснеть или сжаться. Теперь же он просто поднял бровь, вопросительно: «Что?»       — Мы уже говорили о курении в гостиной, — она скрестила руки. Он усмехнулся.       — Разве? Не припоминаю, — он выпустил очередное кольцо дыма в её сторону. Она скривилась и просто махнула рукой, разгоняя дым.       — Тогда, может, вы соизволите открыть окно?       — Холодно.       — Я не собираюсь дышать этим, Малфой.       Он фыркнул, но встал и распахнул окно. Ледяной воздух ворвался в комнату, заставив её вздрогнуть и потянуть свитер пониже.       — Спасибо, — бросила она, снова уткнувшись в книгу.       И всё. Ни напряжения, ни злости. Просто... тихое, странное перемирие.       Он потушил сигарету, с силой вдавив окурок в пепельницу. В голове вертелись обрывки их вчерашнего спора об эффективности вербального против невербального заклинаний. Он доказывал, что вербальные — пережиток. Она парировала, цитируя каких-то стариков с деменцией. Они кричали друг на друга, тыкали пальцами в книги, и... это было нормально. Почти приятно.       Он встал, чтобы налить себе виски. Проходя мимо её кресла, заметил, что девушка записала на полях какое-то уравнение с ошибкой.       — Ты неправильно вывела обратную связь, — бросил он через плечо, наливая напиток. — Там должен быть квадратный корень, а не логарифм.       Она вздрогнула, посмотрела на свои записи, потом на него.       — С чего ты взял?       — Потому что иначе энергия рассеивается в геометрической прогрессии после третьего каста. — Один небольшой глоток. — Это основы, Грейнджер. Неужели в Гриффиндоре не учат математике?       Она не огрызнулась. Нахмурилась, перепроверила вычисления. Покраснела.       — Чёрт. Ты прав.       Он кивнул и вернулся к своему креслу. Никакого «спасибо». Никакого «как ты это понял?». Просто... констатация факта. И его это, блять, устраивало.       Он снова закурил, глядя на то, как она яростно исправляет ошибку. И подумал, что этот год, возможно, действительно нужно просто пережить.       Через минут тридцать Живоглот, величественный и явно довольный собой, устроился на коленях у Гермионы, мурлыча так громко, что это напоминало больше вой. Кот принялся методично вылизывать лапу, бросая на Драко время от времени самодовольные взгляды. Драко игнорировал его, уткнувшись в свою книгу, но периферией зрения следил за этим рыжим исчадием ада.       Он терроризировал Малфоя всю последнюю неделю, оставляя в его спальне комки рыжей шерсти. Будто учуяв его мысли, кот снова зашевелился.       Сначала он просто сгрёб лапой пергамент, над которым корпела Гермиона. Та вздохнула, но не стала ругаться, просто поправила лист.       — У него сегодня настроение хулиганить, — заметила она, больше себе, чем Драко. Тот лишь хмыкнул, не отрываясь от чтения.       Живоглот, не получив должной реакции от хозяйки, решил действовать радикальнее. Он спрыгнул с её коленей и грациозно подошёл к креслу Драко. Затем, выгнув спину и громко мурлыкая, начал тереться о его ногу, оставляя на тёмных брюках заметные следы шерсти.       — Убери этого пушистого ублюдка, — прорычал он, не отрывая глаз от кота.       — Он просто проявляет дружелюбие, — ответила девушка, очевидно закатив глаза.       — Он проявляет что-то, но это точно не дружелюбие.       Живоглот, словно поняв, что его миссия ещё не выполнена, запрыгнул на подлокотник кресла. Он устроился там, свернувшись калачиком, и уставился на Драко своими огромными жёлтыми глазами.       Малфой попытался игнорировать его. Сделать вид, что читает. Но ощущение пристального кошачьего взгляда было невыносимым.       — Грейнджер.       — Он ничего тебе не сделает, — она отложила книгу.       И в этот момент Живоглот совершил свой коронный номер. Он потянулся, вытянув когтистую лапу и аккуратно, почти нежно, тронул ею сигарету, которую Драко только что затушил. Окурок покатился по подлокотнику прямо на брюки.       — Так, всё, я ухожу. — Он поднялся на ноги. — Это животное сводит меня с ума.       — Это животное поумнее тебя будет.       Кажется, что-то хрустнуло в его черепе. Что он там говорил о том, что она терпима?       — Я всегда знал, что ты не отличаешься умом, Грейнджер, — его голос прозвучал глухо, заставив её вздрогнуть. — Но чтобы настолько?       — Он просто кот, Малфой! — она встала, её глаза вспыхнули от злости. Такой привычной, въевшейся. Которая так нравилась Драко. Больной идиот. — Может, тебе стоит направить свою злость на что-то более существенное, чем беззащитное животное?       Он сделал шаг вперёд, его взгляд скользнул по её свитеру, который слегка сполз с плеча, обнажая ключицу. Она тоже сделала шаг навстречу, подняв подбородок в немом вызове.       — Ты про себя, грязнокровка? — По крайней мере, я не трачу жизнь на то, чтобы казаться тем, кем не являюсь. В отличие от некоторых.       — О, я именно тот, кем являюсь, — он усмехнулся, оскалившись. — Тем, кого тебе никогда не понять и не достичь. Так же, как твоему рыжему выблюдку.       — Он демонстрирует больше благородства, чем твой род за последние пять столетий! — её грудь вздымалась от ярости. Он резко замолчал. Его лицо исказилось от бешенства. Он снова шагнул вперёд, и теперь они стояли почти вплотную. Он мог чувствовать тепло её кожи, видеть каждую веснушку на её разгневанном лице. А ещё весь его воздух был отравлен её запахом.       — Забери свои слова назад.       — Или что? — она не отступала, их дыхание смешивалось. — Снова попытаешься меня задушить? Или, может, на этот раз воспользуешься палочкой, как настоящий мужественный чистокровный волшебник? Ах да, у тебя же её нет.       Он зарычал, его пальцы сжались в кулаки. Он так близко видел её губы, её шею, обнажённую из-за небрежно спадающей пряди волос…       Чёрт. Почему именно сейчас он думает о том, как её свитер лежит на полу?       — Ты ведь такая правильная, да? Самая благородная? Пока твой поёбок, Хиггс, смотрит, конечно. Он уже присоединился к твоей коллекции? Крам, Уизли, Поттер... кто следующий? Кого ты притащишь в свою постель в этот раз, чтобы почувствовать себя нужной?       Она ахнула, будто он ударил её по лицу. Глаза её наполнились влагой. От ярости и обиды.       — Ты... ты омерзителен!       — Нет, Грейнджер, я просто честен, — он наклонился ближе, его голос понизился до шёпота. Взгляд скользнул по шее, по вырезу свитера, и в его голове пронеслись картины, от которых кровь прилила к паху.       Как она выглядела бы без этой одежды? Как бы она застонала, если бы он прикусил эту нежную кожу на ключице. Что бы она сказала тогда?       Мысли снова налетели на него лавиной. Он ненавидел её. Ненавидел за то, что она стоит здесь, в его пространстве, пахнет мылом и чем-то ещё, что сводило его с ума. Ненавидел за то, что с каждым днём его желание становилось всё извращённее, всё навязчивее. Она, должно быть, вообще не воспринимала его как мужчину, раз позволяла себе ходить так… так обнажённо.       — Нравится выставлять себя напоказ, грязнокровка? — она аж отшатнулась, её глаза расширились от шока. Он явно ебанулся в край, потому что... какого, блять, хуя, Малфой? О чём ты говоришь? Закрой свой рот. Какого тебя это волнует? Это Грейнджер, блять.       — Что?!       — Ты слышала, — он выпрямился, с наслаждением наблюдая, как краска стыда и гнева заливает её лицо. — Или ты настолько наивна, что думаешь, будто твоё… поведение… останется без внимания? Будто я не вижу, как ты косишься на меня, когда думаешь, что я не смотрю?       — Ты… ты больной! — она выдохнула, её голос дрожал. — Ты видишь то, чего нет! Ты…       — Тебе тогда понравилось, да, Грейнджер? Жаждешь повторения? Это объясняет то, почему ты разгуливаешь тут в таком... откровенном виде. Думаешь, если будешь одеваться как шлюха, я не выдержу и наброшусь на тебя? Может, ты просто хочешь, чтобы я...       Он не договорил. Мысль, которую он так яростно подавлял, вырвалась наружу, обжигая их двоих. Он хотел её. Ненавидел, презирал и хотел до одури. Каждый её взгляд, каждое движение, каждый вздох сводили его с ума. И её одежда казалась ему самой изощрённой пыткой — потому что она, чёрт возьми, выглядела в ней потрясающе.       Он видел, как она сглотнула, как её взгляд пополз вниз, к его губам, и тут же резко отвёл глаза. Её собственное дыхание сбилось.       — Заткнись, Малфой, — прошипела она, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — Ты просто... ты просто гад. И ты говоришь гадости, потому что не знаешь, как ещё выразить свою ущербность.       — Моя ущербность? — он рассмеялся. — И это от той, что готова распластаться перед первым встречным только потому, что он посмотрел на тебя не как на кусок мяса?       Он видел, как её глаза наполняются слезами, но это уже не останавливало. Яд лился из него, жгучий и сладкий. Такой приятный.       — Знаешь, что самое забавное? — он пригнулся ещё ближе, стараясь не касаться кожи, потому что точно бы не сдержался. — Ты права. Я хочу тебя. Но не потому что ты особенная. А потому что ты тут. Потому что ты тёплая и ты дышишь. И если бы на твоём месте была даже Пинки-Понка из Пуффендуя, я бы, наверное, хотел и её. Так что не льсти себе, Грейнджер. Ты всего лишь удобная дырка.       Он видел, как слёзы, наконец, покатились по щекам. Видел, как дрогнул её подбородок. Вмиг всё ощущение триумфа рассеялось, исчезло. Драко нахмурился.       Сука тупая, всё настроение испортила.       Она отшатнулась, подняла руку и звонко ударила его по щеке. Звук шлепка оглушительно громко впился в его уши.       Они стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга. И в этот момент он хотел её поцеловать. Опять. Снова вгрызаться в мягкие, податливые губы, вжимать её в своё тело.       — Я ненавижу тебя, — выдохнула прямо в его шею, не отрывая взгляда от его глаз. Знала бы ты, как я ненавижу тебя, Грейнджер.       — Взаимно, — бросил он ей вслед, когда она развернулась и выбежала из гостиной, громко хлопнув дверью.       Драко остался один. Он медленно поднял руку и прикоснулся к распухшей щеке.       Живоглот, притихший во время ссоры, подошёл и начал тереться о его ноги.

☆☆☆

      Прошло два дня. Два дня, чтобы всё вернулось на круги своя. Чтобы эта идиотка заперлась в своей спальне и не вылезала в общую гостиную. Даже утром ванная была абсолютно пустой: ни мерзких напеваний, ни духоты, ни запаха её геля для душа.       Странно было, что теперь его это бесило. Что ему это не нравилось. Грейнджер была слишком затихшей — это раздражало. Всего-то пару слов, всего-то немного правды, а она обиделась так, будто он прожевал и выплюнул её под ноги.       Сука.       Он собирался забить на неё, пошла она к чёрту. Да, Драко не понимал, какого хера его тело отзывалось именно на неё и так сильно, но это вполне можно было объяснить тем, что она просто конченная. Тем, что она первая, как бы прискорбно это ни звучало, кто хотел видеть в нём что-то хорошее. Но у Малфоя не осталось ничего хорошего, и он собирался доказать ей раз и навсегда, что всё закончится подобным, ни больше ни меньше.       Да, он хотел её. Хотел её тело. Просто потому, что грязнокровка — это трофей, верно? Парень был уверен, что она девственница, если, конечно, её не оприходовал Хиггс, но что-то Малфою слабо в это верилось.       Грейнджер наверняка ждёт принца, чтобы раздвинуть свои ножки и показать свою влажную дырку. Да, поимейте меня.       Сука. Грр. Блядь.       Он открыл глаза, нахмурился. Почему это вообще его волнует? Он трахнет её — и это пройдёт. Кончит в неё, и она станет неинтересной, очередной. Просто чтобы доказать ей, что нихера она не лучше. Ничем, блядь.       Похоже, именно эта мысль его удовлетворила, потому как узел в животе развязался.       Секс и ничего более.       Два дня. Сорок восемь часов самоанализа, слёз, злости и горьких выводов. Гермиона перебрала все возможные варианты, прокрутила каждое его слово, каждый взгляд. Да, он был мерзавцем. Грубым, ядовитым, испорченным до мозга костей. Но он был прав в одном — между ними висело это невысказанное напряжение, это животное влечение, которое мешало думать.       Он назвал её «удобной дырой». Эти слова звенели в ушах, повторяясь снова и снова каждую ночь, не давая уснуть. Почему это ранило так сильно? Это же Малфой. Он всегда говорил гадости. Но эта... эта была другой. Она была откровенной. Грязной. И отчасти... правдивой?       Она хотела его. Ненавидела себя за это, но хотела. Его прикосновения в чулане, его грубый поцелуй — это было отвратительно, больно, унизительно. И в то же время... это было самое живое, самое настоящее, что она чувствовала за последние месяцы.       Она много думала. Слишком много. О войне. О потере. О том, как все вокруг пытались собрать осколки своей жизни, в то время как её собственная жизнь, казалось, продолжала крошиться. Она думала о Теренсе — милом, добром, правильном Теренсе, который заслуживал кого-то целого.       Письмо ему далось тяжело. Она писала о сомнениях, о необходимости разобраться в себе, ни словом не упомянув Малфоя. Вежливо, честно разорвала эти ещё не окрепшие связи. Он ответил с пониманием, которое лишь усилило её чувство вины. Она… она была здесь, полная извращённых фантазий о человеке, который презирал её всю жизнь.       Значит, Малфой был прав. Дело было только в физиологии. В неудовлетворённом желании, которое искажало её восприятие. Значит, нужно было это желание устранить. Погасить этот огонь, чтобы наконец увидеть всё ясно.       Если всё, что ему нужно, — это секс, то почему бы не дать ему это? Один раз. Чтобы снять это напряжение, эту идиотскую, унизительную тягу. Чтобы доказать себе, что это ничего не значит. Что она может контролировать это. И тогда, возможно, она сможет наконец выбросить его из головы и двигаться дальше.       Этот вывод дался ей нелегко. Но к вечеру второго дня она ощущала странное, почти болезненное спокойствие. Решение было принято. Она примет его предложение. Просто секс. Без иллюзий. Чтобы вычеркнуть его из головы и двигаться дальше.       Она глубоко вдохнула и вышла из спальни, готовая к тяжёлому, но необходимому разговору.       И застыла на пороге.       Гостиная была погружена в полумрак, освещённая лишь огнём в камине. И в этом алом свете разворачивалась сцена, от которой кровь застыла в жилах.       Драко полулежал на диване. На нём сидела какая-то девушка. Его руки скользили по её бёдрам, её пальцы впивались в его волосы. Они были поглощены друг другом, их движения были резкими, жадными.       Гермиона не могла пошевелиться. Её ноги будто вросли в пол. Она хотела развернуться, уйти, но не могла. Её взгляд приковало к тому, как его пальцы впиваются в чужую кожу, как его губы прижимаются к чужой шее.       И тогда он поднял глаза.       Его взгляд встретился с её через плечо слизеринки. В его серых глазах не было ни удивления, ни смущения. Только холодная, хищная усмешка.       «Смотри», — словно говорил этот взгляд. — «Смотри, вот чего я от тебя хочу».       Он не отрываясь смотрел на Гермиону, пока его руки продолжали исследовать девичье тело. Он наклонился, что-то прошептал девушке на ухо, и та громко рассмеялась.       Потом он развернул её, вжав лицом в спинку кресла. Его движения были грубыми, лишёнными какой-либо нежности. Одна рука удерживала девушку за поясницу, другая расстёгивала брюки.       Гермиона видела, как напряглась его спина, как его пальцы впились в обивку кресла по обе стороны от головы девушки. Она видела его профиль — сжатые челюсти, полуприкрытые глаза, полные не желания, а холодной, демонстративной ярости.       И всё это время он не сводил глаз с Гермионы.       Дыхание перехватило. В горле встал ком. Она чувствовала себя униженной, оскорблённой, выставленной на посмешище. И самым ужасным было то, что сквозь весь этот шок и боль пробивалось что-то ещё — тёмное, постыдное, ревнивое любопытство.       Она видела, как его бёдра двигаются в ритмичных, размеренных толчках. Слышала приглушённые стоны, смешанные с его тяжёлым дыханием.       А он всё не отводил взгляд. Его глаза, тёмные и бездонные в полумраке, держали её в плену, заставляя быть свидетельницей этой жестокости.       Сколько это продолжалось?       Через время его движения стали ещё резче, ещё жёстче. Он издал низкий, хриплый звук, и его тело на мгновение замерло в напряжении.       Потом он отстранился, его плечи опустились. Он провёл рукой по лицу, всё ещё не глядя на девушку под ним.       Только на Гермиону.       Выдержал паузу, давая ей прочувствовать всё это. И затем, медленно, намеренно, его губы растянулись в самой жестокой, самой победоносной ухмылке, которую она когда-либо видела.       «Удобная дырка».       Гермиона отшатнулась, как будто её ударили. Воздух со свистом вырвался из лёгких. Слеза, жгучая и предательская, скатилась по её щеке.       И только тогда она смогла пошевелиться. Она развернулась и побежала. Бежала, не видя ничего перед собой, слыша за спиной лишь тихий, презрительный смех Драко.       Дверь её спальни захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, содрогнулись стены всей башни. Она прислонилась к ней спиной, скатываясь на пол, и тихие, беззвучные рыдания наконец вырвались наружу.       Она не была готова к подобному. Она ненавидела его. Ненавидела.       Дверь захлопнулась с оглушительным эхом, и в гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, сбившимся дыханием слизеринки, всё ещё прижатой к креслу.       — Вау, Малфой, — она обернулась к нему с расплывшейся, глуповатой ухмылкой. — Это было...       — Вон, — его голос прозвучал хрипло, без эмоций. — Что? — она попыталась прикоснуться к нему, но он резко отстранился.       — Я сказал, съебись.       Она что-то пробормотала про «ненормального», поспешно поправила одежду и почти выбежала из гостиной, бросив на него последний испуганный взгляд.       Драко остался один. Он стоял, опираясь руками о спинку кресла, чувствуя, как дрожь медленно отступает, сменяясь ледяной, всепоглощающей пустотой.       Малфой сделал это. Он добился своего. Он заставил её увидеть, кем был на самом деле. Унизил её. Сломал. Он видел слёзы на её щеках, видел, как рухнула её напускная уверенность.       Он должен был чувствовать триумф. Ликование. Удовлетворение.       Но вместо этого в груди была лишь тяжёлая, холодная глыба. Парень прошёл в ванную, резко включил воду. Ледяные струи обрушились на него, смывая пот, чужие запахи, следы прикосновений. Он втирал гель в кожу так яростно, что она покраснела.       И за закрытыми глазами он видел не расплывчатое лицо слизеринки.       Он видел её.       Грейнджер. С её широкими, полными слёз глазами. И в самый пик этого жестокого спектакля, в тот момент, когда он входил в другую, его разум предательски подменивал образы.       Ему казалось, что под ним извивается она. Что это её кудри растрепались по тёмной обивке кресла. Что это её голос срывается на прерывистый стон. И от этой мысли, от этой одной лишь, безумной, постыдной мысли, волна удовольствия накатила с такой силой, что он едва удержался, чтобы не кончить прямо там, на месте.       Он с силой ткнулся лбом в прохладную кафельную стену, пытаясь вышибить из головы эти картинки. Но они не уходили. Они жгли его, смешиваясь с чувством горького, ядовитого стыда.       Он добился своего? Да. Он доказал ей, что она ничего не значит? Безусловно. Но какой ценой?       Выключил воду и вышел, чувствуя себя опустошённым. Отражение в зеркале было бледным, с тёмными кругами под глазами. Взгляд пустой. Оделся. Потом вернулся в гостиную, где всё ещё витал запах угля и лёгкий, сладковатый аромат духов Грейнджер.       Он подошёл к креслу, на котором только что всё произошло, и с силой швырнул его на пол. Дерево треснуло с удовлетворяющим звуком.       Но это не помогло.       Тупая сука, Грейнджер.

☆☆☆

      Десять дней. Двести сорок часов. Четырнадцать тысяч четыреста минут без того, что раньше было воздухом, водой, смыслом.       Блейз сидел на подоконнике в своей комнате, уставившись на заснеженный сад. Его пальцы перебирали край занавески — привычный, навязчивый жест, заменивший собой другие, более разрушительные ритуалы.       Он чувствовал себя... пустым. Как будто из него вынули все внутренности и набили ватой. Мир потерял краски, звуки стали приглушёнными, еда — безвкусной. Даже боль, острая и всепоглощающая в первые дни, теперь притупилась, сменившись тягучей, изматывающей апатией.       Его мозг работал странно. Мысли текли медленно, вязко, как патока. Иногда он ловил себя на том, что минутами просто смотрит в одну точку, не думая ни о чём. А потом воспоминания накатывали внезапно и яростно: искривлённое от страха лицо Драко, слёзы Джинни.       Он сжимал кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Стыд. Жгучий, едкий стыд за то, кем он был. За то, что сделал. За слабость, которая чуть не уничтожила его и тех, кому он небезразличен.       Теперь он был тенью себя прежнего. Роскошная одежда висела на нём мешком, подчёркивая резко проступившие ключицы и впалый живот. Руки, всегда такие уверенные, теперь постоянно слегка тряслись. Он мог часами сидеть, уставившись в одну точку, и вдруг резко вздрогнуть от малейшего звука. Сон был прерывистым, наполненным кошмарами, от которых он просыпался в холодном поту. Ел мало, через силу, и Пэнси иногда приходилось применять силу.       В голове был разгром. Мысли путались, набегали волнами — то острыми и ясными, до болезненности, то мутными и вязкими, как болотная тина. Он ловил себя на том, что по десять раз перепроверяет, заперта ли дверь, или бесконечно теребит край рукава, пока ткань не начинала расползаться.       Пэнси была его якорем. Она не лезла с расспросами, не пыталась тормошить его без повода. Она просто была. Сидела с ним в тишине, читала книгу, пока он смотрел в стену. Готовила ему еду и молча ставила тарелку перед ним. Иногда она ловила его взгляд и просто кивала.       Блейз старался писать Драко каждый день, а когда не писал, это делала подруга. Впервые мулат радовался тому, что Малфой никогда не отвечает на письма. Становилось легче просто писать, просто рассказывать и не ждать ничего в ответ. Нет, друг точно волновался, Забини это прекрасно понимал. Так же чётко понимал, что его ждёт ещё больший ад, как только он вернётся в школу. Но знать, что у него есть Драко, было чем-то... утешающим.       А вот Поттер стал неожиданностью. Вёл себя с Блейзом с осторожной, немного неловкой прямотой.       — Сыграем в шахматы? — предлагал, когда видел, что мулат начинает уходить в себя. И они играли. Молча, часами. И в этой тишине, в этом сосредоточении на фигурах Блейз находил передышку. Гарри не пытался его жалеть. И за это Забини был ему благодарен.       Его поведение тоже изменилось: он притих, казался отстранённым. Не шутил, не ухмылялся, не строил из себя того беззаботного повесу. Стал наблюдателем.       Искушение было постоянным, навязчивым, звучащим в такт биению сердца. Он ловил себя на том, что пальцы сами ищут в карманах несуществующие свёртки, что взгляд автоматически выискивает укромные уголки, где можно спрятаться. Появлялась отравляющая злоба.       Иногда, по ночам, его накрывало. Паника, желание, ужасающая скука трезвости. Тогда он вставал и шёл бродить по пустынным коридорам.       Останавливался перед портретом матери, который почему-то никак не мог убрать, и смотрел на её улыбку, чувствуя, как что-то острое и тяжёлое ворочается в груди.       Тишина стала невыносимой. В ней начинали звучать голоса — не настоящие, а те, что жили в его голове. Голос матери, требовательный и презрительный. Шёпот дозы, зовущий и манящий. Собственный внутренний голос, вторящий ему о том, что он слабак, что он не справится, что проще сдаться.       Но сквозь этот хаос пробивались и другие ощущения. Чистота. Острая, почти болезненная чистота каждого вдоха. Он заново учился чувствовать — холод стекла под пальцами, вкус мятного чая, который Пэнси заставляла его пить, чтобы унять тошноту, шум на первом этаже.       Сделал глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Это было больно. Но это боль жизни. А не медленного, химического самоубийства.       Его сон прервал резкий шум, несколько голосов, которые отдавались эхом по поместью. Блейз с трудом разлепил веки, всё ещё чувствуя головокружение. Его тошнило, но это чувство стало таким привычным за эти несколько дней, что он просто медленно поднялся на ноги и вышел.       Холодный утренний воздух неприятно обдал конечности. Мулат уже успел пожалеть о том, что не надел халат. Он медленно вышел на галерею, выходившую в холл, и пригляделся к источнику шума.       Сердце Блейза забилось с такой отчаянной силой, что на миг парень застыл, разглядывая два рыжих пятна возле камина.       Словно уловив его присутствие, Джинни вскинула голову и встретилась с ним взглядом. Он сделал глубокий вдох, пытаясь загнать обратно подступившую панику, и начал спускаться.       Затем его заметил старший Уизли.       — Забини, — кивнул Рон, явно не зная, куда деть руки. — Как... дела? Блейз лишь пожал плечами, спускаясь в холл. Он чувствовал себя голым, выставленным на показ. Каждый нерв был оголён, и присутствие этих двоих, этого живого напоминания о нормальном мире, било по ним, как током.       — Гарри здесь?       — В библиотеке, наверное, — парень махнул рукой в сторону коридора, чувствуя, как его начинает трясти от напряжения. Он хотел, чтобы они ушли. Сейчас же.       Но Джинни не уходила. Она смотрела на него как всегда, с вызовом, вцепилась в его лицо, взглядом скользила по впалым щекам, по исхудавшему телу и тремору рук, который невозможно было контролировать.       — Я хочу поговорить с тобой, — сказала она твёрдо. — Наедине.       Рон заёрзал.       — Джинни, может, не стоит...       — Рон, иди найди Гарри, — она не отвела взгляда от Блейза. — Я тебя догоню.       Рон, помявшись, послушно поплёлся в указанном направлении, оставив их одних в просторном, холодном холле.       Тишина повисла между ними, тяжёлая и колючая. И всегда ли его сердце умело так бешено биться? Чего же оно не работало все эти дни?       — Ну? Говори, Уизли, у меня не так много сил, чтобы долго тут находиться.       Он приготовился к упрёкам, к крику, к слезам. Ко всему, что он заслужил. Но вместо этого её взгляд смягчился. Нет, пожалуйста, не жалей меня, Джинни. Только не ты. Ты должна возненавидеть.       — Ты выглядишь ужасно, — сказала она наконец, вызывая тем самым его усмешку.       — Спасибо. Ты всегда знала, как поднять настроение.       — Это не шутка, Блейз, — её голос дрогнул. — Что... что с тобой происходит? Почему Пэнси и Гарри тут дежурят? Почему ты...       — А на что это похоже? — он не хотел говорить ей это. Не хотел выливать на неё свою злость, которая хер пойми откуда взялась.       Он был пустым всё это время и вот снова наполняется чувствами, тупыми и совсем ему ненужными.       — Как ты думаешь, почему я так выгляжу? Почему со мной нянчатся столько времени? Что, твой братец тебе не сказал, что Блейз Забини наркоман? — похоже, он кричал, потому что как ещё объяснить то, как с каждым словом в ужасе расширялись её глаза. — Я херов неудачник, если ты об этом спрашиваешь.       Он видел, как слова достигают цели, как кровь отхлынула от её лица, оставив кожу мертвецки бледной. И на фоне этого её волосы выглядели ещё ярче.       Словно кричали ему: «Отодвинься, не шевелись». Джинни не будет его греть, она огонь, а не печка, блять. Он раздует это пламя и сгорит в нём, если позволит себе остаться.       — Значит... в тот день...       Он сглотнул.       — Это была ломка, Джинни. Я пытался бросить, но не вышло, понимаешь? Да, я лгал. И использовал тебя. И всё то дерьмо, что я говорил... Я — говно. Просто прими это. А теперь уходи.       Она поджала губы, часто заморгала. Только не слёзы, он не выдержит её слёз. Он вообще больше ничего не выдержит.       — Ты не можешь меня выгнать! — её голос сорвался. — Всё это время я думала, что со мной что-то не так! Что я сделала что-то не то, сказала не так... А ты... ты просто...       — Ты думаешь, я хотел, чтобы ты это увидела? Чтобы ты видела, как меня трясёт, как я блюю, как я превращаюсь в это... в это? Ты думаешь, мне нравится быть жалким?       — Тогда почему?! Почему ты просто не остановился? Почему не попросил о помощи?       — ПОТОМУ ЧТО Я НЕ МОГ! — его крик эхом разнёсся по холлу, заставляя её вздрогнуть. — Потому что это сильнее меня! Потому что это единственное, что заставляет меня чувствовать себя... живым! Или, по крайней мере, так, чтобы не чувствовать ничего!       Она покачала головой, отступила на крошечный шаг. Мир посыпался стеклянной крошкой под босые ноги.       — Нет, ты мог. Просто ты грёбаный эгоист, и тебе плевать на тех, кто о тебе волнуется.       — Ты права.       Почему никто не может неожиданно появиться в прихожей и кинуть в него Авадой? Почему нельзя просто умереть на месте, прежде чем услышить её ответ.       Почему?       Тёплая ладонь накрыла его щёку, прежде чем он это осознал. Прежде чем Блейз оттолкнул её снова, Джинни потянулась к его губам. И через этот поцелуй она вдохнула жизнь. Вот так, одним лишь касанием, одним движением потушила его решимость и оживила снова.       Кажется, он плакал. Впервые за столько лет он и вправду плакал. Прижимался к её телу, опирался на неё, позволяя себя нести. Всего на миг, когда он открыл глаза, он встретился с ней взглядом. Ясные, карие, любимые.       Причина, по которой Забини в неё влюбился, была в том, что девушка никогда не сдавалась без боя. И в этот раз он проиграл.

☆☆☆

      — Ты опоздал. — Не улыбается. Молчит. — Ты сделал то, о чём я тебя просил?       Протягивает мешок.       — Ты хорошо потрудился. — Снова молчит. Не любит разговаривать. Слова мешают действовать. — Уверен, что это достаточно безопасное место?       — Да. — Слова выходят шипящим "тса", и он отступает на шаг. Глаза пробегаются по комнате, оценивая её состояние. Хорошо, это хорошее место.       — Помнишь, что нужно сделать дальше? — Кивает, облизывает пересохшие губы. Фигура делает шаг вперёд. — Ты должен, иначе она пострадает, пострадаем мы все. Понимаешь?       Очередное "тса", и он отступает дальше, в темноту, растворяясь в ней.       Нравится ночь, потому что ему она тоже нравится. Он много об этом думает. Ещё он думает о М., и поэтому нужно проведать её.       Привет, М.       Вот чего он не говорит, следя за ней из-за деревьев. Она плавно опускается на стул и берёт в руки чашку. Делает глоток, морщится. Хочется улыбаться, потому что он бы тоже улыбался.       Как твои дела?       Она резко поворачивает голову, и кажется, будто она их заметила, но он знает, что нет. М. сейчас озабочена другими мыслями. Он часто навещает её в последние дни. Стоит подолгу, наблюдая за тем, что она делает, а потом возвращается к своим обязанностям.       Где-то в глубине слышит его голос, который часто повторяет: «Что ты делаешь? Зачем?»       Но это не имеет значения. Если он не готов сделать это, то придётся сделать всё за двоих. Как всегда. Он не жалуется. Ему всё равно, пока они в безопасности.       Они называют его Змеем, и ему нравится это имя. М. любит Змея так же, как любит его. Поэтому Змей делает это. Потому что другой не может, никогда не мог. Он был слаб.       Они заточили его, и он бы назвал это предательством, если бы знал, что это слово значит. Но, к сожалению, Змей не понимает очень многого.       М. пыталась его учить, но она всегда ждала, когда вернётся он. Но Змей на неё не злится. Змей испытывает привязанность к М. и О. Поэтому они вернули его, он знает. Улыбается. Скоро они вернутся домой.

☆☆☆

      Она кричала. Это первое и самое важное, что дошло до его слуха. Он рванул с кровати и, не теряя времени, поспешил к двери в женскую спальню.       Крик Грейнджер отразился от глухих стен и больше напоминал вой. То подскакивал, то снова затихал. Драко стукнул по двери несколько раз, позвал её по имени, но она не отзывалась.       Гермиона бежала. Её ноги увязали в чём-то липком и тёмном, хотя под ногами был сухой асфальт. За спиной — тяжёлое, прерывистое дыхание. И шаги. Громкие, мерные, неумолимо приближающиеся. Она знала, кто это. Знание жило в ней на уровне животного инстинкта, холодным комком в животе.       Тот, от кого нельзя убежать.       Повернуть голову — значит увидеть. Увидеть — значит обречь себя. Она мчалась вперёд, сердце колотилось так, что вот-вот разорвёт рёбра.       Вынырнула из темноты прямо в белоснежную улицу. Вскинула голову, и тут же на поверхность всплыла Нора. Наконец она будет в безопасности.       Тёплый свет в окнах, обещание спасения. Она влетела в дверь, захлёбываясь слезами облегчения.       И облегчение умерло, не успев родиться.       Миссис Уизли застыла у плиты, её обычно доброе лицо было искажено холодным разочарованием. Мистер Уизли смотрел на неё поверх очков с непривычной суровостью. Билл и Чарли стояли рядом, их позы были закрытыми, враждебными.       Фред стоял, прислонившись к косяку, с той самой ухмылкой, что всегда заставляла её сердце сжиматься.       — Ну что, Грейнджер, — его голос прозвучал громко, эхом разнёсся по внезапно огромной кухне. — Нашла, кого искала? Нашла себе компанию получше?       — Я... я не... — её собственный голос сорвался на жалкий шёпот.       — О, да брось, — из темноты вышел Сириус. Его лицо, всегда такое живое и озорное, теперь было маской презрения. — Мы же видели. Видели, как ты смотришь на него. Как ты хочешь его. Грязнокровка, которая мечтает о чистой крови. Забавно.       — Нет! — вырвалось у неё, но это прозвучало слабо, беспомощно. И тогда появился Люпин. Его взгляд был самым болезненным — полным не гнева, а глубокой, неизбывной печали.       — Мы верили тебе, Гермиона, — сказал он тихо, и каждое его слово падало ей на плечи тяжёлым грузом. — Мы умерли за это, а ты предала нас.       — Я никого не предавала! — закричала она, и её голос сорвался в истеричный визг. Слёзы текли по лицу, но она даже не чувствовала их. — Я просто... я...       — Ты просто захотела потрахаться с врагом, — грубо оборвал её Фред. Он сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отпрянула. — Ты просто решила, что его боль важнее нашей.       Она метнула взгляд на Рона, ища в нём поддержки, но он отвернулся, его уши горели ярко-красным.       — Рон, пожалуйста...       — Отстань, Гермиона, — пробурчал он, не глядя на неё. — Ты сама всё испортила.       — Ты привела его к нашему дому!       Она дрожала, качала головой, слёзы беспомощно хлестали по щекам. Последней надеждой становился Гарри, который появился в проёме. Его лицо наполовину скрывала тень. Она тянула к нему руку, ещё немного — и схватила бы парня за рукав, но он отшатнулся, отступил.       — Гарри, — она протянула к нему руку, последнюю надежду. — Прошу. Ты же веришь мне? Ты же знаешь...       Он медленно поднял на неё глаза. И в них было столько злобы, что ей показалось — её сейчас стошнит.       — Я думал, я знал тебя, Гермиона! Ты врала нам!       — Нет, Гарри... послушай...       — Уходи.       — Прошу, он идёт за мной, пожалуйста...       — Я сказал: УБИРАЙСЯ! — его крик заставил стены пошатнуться. То, что преследовало её, уже стояло за стеной, дышало ей в затылок, и она инстинктивно отступила к двери. Фред не переставал ухмыляться, а злость Гарри грузом ложилась на плечи.       Драко высадил дверь одним точным ударом плеча. Дерево треснуло, щепки полетели в стороны. Он не думал, действовал на чистом адреналине, подогретом её диким, животным воплем.       Гермиона сидела на кровати, зажав голову руками. Всё её тело сотрясала мелкая, беспомощная дрожь. Она больше не кричала, а издавала тихие, прерывистые всхлипы, словно задыхаясь. Глаза были широко раскрыты, полные неотступного ужаса, но смотрели в пустоту, куда-то сквозь него.       Он сделал шаг вперёд и тут же ощутил, как несколько магических пут окутали ноги, останавливая.       — Не подходи... — заклинание, сковывающее его ноги, было сильным, отчаянным — продуктом чистого инстинкта самосохранения. Но оно было беспорядочным, не сфокусированным. Слишком много паники, слишком мало контроля. Он мог бы разорвать его одним резким движением. Но не стал.       — Уйди, просто уходи.       — Грейнджер, — его голос прозвучал глухо, едва доходя до воспалённого сознания, которое металось в полубреду. — Ты в Хогвартсе, в безопасности.       Она судорожно мотала головой, и тиски становились крепче.       — Они не настоящие, этого нет. — его не было в комнате! Это бред, этого не может быть и никогда не будет. Она одна, совсем одна, никому не нужна, никто не...       Её занесло куда-то в сторону, пол расплылся под ногами, и она рухнула в бесконечную пустоту. Мир перевернулся, смёл её по касательной и выплюнул.       Вместо холодного камня спальни под ногами была мягкая, тёплая трава. Вместо густого мрака — ласковое солнце, пробивающееся сквозь листву огромной яблони. Воздух пах мёдом, землёй и чем-то незнакомым, сладким.       Гермиона медленно поднялась, оглядываясь. Тревога, что сжимала горло, куда-то ушла. Мысли, обычно неистово скачущие, затихли, убаюканные тихим шелестом листьев и журчанием невидимой речки.       Она сделала шаг, и трава мягко обняла босые ноги. К ней подбежала пушистая белка, уставилась чёрными бусинками-глазами и, чирикнув, умчалась прочь. В воздухе проплыл, переливаясь крыльями, огромный синий мотылёк. Где-то вдали паслось стадо оленей, полностью игнорируя её присутствие.       Она шла к реке, и каждое движение дарило ей новое открытие: цветок невиданной формы, птичье гнездо с бирюзовыми яйцами, старый, покрытый мхом камень, излучающий тепло.       На плоском камне у воды лежала змея — существо цвета слоновой кости и жемчуга, чешуя которой переливалась перламутром.       Змея не шевелилась, лишь следила за ней неподвижным, безразличным взглядом. Гермиона медленно присела на корточки на почтительном расстоянии. Она не чувствовала страха. Только любопытство.       — Привет.       Змея чуть повернула голову, но не издала ни звука. Казалось, она просто терпит её присутствие, как терпят надоедливую муху.       — Ты здесь живёшь? — не унималась девушка, понимая всю абсурдность вопроса в этом сюрреалистичном месте.       С шипением рептилия прикрыла глаза и вернулась к созерцанию воды, намекая на окончание диалога. Гермиона замолкла, не решаясь продолжить. Было так спокойно, что всё остальное меркло на этом фоне.       Что это за место?       Она ощутила такую сильную усталость, что просто легла на траву, свернувшись калачиком.       Её разбудил резкий запах спирта. Гермиона медленно открыла глаза. Белоснежные стены, гул голосов. Похоже, она в больничном крыле.       — Мерлин, проснулась, — Гарри аккуратно взял её за руку. — Как ты себя чувствуешь?       Снова в голову ворвались воспоминания о прошлом сне, о том, как друг отвернулся от неё, и ей стало стыдно за это, за то, что она могла так решить.       Просто за что угодно! Гарри никогда так не поступит с ней. Никогда.       — Герм, ты как? — встревоженный голос Рона, голова которого показалась из-за ширмы. Она попыталась улыбнуться, но чувствовала ужасную слабость.       — Мы вернулись утром, пошли тебя искать. Малфой сказал, что ты тут, потеряла сознание. — она поджала губы.       — И больше ничего? — Поттер покачал головой.       — Раз она проснулась, я принесу нам всем что-нибудь поесть. Думал, от стресса коньки откину. — Уизли тут же исчез. Подушечками пальцев Гарри приглаживал её костяшки и явно винил себя за то, что оставил её одну.       — Ты не виноват, — только и смогла вымолвить девушка. Шатен вздрогнул, качнул головой.       — Виноват, Мион. Я был так занят попыткой забыть про всё это, что совсем не интересовался тобой. Помфри сказала, что ты, похоже, перестала пить лекарства.       — Я... просто, так много всего произошло. — говорить было трудно, выходило с запинками, но друг её не торопил. — Иногда мне кажется, что всё, что я делаю, неправильно.       Гарри слабо улыбнулся, подбадривая, и это придавало уверенности. Она откашлялась. Стоило рассказать ему раньше, может, стало бы легче?       — Приступы паники то учащаются, то, наоборот, не появляются неделями. Может, мы зря вернулись? Не знаю, просто всё как-то слишком быстро и по-другому.       — Я понимаю. — Он стиснул её пальцы. — Кажется, будто все живут дальше, а ты никуда не можешь сдвинуться. Ты злишься сначала на них за то, что они идут дальше, а потом на себя — за то, что не можешь. Словно это никуда не исчезнет, будет болеть всегда. — он прикрыл глаза. — Иногда я снова там, пропадаю на часы и сутки, сражаюсь, и каждый раз умираю. И вы все умираете. А потом я чувствую всепоглощающую злость, когда просыпаюсь, и она льётся из меня. Мне становится страшно... а если я причиню вам боль? — парень вздохнул. — Прости, это ты должна рассказать, что с тобой, а тут снова я.       — Нет, Гарри, я чувствую всё то же самое. — она приподнялась на локти. — Мне чаще снятся кошмары. Снится, будто я вас подвела и вы все... все отвернулись от меня.       Последнее его шокировало. Парень выпрямился, напрягся, и брови его сошлись к переносице.       — Знаю, что это глупо. Просто всё так реально...       — Этого никогда не будет, Миона, — он подался вперёд, заключив подругу в объятия. Тепло, окутавшее её, на миг вытеснило всё остальное. — Я никогда тебя не оставлю. Хочешь, мы уедем? Я, ты и Рон, как раньше — сядем на поезд и поедем, куда глаза глядят?       Она усмехнулась, но это было больше похоже на всхлип. Слёзы покатились по щекам.       — Вам с Роном лишь бы не сдавать экзамены. — он тоже прыснул, сильнее прижимая подругу к себе.       Она хотела сказать ещё много чего, но в этот момент ширма отодвинулась, и прямо возле кровати возник Малфой.       Гарри разжал объятия и аккуратно уложил подругу обратно на кровать.       — Чего тебе, Малфой? — Драко даже не обратил внимания на Гарри, просто смотрел на Гермиону, исследовал её лицо взглядом. Безразличие, отстранённость, холод. — Ты хочешь сказать что-то?       — Интересно. — с этими словами блондин покинул их пространство и исчез за дверью.       — Я с ним поговорю, — но она перехватила его за ладонь.       — Гарри, не надо. Лучше расскажи про то как провёл каникулы.