На грани

Всё шло по кругу, пока однажды вечером что-то не изменилось. Снейп услышал шаги на лестнице — медленные, осторожные, будто Гермиона решила перекусить. Но звук был… крадущимся. Слишком выверенным. Не так ходят за бутербродом или чаем. Старый шпион внутри него насторожился. Девушка обошла скрипучую третью ступеньку. Хозяин дома знал это молчание. Она не направлялась ни в гостиную, ни на кухню. В библиотеку? В лабораторию? В памяти всплыло: днём, когда он искал в библиотеке «Манускрипты забытой алхимии: теории и практика», взгляд зацепился за пыльную бутылку виски на задней полке. Тогда мужчина не придал значения, но помнил, как, вернувшись к столу с книгой, заметил — Гермиона слишком долго смотрит в сторону той стены. Снейп сорвался с места, почти не раздумывая. Если она выпьет — весь курс насмарку. Придётся начинать всё заново. Хуже того — Грейнджер больше не позволит ему вмешиваться. А он должен. Обязан. Северус знал, что найдёт её в библиотеке. Гермиона обернулась на его шаги — и рванула к шкафу. — Не смей! — рявкнул он. Девушка зацепилась за ковёр, упала, и в следующее мгновение он споткнулся о её ногу и, теряя равновесие, навалился сверху. Тело под ним брыкалось, извивалось, она лупила его кулаками, пытаясь вырваться. — Отстаньте! — голос у неё был сорван, глаза блестели, как у загнанного зверя. — Ты ни хрена не понимаешь, — процедил он, сжимая её запястья. — Понимаю, что вы — тиран! — выплюнула она. — Вам нужно всё контролировать! Бешенная ведьма билась так, будто речь шла не о бутылке. В каждом движении чувствовалась злость, накопившаяся не за один день. Что-то слишком личное, слишком старое, вырывалось наружу вместе с яростным дыханием. Её сопротивление постепенно слабело. Грудь тяжело вздымалась, дыхание сбилось. Снейп ощутил, как тепло её тела пробивается сквозь слои одежды. Запах волос — не парфюм, не зелья, а что-то тёплое, домашнее, странно живое — коснулся памяти, пробудив то, что он давно приучил себя не замечать. Северус замер. И сразу же, по отточенной годами привычке, сознание пошло по знакомому кругу самобичевания: Стоп. Хватит. Не смей. Это Грейнджер. Та самая Невыносимая Всезнайка, которую ты едва терпел семь лет. Твоя ученица — бывшая, но это ничего не меняет. А ты прижался к ней, как… Да плевать, кто она. Даже если бы перед тобой стояла не Грейнджер — всё равно. Ни одна женщина не будет с тобой добровольно. Ты не герой, не рыцарь. Ты — тот, кого терпят из нужды. Слишком много грязи, слишком много крови на руках, слишком много яда в каждой фразе. Ты сам себе противен — так с чего взял, что кто-то ещё решит остаться рядом? Он стиснул зубы. Внутри поднялась злость — на неё, на себя, на этот миг, в котором опасно легко потерять контроль. Это не желание, Северус. Это рецидив. Мозг вспомнил, что ты когда-то был мужчиной, и решил, что можно сорваться. Нельзя. Ты слишком стар для этой глупости. Слишком изломан, чтобы всё это закончилось чем-то, кроме нового облома. У тебя нет права хотеть. Она — не твоя. И не будет. Никогда. Снейп резко отшатнулся, поднялся, не позволяя мыслям зайти дальше. — Всё. Вставай, Грейнджер. На сегодня достаточно, — холодно бросил он, повернувшись к книжному шкафу. Пальцы раздвинули книги на дальней полке. Между томами по зельеварению и древними сборниками рецептов стояла та самая бутылка.

***

Кухня встретила Снейпа тишиной и запахом чистящих средств. Щелчок пробки. Плеск в раковину — густой, тяжёлый. Потом звон — стекло ударилось о металл и ушло в мусорное ведро. Он напомнил себе: это временно. Просто обязанность. Через несколько недель она уйдёт, и всё закончится. Вспышка, некстати нахлынувшая жажда, когда её тело прижалось к нему, не должна повториться. Никогда.

***

Мужчина вернулся, вытирая руки полотенцем. Не смотрел на неё, но в каждом движении чувствовалось нарастающее, тяжёлое раздражение. Гермиона уже поднялась с ковра и села на диван, обхватив себя за плечи. Он ждал испуга. Вместо этого — тихое, почти равнодушное выжидание, как перед приговором. Северус остановился посреди комнаты, медленно обернулся. Глаза налились кровью. Это был не просто гнев — это была ярость, собранная в одну тонкую, режущую линию, как лезвие. Он не закричал — он выплюнул слова, будто каждое резало его изнутри: — Какого дракла, Грейнджер?! Не терпится умереть? Так иди. Вон дверь. Шагни через порог — и Непреложный Обет убьёт тебя в ту же секунду. В ту же, мать твою, секунду! Она выдержала паузу. — Думаете, я не пыталась? Я даже дверь открывала. Он вглядывался в её лицо, цепляясь за любую возможность услышать в её словах преувеличение. Шутку. Но там не было ни капли притворства — только усталость. — И что же тебя остановило? — спросил Снейп глухо. — Вы сможете пережить ещё одну мёртвую женщину у себя на руках, профессор? — тихо, но отчётливо произнесла Гермиона, глядя ему в глаза. Снейп ощутил, как её слова впились в него, будто холодный шип пробил насквозь. В груди что-то дёрнулось, воздух на миг сжался — как тогда, в Годриковой впадине, когда держал на руках мёртвую Лили. И вдруг он понял, где видел этот взгляд раньше. В зеркале. Двадцать лет назад. Когда не стало Лили. И теперь — у Грейнджер. Вечной раздражающей занозы, невыносимой всезнайки, что когда-то не умолкала, засыпала его вопросами и бесила своей уверенностью. Но сейчас перед ним была не она. Перед ним — тень. Оболочка, пустая до прозрачности. В этой тишине не нужно было быть ни пророком, ни провидцем, чтобы увидеть трещину. Глубокую, беззвучную, такую, что большинство её бы и не заметило. Но он узнал. Сразу. Потому что сам когда-то носил такую же. Только он смог выстроить каменную стену — глухую, неприступную, об которую годами ломались студенты, коллеги, Орден… никто не проходил. Никто — кроме одного. Дамблдора. Того, кто входил в его душу без стука, чувствовал себя там хозяином. Как же я его ненавидел… и слушался. Потому что кто-то должен был дать цель. Поставить задачу. Сказать, зачем я ещё жив. Я предал. Обрёк. Убил. И получил всё, чего заслуживал: холод, презрение, одиночество и память, жгущую сильнее Метки. Но Грейнджер… она ни в чём не виновата, она просто спасала. Всех. Всегда. До последнего. Пока от неё самой не осталось — ничего. В какой-то момент бывший шпион почти решился — позволить себе Легилименцию. Рефлекс, выработанный годами, подсказывал: взгляни внутрь, разрежь тьму, найди начало боли. Но не сделал этого. Слишком много алкоголя. Слишком много боли. Её разум держался на нитке — тонкой, как старая ткань, пропитанная страхом и солью слёз. Одно неверное движение, и она исчезнет окончательно. — Иногда мне кажется, что я давно уже мертва, — сказала она ровно, не отводя взгляда. — Просто этого никто не заметил. Он резко подошел к ней, стряхивая с себя оцепенение. Голос стал колким, но под ним звенела сталь: — А где же Поттер? Твой доблестный друг, брат, соратник? — Он пытался, — её голос был спокойным. — Первое время присылал Патронуса. Искал. Я отвечала, что всё хорошо. Что мне просто нужно время. Я не хотела его втягивать. У него своя жизнь. Стажировка, Джинни, свадьба на носу… Он заслуживает покой. А не мои проблемы… — Значит, убедила его, что помощь не нужна. Отлично, — резко бросил Снейп. — Потрясающая стратегия самоуничтожения. — Может, я просто поняла, что не нужна ему. Не так, как раньше, — тихо сказала она. — Я никому не нужна, я просто привычка. Удобная функция. Голова. Решатель задач. А теперь задач нет. И я… лишняя. — А родители? — спросил Снейп после паузы. Гермиона замолчала. Пальцы сжались на обивке дивана. Потом едва слышно: — Обливиэйт. Перед тем как уйти с Гарри за крестражами. Я стёрла себя из их памяти. На всякий случай. Боялась, что их найдут, будут пытать, использовать против меня. Я не хотела, чтобы они страдали. Северус прикрыл глаза. Обливиэйт. Добровольный разрыв с теми, кто был ближе всех ради их спасения. — А как же Рональд Уизли, твой жених, клявшийся в вечной любви? — язвительно бросил он. Она вздрогнула, но ответила ровно: — Видимо, вечно любить умеете только вы, профессор. Эти слова прозвучали тише шороха, но он услышал. И мир на мгновение замер. Снейп выпрямился. Словно натянул на себя обратно чёрную мантию — непроницаемую, холодную, безопасную. — Я не друг тебе, — произнёс глухо, сделав шаг к двери. — Это правда. Но и не враг. Пауза. Он обернулся через плечо: — Я был там. В месте, где умираешь каждый день, но всё равно встаёшь. Иногда тишина — это не покой. Это яд. Она подняла на него глаза — тусклые, но цепкие: — А разве яд не лучше, чем быть никем? Он застыл. Почти не дышал. — Не все умирают в Визжащей хижине, профессор. Тишина натянулась между ними, как струна. Без ярости. Без обвинений. Только усталость. И неловкое, хрупкое узнавание боли. Он не ответил. Лишь едва заметно кивнул и вышел. Оставив за собой ту самую тишину, в которой нет ни покоя, ни конца...