Покоя нет ни в смену, ни на выходных

Стук в дверь за полчаса до планёрки заставляет Артёма отвлечься от подготовки рабочего места, мягко улыбнуться и, обернувшись, впустить незваную гостью: -Заходи уже, Ольга Вадимовна, и не мучай дверную ручку. -Ты у нас теперь экстрасенсом заделался, да? – усмехается Дунаева, уже успев примоститься за столом для экспертиз. -В мой морг привыкли стучаться только два человека. А так как у Ломова сегодня выходной – вариантов, согласись, больше не остаётся. -Ехидна ты, - шутливо упрекает его девушка, но тут же, будто о чём-то вспомнив, виновато опускает глаза, - А вот я – ужасная подруга. -С чего такое самобичевание? -Это не самобичевание, это правда, - вздыхает Ольга, принявшись непонятно зачем сосредоточенно копаться в собственной сумке, - Вы все мне вчера полдня названивали, а я мало того что устроила истерику и выключила звук – так ещё и тебя засыпала с налёту медицинскими вопросами. -Ну давай теперь каждый будет извиняться за то, что он живой человек и ему иногда бывает плохо, - серьёзно возражает Артём, поджимая губы. В самом начале их совместной работы старлей испугалась бы такой его реакции, приняв за крайнюю степень гнева – но со временем привыкла. Вот и сейчас понимает, что он не сердится, а просто пытается донести до неё всю важность проявления эмоций, - Главное, утром ты нам всё объяснила – значит, и беспокоиться не о чем. А, и кстати, ты спрашивала про лекарства. Я говорил с Валей, узнал, что она тебе дала тогда. На анксиолитики иногда бывает такая реакция – особенно с непривычки. И особенно если потом её чем-нибудь усугубить. Ты там на ночь кофе не догонялась, я надеюсь? -Совсем, что ли? – Дунаева крутит пальцем у виска, уставившись на судмедэксперта, как на сумасшедшего, - Я, конечно, та ещё кофейная алкоголичка, но не настолько же! Просто я уже не знаю, где подписывать петицию о законодательном запрете Котову названивать мне когда вздумается. -Опять, - Тукаев обречённо качает головой, - Что на этот раз? -Да всё то же. Вбил себе в голову, что кроме Паши мне грустить не о чем. Говорил, что я чокнутая, романтичная дура и что рано или поздно мне останется только кусать локти в компании сорока кошек. Ну а я, - девушка невесело усмехается, - сказала, что лучше уж сорок кошек, чем один облезлый Котов, бросила трубку и заблокировала его к чертям. -Лихо ты. Кто ж тебе мешал ещё раньше так сделать? -Да не знаю… Просто доконало всё. Он же мне позвонил буквально сразу, как я невменяемая после всей этой чехарды, ещё и под лекарством, еле в квартиру вползла. Вот и не осталось тормозов у меня. Тьфу ты, - Ольга вновь досадливо морщится, - извини, правда. Ввалилась тут к тебе с утра пораньше и опять гружу своими проблемами. -Дунаева! Нарываешься на полное медицински задокументированное отлучение от кофе, - отчаявшись объяснить подруге недопустимость самообесценивания, Артём переходит к прямым угрозам. Старлею остаётся только гневно буравить его взглядом – ну а что он на святое, то есть на кофе, покушается? – То-то же. Но уж если ты действительно себя такой виноватой чувствуешь – то лучше не самоедством заниматься, а сходить куда-нибудь вместе. Хотя бы нам с тобой, потому что собраться вчетвером с Толей и Оксаной при наших нестыкующихся графиках нереально. -Есть идеи? – а вот такое предложение оказывается очень кстати: девушка на миг забывает и о Котове, и о своём комплексе вины. -Вообще-то есть. Только сразу предупреждаю: приспичит смеяться – где угодно, но не у меня в морге. -Так? – Дунаева оборачивается к нему с вопросительным взглядом, но, услышав ответ шёпотом на ухо, второй раз за утро таращится на него в полном шоке, - Тукаев, ну ты и… Жаль, Оксана в этот день работает. Ей бы тоже понравилось. Эксперт хитро ухмыляется. Ну вот, хоть что-то её проняло и настроило на нормальный лад перед работой, а то на выезд она собралась со своими приступами мазохизма, ага, как же. А он и впрямь давно не проводил время в хорошем месте и в хорошей компании… Павел Гранин свою работу любит и любил всегда. Но сегодня не знает, кого из богов благодарить за выходной – потому что появиться в ФЭС с подбитой физиономией и показаться в таком виде Оле на глаза было бы невыносимо стыдно. Такого позора он бы точно не пережил. И даже мысль о том, что Косте досталось не меньше, душу не греет. Этого безобразного мордобоя не должно было случиться в принципе. Особенно теперь, когда делить им с Котовым уж точно нечего. Глупо устраивать драку из-за девушки, которая, если называть вещи своими именами, послала обоих далеко и надолго. Но Костя с чего-то решил иначе. Решил, что Оля до сих пор, как и все два года, хранит верность старым чувствам. Костины бы слова – да всем богам в уши, вот честное слово. Гранин устало потирает виски. Что за чертовщина? Этот дурацкий любовный треугольник когда-нибудь доконает всех его участников. Теперь они с Олей будто поменялись ролями – она устала настолько, что ей ничего уже не надо, а он волком готов выть от бессилия. И поделом ему, наверное. Мыслил бы шире, чем «люблю-не могу-не изменяю, чего она ещё хочет?» – не упустил бы эту катастрофу ходячую. В итоге объяснить Котову, что он не при делах и что их общей бывшей возлюбленной дела нет ни до одного из них, всё-таки удалось. С непомерным, прямо-таки титаническим трудом. Правда, сцепиться они всё равно успели – и настолько, что результат в прямом смысле налицо. Точнее, на лицах. У обоих. И как ему завтра явиться таким неземным красавцем в ФЭС? Как смотреть Оле в глаза – тут уж ему не повезло и смена, как на грех, общая – и врать о падении с лестницы или тесном общении с бандой хулиганов? Она всё равно не поверит. У неё не глаза – рентгены: тёмные, пронзительные, просто немыслимые. Всё, что касается его, видят насквозь. Во всяком случае, раньше видели. Сейчас – смотрят в какую угодно сторону, только не на него. Куда-то внутрь себя, в папки с архивами дел, на подозреваемых, Оксану, Тукаева, Ломова, Костин номер на экране мобильного – только не на него, опоздавшего со своими сожалениями капитана. Гранин идёт по мокрой улице, подставляя пострадавшее от котовских кулаков лицо под холодный осенний дождь. К счастью, в семь часов вечера вокруг уже достаточно темно, чтобы не пугать народ своими «знаками отличия». Но как же тошно, в самом-то деле… От всего. От собственного эгоизма – ну решил же отпустить, так почему не претворит, наконец, столь мудрое и достойное решение в жизнь? Страшно, что теперь его место займёт кто-нибудь другой? Или просто страшно от неизвестности, ведь жить без её заботы, искренней привязанности и тихой, тщательно скрываемой, но всё равно то и дело прорывающейся наружу ревности он давно уже отвык? От досады на вселенский закон подлости – в самом-то деле, их роман похож на какой-то дурацкий «комплекс очереди». То она не знала, куда себя деть от накатывающих приступами чувств – то он, наконец всё осознавший, выслушивает холодные усталые монологи, смысл которых сводится к «спасибо, уже не надо». Всем известное наибанальнейшее клише о Татьяне и Онегине. Ну вот не бред ли страдать таким в его-то возрасте? От непроходящего ощущения какой-то цикличности, «дня сурка». Утром он решает принять, наконец, всё как есть, отпустить прошлое и оставить её в покое. Днём случайно слышит что-нибудь о ней или сталкивается с ней самой – и вечером вновь наступает на старые недобрые грабли, которыми уже весь лоб разбил, а обойти никак не получается. Нет, с этим надо что-то делать. Но что? Напиться и забыться – не выход: натворит ещё дел хуже Котова, в аварию попадёт или её обидит – а этого допустить никак нельзя. Напроситься ночевать к Данилову, настояв на «сухом законе»? В принципе, можно, но вряд ли его Стёпка поймёт. Сам устал от бесконечной суеты женского пола в виде неугомонной сестры и её приятельниц вокруг своей персоны – вот и его метаний не поймёт, дескать, «ни одна девица такого не стоит». А смысл докучать своим обществом кому-то, кто при всём желании не влезет в твои ботинки и не пойдёт по твоему пути? Позвонить самой Оле и попробовать откровенно, без купюр поговорить? Наверное, это лучший выход. Рука сама тянется к телефону. Страха нет – скорее обречённость какая-то, непременно предшествующая всякой расстановке точек над «i». А ставить надо – куда ещё дальше-то тянуть? Но все его философские высокие размышления разбиваются о банальную житейскую прозу в виде коротких гудков. Ей в очередной раз не до тебя, товарищ капитан. Восьмой час вечера. Она, скорее всего, звонит родным в область, рассказывая о новом деле, которое сегодня наверняка спустили на ФЭС. Или хихикает с Оксаной, умиляясь очередной выходке Холодова, призванной окончательно укрепить свои позиции в глазах дамы сердца. Или выслушивает очередную лекцию о физическом и психическом здоровье от Артёма. При воспоминании о том, как этот… язва в хирургичке два года назад надавал ему по мозгам за категорически недопустимую диету Ольги, состоящую из одного кофеина, хочется то ли ржать, то ли материться. Или пытается отделаться от очередного Костиного демарша – неизвестно, сдержит ли Котов обещание оставить её в покое и стереть её номер из памяти телефона. Одному богу известно, с кем она там болтает. Но что ясно точно – что ей при любом раскладе совершенно не до него. В чём-то он прав: пришедшая в себя и влившаяся в привычный рабочий график старлей как раз вернулась с дежурства и едва успевает припарковать у дома машину, как из сумки раздаётся приглушённая трель телефона. «Господи, надеюсь, это не Котов с левого номера,» - Дунаева умоляюще скрещивает пальцы, но, к счастью, в этот раз её страхи не оправдываются – высветившееся на экране имя абонента ничего дурного не предвещает: -Да, Толь, что такое? Да вот буквально пару минут назад вернулась, а что? Так, погоди, ничего не понимаю, какой код? Господи, у нас не ФЭС, а колыбель гениальных хакеров! Ты куда там вляпался? А, всё, ясно, - выдыхает с явным облегчением, - Куда подъехать? Хорошо, жди, скоро буду. Ничего об этом разговоре Гранин, понятное дело, знать не может – но перезванивать ещё раз не собирается, ухмыльнувшись и спрятав телефон в карман. Кто бы сомневался во вселенском законе подлости? Павел останавливается у пешеходного перехода. Светофор горит красным и отсчитывает сорок три секунды. Сорок одна. На той стороне улицы мелькает женский силуэт, до боли кое-на-чей похожий. Тридцать семь. Чёрт, что с его зрением? В темноте не разглядишь – она или просто галлюцинация? Двадцать восемь. Приталенная куртка, джинсы, каре… Похожа. Но нет, не она. Плохо дело – значит, у него и впрямь крыша едет. Девушка переходить дорогу не собирается, направившись вдоль улицы. У неё завтра тяжёлый день и совершенно невыносимые соседи сверху. Гранин усмехается. Хватит с него на сегодня галлюцинаций. Пора домой. Кто придумал такое долгое ожидание на светофорах?