Часть 3

Тишина после катастрофы была не пустой. Она была густой. Она давила на ушные перепонки, словно вата, пропитанная свинцом. Алфёдов стоял посреди ледяного сада, который еще минуту назад был его друзьями. Он не понял сразу. Его мозг, простой и прямолинейный, отказывался обрабатывать информацию. Он видел Джаста — того самого Джаста, который только что немного смеялся что жирав опять умер поправляя очки, — теперь закованного в прозрачный, идеальный саркофаг. Выражение легкого удивления на лице, полуоткрытый рот, будто собирающийся что-то сказать. Рука замерла в воздухе, в немом жесте. Алфёдов потянулся, коснулся ледяного пальца. Холод. Не зимний, не свежий. А абсолютный, глухой, мертвый холод, который выжигал ощущение жизни из самого прикосновения. Он отдернул руку, словно обжегся. На его снежной коже не осталось инея — лишь влага от таяния верхнего слоя. Джаст? — Его собственный голос прозвучал чужо, громко, кощунственно нарушая тишину. Ледяной Джаст молчал. Алфёдов повернулся. Секби, застигнутый в момент разворота, его крылья элитры расправлены, словно для взлета, который никогда не случится. Мун, пригнувшийся, с настороженными ушами. Сантос, БЛС... Все. Каждый в своей последней, вырванной из времени позе. Компания замерзших актеров в ледяном театре. Первой пришла не паника, а настоятельная, практическая потребность действовать. Его разум, искалеченный ужасом, ухватился за простой алгоритм: проблема (лед) → решение (тепло). Он побежал. Его снежные шарики неуклюже катились по заиндевевшему полу. Он схватил первый попавшийся факел со стены, подбежал к Джасту. Оранжевое пламя заплясало, отражаясь в тысячах ледяных граней, окрашивая лицо друга в жутковатые, теплые тона. Алфёдов водил факелом в сантиметре ото льда, пока его собственная рука не начала болезненно ныть от жара. Вода тонкими струйками потекла по его запястью, капала на пол. Лед на щеке Джаста слезился, но не таял. Капли замерзали тут же, ниже, создавая причудливые сосульки-слезы. — Нет, нет, нет, так нельзя, ты его повредишь! — Забормотал он, отшвыривая факел. Он схватил кирку. Удар. Звонкий, сухой, как удар костяшками по стеклу, звук отозвался эхом в пустом помещении. На идеальной поверхности осталась лишь белая царапина, будто шрам. Удар сильнее. Еще один. Он колотил, пока от кирки не отлетела рукоять. Лед был прочнее обсидиана. Отчаяние, наконец, накрыло его с головой, ледяной и тяжелой волной. Он упал на колени перед статуей Джаста, судорожно обхватив ледяные ноги. Его собственная грудь отчаянно вздымалась, хотя дышать было нечем. Из его угольных глаз не могли литься слезы, но все его тело содрогалось в беззвучном рыдании. Он чувствовал, как от тепла его объятий его снежная плоть теряла форму, прилипая к льду, но он не отпускал. Это было все, что он мог сделать — растаять рядом с ним. Дни потеряли смысл. Он перестал спать. Сон был предательством — во сне он мог на секунду забыть, а проснувшись, снова пережить шок открытия. Он жил в одном непрерывном, кошмарном дне. Его мир сузился до этого зала. Он стал его жрецом, инженером, безумным ученым. Он построил печи. Сначала одну, потом целую батарею. Выложил их редстоуновыми контурами, тщательно регулируя температуру. Горячий, сухой воздух заполнил пространство, заставив иней на стенах осыпаться бриллиантовой пылью. Сам Алфёдов постоянно был мокрым, его форма оплывала, теряла четкие очертания. Он то и дело отщипывал куски от себя, чтобы «поправить» растаявшую руку или ногу, и продолжал работу. Он разговаривал с ними. Сначала это были монологи отчаяния. — Я не знаю, что делать, дядя Альцест Ты всегда знал. Подскажи. — БЛС, прости. Здесь так скучно. Я не могу тебя развеселить. — Джаст… Джаст, пожалуйста. Пошевельнись. Просто палец. Дай мне знак! — Проговорил снеговик и смотрел на бесёнка. Тишина в ответ была громче любого крика. Тогда он начал отвечать за них. — Ты всё делаешь не так, снежок. Нужно больше тепла сбоку. — Голосом Альцеста, грубоватым и резким. Голосом БЛС капризным. — Мне надоело стоять. Расскажи историю. — И своим, но обращаясь к ним. — Хорошо, БЛС, я расскажу. А ты, Альцест, прав, попробую сбоку! — Ответил Алфёдов и начал работать над этим. Это был мост через пропасть безумия. Он шагнул на него, даже не заметив. Однажды, протирая тряпкой лед на груди Джаста ритуал чистоты, чтобы «им не было неприятно» он замер. Ему показалось, что под его пальцами, сквозь толщу льда, шевельнулось сердце. Или это был пузырек воздуха? Или игра света от печей? Он прильнул лицом ко льду, вглядываясь до боли в глазах. — Джаст? — Прошептал он, и его дыхание запотело на ледяной поверхности. И тогда. Внутри. Не ушами, а где-то в самой задней части сознания, в той его темной комнате, где рождаются сны и кошмары, он услышал. — …холодно… Слово было беззвучным, безвоздушным. Оно не вибрировавший его барабанные перепонки. Оно просто появилось. Как собственная, но чужая мысль. Алфёдов отпрянул, ударившись спиной о горячую печь. Боль была острой, реальной. Он зашипел, потирая обожженное место. Это было не воображение. Это было слишком ясно. — Джаст? — Снова позвал он, уже громко, с надеждой, граничащей с истерикой. Тишина. Долгая, тягучая. А потом, слабее, будто с огромным трудом. — …Ал… фё… дов… Это был слом. Зеркало реальности треснуло. Все, что было после, он воспринимал уже через эту трещину. Голос Джаста в его голове стал его компасом, его музой, его мучителем. Он звучал не всегда. Только когда Алфёдов был рядом, только когда отчаивался или, наоборот, был полон надежды. Он был тихим, полным невыразимой тоски. — …скучаю… — …темно здесь… — …помоги… Алфёдов жил ради этих моментов. Он приносил «дары»: красивый камень, цветок, найденный в трещине пола. Клал их у ледяных ног. — Это тебе, Джаст. Чтобы было не так темно. — Н.ники это тоже тебе! — Положил цветы которые нашёл но они сразу замёрзли и стали как произведение искусства. Потом пришли и другие. Сначала как эхо, потом отчетливее. Голос БЛС был как статическое шипение на краю восприятия, полное скуки и легкого безумия — …поиграй со мной… скууууучно… — А голос Секби — жесткий, как удар кремня. — …ты слаб. Действуй. Они страдают из-за твоего бездействия… Они разговаривали с ним. Иногда все сразу, превращаясь в невнятный, обвинительный гул. Он научился их различать, вести с ними отдельные диалоги. Он почти перестал спать. Зачем спать? Они же не спят. Они в темноте, во льду. Его долг — бодрствовать с ними.