Часть 4

Тьма. Вязкая, тягучая, как смола. Она обволакивала сознание, не давая всплыть на поверхность. Где-то далеко, сквозь ватную пелену, пробивался звук. Монотонный, скрипучий голос что-то бормотал, и от этого бормотания по спине бежали ледяные мурашки, даже когда тело ещё не могло пошевелиться. Первым вернулось обоняние. Запах ударил в ноздри с такой силой, что внутренности сжались в тугой узел. Это был не просто запах смерти. Это была сладковатая, тошнотворная вонь разлагающейся плоти, смешанная с металлическим привкусом крови и еще чем-то химическим, въевшимся в стены этого места. Сознание, защищаясь, пыталось уползти обратно в спасительную темноту, но тело уже включилось в борьбу за жизнь. Секби заставил себя открыть глаза. Веки слипались. Короста запёкшейся крови стягивала кожу, трескалась при малейшем движении. Он почувствовал, что голова мокрая и липкая — волосы на затылке спеклись в один колтун от крови. На вкус — соль и железо. Губы саднило, и только тут он понял, что не может пошевелить ртом. Строительный скотч. Не одна полоска, а несколько слоёв, намотанных крест-накрест с какой-то пугающей аккуратностью. Кожа вокруг губ была натянута до боли, края скотча впивались в щёки. Секби попытался втянуть воздух носом — получилось, но со свистом, потому что нос был забит засохшей кровью. Паника накрыла с головой. Он дёрнулся, пытаясь освободиться, и тут же ощутил, что всё тело спелёнуто тем же скотчем. Руки заломлены за спину и намертво примотаны к холодной металлической трубе, уходящей в пол. Ноги связаны вместе в щиколотках и коленях. Каждое движение заставляло липкую ленту натягиваться, врезаясь в тело, но не поддаваясь ни на миллиметр. Секби замер, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Грудную клетку сдавливало — скотч был намотан и вокруг торса, прижимая его к трубе. Он мог лишь слегка поворачивать голову. Голос Алфёдова звучал совсем рядом. — ...И тогда Джаст сказал, что мы построим самую высокую башню на острове. Помнишь, Джаст? — Снеговик говорил мягко, почти ласково, и от этой ласковости кровь стыла в жилах. — А Сантос всё спорил, что у него получится круче. Вы вечно спорили... — Секби повернул голову и увидел его. Алфёдов стоял перед доской с фотографиями. В тусклом свете единственной лампочки, свисающей с потолка на ржавом проводе, его снежная фигура казалась призрачной. Он водил пальцем по одной из фотографий — той самой, где была снята вся Контора Дровосеков. — А Мун смеялся! — Продолжал Алфёдов, и в голосе его послышались слёзы. — Он всегда смеялся, когда мы ссорились. Говорил, что мы как маленькие... — Снеговик всхлипнул и резко обернулся. Секби замер, закрыв глаза. Но было поздно. — Очнулся, чужак? — Проговорил снеговик. Голос изменился. Ласка исчезла, остался только лёд. Секби услышал шаги — хруст чего-то под ногами осколков? костей? — и через мгновение почувствовал ледяное дыхание на своём лице. Он открыл глаза. Алфёдов стоял прямо перед ним, склонившись так низко, что его чёрные глаза-пуговицы оказались в нескольких сантиметрах от лица Секби. От снеговика пахло сырым мясом и холодом. — Ты не Секби! — Прошептал Алфёдов, и в этом шёпоте не было ни капли сомнения. — Ты носишь его шкуру, но ты — не он. Мой Секби замёрз. Они все замёрзли... — Он выпрямился и снова посмотрел на фотографии. — А вы пришли и заняли их тела. Думаете, я не вижу? — Прорычал Алфёдов. Секби замычал сквозь скотч, дёргаясь в путах. Он хотел закричать: «Я настоящий! Это ты сошёл с ума!», но из горла вырывалось только глухое «М-м-м!». — Тише, тише! — Алфёдов обернулся и приложил палец к тому месту, где у него должны были быть губы. — Не шуми. Ты разбудишь Муна. — Секби замер. Сердце пропустило удар. Медленно, с ужасом, от которого волосы на затылке зашевелились, он повернул голову в сторону стола. Стол стоял там же, где и в тот момент, когда Секби впервые вошёл в эту комнату. Грязная ткань валялась на полу — видимо, Алфёдов сорвал её, когда укладывал пленника. И теперь тело Муна лежало открытое, безжалостно освещённое тусклым светом. Секби смотрел и не мог отвести взгляд. Кроличья шерсть, когда-то мягкая и пушистая, теперь свалялась в колтуны, пропитанные бурым. Споротое брюхо зияло чёрной пустотой — внутренностей не было. Алфёдов, видимо, уже успел... Секби зажмурился, но перед глазами всё равно стояли ободранные бёдра, на которых клочьями висело то, что когда-то было мышцами. Пальцы на лапах отсутствовали полностью — одни культи, обкусанные до кости. Уши отрезаны под корень, и из аккуратных разрезов торчали розоватые хрящи. Но самое страшное были глаза. Точнее, то, что от них осталось. Из пустых глазниц, словно мерзкие черви, выглядывали огрызки нервов. Глазные яблоки отсутствовали — Алфёдов и их... Секби вырвало. Рвотный позыв поднялся из желудка мгновенно, мощной волной. Желудок сжался, выталкивая наружу всё содержимое, но рот был наглухо заклеен скотчем. Жёлчь и остатки еды ударили в нёбо, заполнили рот, потекли в горло. Секби запаниковал. Он захлёбывался собственной рвотой. Рвотные массы пошли носом — обожгло, защипало. Он не мог вздохнуть, не мог кашлянуть, не мог открыть рот. Лёгкие горели, перед глазами поплыли красные круги. «Всё! — Пронеслось в голове. — Вот так я и умру. Захлебнусь собственной блевотиной, привязанный к трубе рядом с трупом друга». Но инстинкт самосохранения оказался сильнее паники. Секби сделал нечеловеческое усилие и сглотнул. Кислота обожгла горло, желудок скрутило новой волной тошноты, но он снова сглотнул, давя рвотный рефлекс. Дышать! Нужно дышать! Только носом, хоть он и забит, хоть через него тоже течёт... Несколько секунд агонии, и лёгкие наконец получили порцию воздуха. Секби задышал часто-часто, мелкими глотками, боясь, что любое резкое движение спровоцирует новый приступ. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с кровью и рвотой, стекали за шиворот. — Ну зачем же так? — Раздался над ним печальный голос. — Я же просил не шуметь. Ты Муна испачкал. — Возмутился снеговик. Секби поднял глаза. Алфёдов стоял рядом со столом и аккуратно, почти нежно, вытирал тряпкой мордочку мёртвого кролика. — Ничего, ничего! — Бормотал снеговик. — Сейчас я тебя почищу. Не бойся. Чужаки не понимают, они грязные... Но мы их исправим. Мы их всех исправим. — Алфёдов закончил вытирать Муна, отбросил тряпку в угол и снова подошёл к доске с фотографиями. — Я так по вам скучаю. — Прошептал он, касаясь лиц на снимках. — Джаст... Сантос... Секби... Мун... — При этих именах он обернулся и посмотрел на связанного ящера. — Вы были настоящими. Вы меня не боялись. Вы знали, кто я, и всё равно дружили. А эти... — Он махнул рукой куда-то в сторону потолка, в сторону большого острова. — Эти только притворяются. Но я не дам им вас украсть. Я собираю вас здесь. По кусочкам. Чтобы вы всегда были со мной. — Проговорил он. Секби смотрел на безумного снеговика и чувствовал, как ужас медленно сменяется чем-то другим. Яростью? Отчаянием? Он перевёл взгляд на фотографии. Там, под стеклом, улыбались они все. Счастливые. Живые. Джаст обнимает Сантоса за плечи, Секби (настоящий Секби, не он) корчит рожу в камеру, Мун смеётся, запрокинув голову, а Алфёдов стоит в центре, обведённый красным маркером, и на его снежном лице застыла глупая счастливая улыбка. «ЧТО ЗА ТВАРЬ?!» Мысль ударила в голову раскалённым прутом. «Ты, снежное чудовище! Ты убил Муна! Ты сожрал его! Он был твоим другом, а ты его... ты его...» Секби замычал, дёргаясь в путах, и Алфёдов обернулся. — Что, чужак? — Ласково спросил он. — Хочешь что-то сказать? Не надо. Твои слова — ложь. Ты только портишь тело Секби своим присутствием. «Заткнись! — Орал про себя Секби. — Ты псих! Тебя в лаборатории вырастили, ты эксперимент неудачный! Ты не человек, ты кусок снега с гнильцой внутри! Мун верил тебе, мы все тебе верили, а ты...» Он резко остановился. Мысль, только что кипевшая яростью, вдруг застыла, наткнувшись на что-то важное. «Мун верил...» Секби перестал дёргаться и медленно повернул голову к столу. Кролик лежал неподвижно. Не исчезал. Не рассыпался пикселями. Не телепортировался к кровати возрождения. «Мы в Майншилде! — Подумал Секби, и эта мысль была холоднее снега Алфёдова. — Мы умираем и возвращаемся. Это закон. Это всегда работало. Нас убивали мобы, мы падали с высоты, тонули в лаве — и всегда вставали у кровати. Всегда. Это наш мир». Он снова посмотрел на Муна. «Почему же ты не встал?» В комнате повисла тишина. Даже Алфёдов замер перед фотографиями, словно прислушиваясь к чему-то. Секби перевёл взгляд на стены. На ржавые инструменты, разложенные на верстаке в углу. На странные пятна на полу, въевшиеся в бетон. На крючья, ввинченные в потолок. «Он убивает их здесь. В этой комнате. И они не возвращаются». Озарение было страшным. Таким страшным, что рвотный позыв вернулся, но Секби снова его задавил, потому что сейчас было важнее думать. «Алфёдов — не просто игрок. Он — сбой. Глюк. Его создали в лаборатории, и его правила — другие. Он убивает не по правилам игры. Он убивает... насовсем». Секби посмотрел на пустые глазницы Муна. «Кровати здесь не работают. Возрождения нет. Поэтому никто из пропавших не вернулся. Поэтому Мун до сих пор здесь. Поэтому Алфёдов так спокоен. Он знает, что они останутся с ним навсегда. В этой комнате. На этом столе». Холод пробрал до самых костей. Холод не физический — экзистенциальный. Холод от осознания, что надежды нет. Он умрёт здесь. По-настоящему. И не встанет у кровати. Его тело будет лежать на этом столе, и Алфёдов будет медленно разделывать его, как разделывал Муна, складывая кусочки в банки или просто сжирая сырым. А где-то на большом острове останутся другие — живые, настоящие, которые будут гадать, куда пропал Секби. — А знаешь! — Вдруг нарушил тишину Алфёдов, и Секби вздрогнул. — Я, кажется, понял, что мне в тебе не нравится, чужак. — Снеговик медленно подошёл к связанному ящеру и присел на корточки. — Ты смотришь на меня с ненавистью. Мой Секби никогда так на меня не смотрел. Он смотрел с любовью. С дружбой. — Алфёдов покачал головой. — А ты злой. Ты хочешь меня убить. Я же вижу. — Проговорил он. Он протянул руку и погладил Секби по голове. Ледяные пальцы скользнули по окровавленным волосам, и от этого прикосновения захотелось закричать. — Но ничего. — Прошептал Алфёдов, и в глазах-пуговицах мелькнуло что-то, похожее на нежность. — Я тебя исправлю. Ты перестанешь быть чужим. Я выну из тебя этого злого чужака, и внутри останется только мой Секби. Правда, — он обернулся к столу, — Мун? У нас получится. Мы соберём их всех заново. — Проговорил снеговик смотря на труп, разумеется, не ответил. Алфёдов вздохнул, поднялся и направился к верстаку в углу. Секби проследил за ним взглядом и увидел, как снеговик взял в руки большой, видавший виды нож. Лезвие тускло блеснуло в свете лампочки. — Я пока не буду тебя есть. — Будничным тоном сказал Алфёдов, рассматривая нож. — Ты мне нужен целиком. Чтобы, когда я выну чужака, Секби был целым. Понимаешь? — Он повернулся и улыбнулся. Это была та самая улыбка — добрая, наивная, которой Алфёдов улыбался всем на острове. Улыбка, которая ест. — Мы скоро начнём. — Пообещал он. — Только дождусь, когда Джаст и Сантос придут тебя искать. Они же придут, правда? Они же друзья. — Алфёдов мечтательно закатил глаза. — И тогда мы соберём всю Контору. Навсегда. — Он положил нож на край стола — рядом с отрезанными ушами Муна — и снова вернулся к фотографиям, напевая какую-то детскую песенку. Секби смотрел на нож, на Муна, на безумный силуэт снеговика перед доской с улыбающимися лицами. И молчал. Потому что скотч намертво заклеивал рот. Потому что кричать было бесполезно. Потому что в этой комнате не работали никакие правила — только правила Алфёдова. «Джаст! — Подумал Секби, глотая слёзы отчаяния. — Сантос. Не приходите. Пожалуйста, не приходите. Бегите с этого острова. Он убьёт вас. Навсегда». За тонкой железной дверью завывал ветер. Где-то далеко, на большом острове, ничего не подозревающие друзья занимались своими делами, не зная, что в тайной комнате снеговика, в этой ледяной могиле, их уже ждут. Чтобы остаться здесь навсегда.