Глава 2 белая плоть. Часть 1 Первый вдох — первый крик

Тьма. Тепло. Питательный раствор, обволакивающий каждую клетку, словно материнская утроба, которой у него никогда не было. Алфёдов не родился. Его собрали. В чане из закалённого стекла, под непрерывное жужжание центрифуг и шипение криогенных насосов, постепенно формировалась структура. Учёные называли это «криоинтегративный гомункулус». Более простые умы — те, кто мыл полы и приносил обеды — называли это «снежный проект». На двадцать третьи сутки инкубации он открыл глаза. Первое, что он увидел — не лицо матери. Не мягкий свет домашней лампы. Он увидел белый потолок с трещинами в виде карты неведомого материка, металлические ребра осветительных панелей и тени, мелькающие за толстым стеклом. Его тело было комком белой массы, похожей на снег, но плотной, как замёрзший бетон. Он не мог пошевелиться — кристаллическая решётка ещё не стабилизировалась. Мог только моргать и чувствовать. А чувствовал он холод. Не тот холод, когда мёрзнут пальцы зимой. Не тот, от которого хочется закутаться в плед. Это был холод, который прорастал внутри, сращивался с нервами, становился частью сознания. Холод, который говорил: «Ты — снег. Ты — лёд. Ты — смерть, замаскированная под игрушку». — Образец 7-А проявляет вокализацию. — Раздался голос из динамика. Бесстрастный, приглушённый, как будто говоривший находился в соседней комнате и ему было скучно. — Зафиксирован писк. Примитивный, но есть. — Отлично. — Ответил другой голос, более низкий, с металлическими нотками. — Значит, нервная система функционирует. Переходим к фазе болевой адаптации. — Слова ещё не имели для него значения. Но интонации — да. В интонациях первого голоса было равнодушие. Во втором — предвкушение. Алфёдов тогда не знал, что предвкушать. Но очень скоро узнал. Его вынули из чана на тридцать пятые сутки. Сначала он почувствовал отсутствие жидкости — раствор стеклянными каплями скатился с его тела, и воздух, холодный и сухой, ударил по каждой клетке. Потом — руки. Толстые резиновые перчатки, сжимающие его туловище, поднимающие вверх. Он был маленьким — размером с футбольный мяч. Глаза-угольки только учились фокусироваться. Его положили на металлический стол. Стол был холоднее, чем он сам. Алфёдов вздрогнул — впервые в жизни совершил произвольное движение. За стеклом оживились. — Произвольная моторика на уровне три недели. — Констатировал главный голос. — Прогресс выше ожидаемого. — Начинаем? — Начинаем. — Проговорил главный голос. Что именно началось, Алфёдов понял, когда в поле его зрения появился инструмент. Похожий на палочку с тонкой проволокой на конце. Проволока светилась оранжевым. Ему коснулись бока. Мир взорвался белым. Боль — чистая, концентрированная, не имеющая ничего общего с холодом, который он знал — пронзила его от периферии до самого центра, где пряталось слабое, только формирующееся «я». Он закричал. В первый раз в жизни он закричал. Звук был похож на вой ветра в трубе — высокий, пронзительный, неестественный для существа, у которого не было голосовых связок. Но они были. Просто спрятаны глубоко под слоем снежной плоти. — Болевая реакция в норме. — Сказал кто-то. — Продолжайте. — Проволока коснулась другого места. И снова. И снова. Алфёдов кричал, дёргался, но резиновые руки держали крепко. Он не мог уползти. Не мог защититься. Мог только кричать и плакать — и слёзы, прозрачные, как вода, замерзали на его щеках, превращаясь в ледяные дорожки. — Слёзные протоки активны! — Отметил третий голос, женский, без тени сочувствия. — Психосоматическая реакция на боль. Хороший знак. — Значит, есть чему болеть. — Усмехнулся главный. «Болевая адаптация» длилась три часа. За это время Алфёдов научился различать оттенки боли: жгучая, режущая, давящая, вибрирующая. Он научился не терять сознание — потому что, как только он начинал проваливаться в темноту, в ход шли стимуляторы, возвращающие его в ясное, мучительное настоящее. Когда процедура закончилась, он не мог двигаться. Не от слабости — от ужаса. Теперь он знал, что мир за стеклом — не добрый. Там нет жалости. Там есть только инструменты и голоса, которые называют его «образцом». — Отнесите его в капсулу восстановления. — Распорядился главный. — Завтра — фаза криостабилизации. — Проговорил он. Через неделю Алфёдов впервые увидел своё отражение. В капсуле восстановления не было зеркал. Были только прозрачные стены, сквозь которые он видел лабораторию — бесконечные ряды столов, пробирок, мониторов. Но однажды, когда его вели на очередную процедуру — в этот раз «тест на когнитивное распознавание» — они прошли мимо большого зеркала во всю стену. Алфёдов остановился. Из зеркала на него смотрел снеговик. Маленький, ниже колена взрослому человеку. Белый, с лёгким голубоватым отливом. Вместо глаз — два уголька, вставленные в снежную плоть так аккуратно, будто выросли сами. Вместо носа ничего. Вместо рта — шесть уголков открыл рот некоторые глотки расположились и где должен быть рот там появилось углубления похожие на рот. — Кто это? — Спросил он. Впервые задал вопрос вслух. Лаборант, державший его за руку руки у него уже были, тонкие, снежные, с пальцами-сосульками, усмехнулся. — Это ты, Образец. Ты — снеговик. — Снеговик? — Слово было новым, но оно тут же вросло в сознание, обросло ассоциациями: снег — холод — зима — игрушка — веселье. — Да. Снеговик. Ты выглядишь мило. — Лаборант говорил это с такой интонацией, будто «мило» было диагнозом. — Спонсорам понравится. — Зачем я? — Спросил Алфёдов, всё ещё глядя на своё отражение. — Зачем вы меня сделали? — Зачем вы меня сделали? — Спросил Алфёдов, всё ещё глядя на своё отражение. — Зачем?.. — Лаборант дёрнулся. Его рука, лежавшая на снежном плече, на секунду сжалась сильнее, почти до хруста. — Протокол 7-B. — Тихо, будто сам себе, пробормотал лаборант. — Информация о целях проекта не разглашается образцам на стадии когнитивного формирования. — Но я хочу знать! — Голос снеговика задрожал, в нём впервые прорезалось что-то, кроме страха — злость. — Вы меня сделали! Вы меня мучаете! Я имею право знать, зачем! — Повторил снеговик. Лаборант резко развернул его, схватив за второе плечо, и с силой потащил прочь от зеркала. Алфёдов попытался вырваться, но резиновые пальцы впились в снежную плоть, причиняя боль — ту самую, знакомую, лабораторную. — Молчать. — Сквозь зубы процедил лаборант. — Протоколы не обсуждаются. Ты — образец. Образцы не задают вопросов. — Строго проговорил лаборант. Он протолкнул снеговика в узкий коридор, подсвеченный красными лампами. В конце коридора виднелась тяжёлая герметичная дверь с надписью: «Сектор 4. Криостабилизация. Строго для персонала». — Куда вы меня ведёте? — Алфёдов упирался, но его ноги-сосульки скользили по гладкому полу. — Туда, где тебе объяснят! — Лаборант толкнул дверь плечом, и та со скрежетом открылась, выпуская клубы белого пара. — Без слов. Он втолкнул Алфёдова внутрь, и дверь захлопнулась, отрезая путь назад. В секторе было ещё холоднее, чем обычно. Из темноты выступали силуэты столов с ремнями, какие-то трубы, манометры. — Я имею право… — Начал было снеговик, но лаборант перебил его, наклоняясь к самому лицу. — У тебя нет прав, Образец! Есть только протоколы. И сейчас мы начнём следующий. Фаза 8: «Криоинтегративный болевой порог — максимум». Он щёлкнул тумблером, и где-то в глубине комнаты загудели механизмы. Алфёдов понял, что его вопросы больше никого не интересуют.