Часть 3

День второй. Игры с братцем 4.0.4

На второй день Пятак показал Алфёдову «самую интересную игрушку». Братец 4.0.4 лежал под столом в виде россыпи компонентов — шесть шариков разного размера, соединённых тонкими металлическими нитями, несколько светодиодов, маленький динамик и контейнер, похожий на желудок. Когда Пятак позвал его, компоненты начали собираться. Сборка заняла сорок семь секунд. Сначала соединились нити, потом шарики выстроились в линию, потом из них сформировалось подобие туловища. Светодиоды мигнули жёлтым — два раза, три, четыре — и наконец загорелись ровным зелёным. — Привет, братец 7.0.4. — Произнёс динамик. Голос был синтезированным, с шипением, но тёплым. — Я братец 4.0.4. Хочешь посмотреть, как я умею строить башню? — Он всегда так делает. — Прошептал Пятак. — Знакомится. Даже если мы уже знакомы. — Братец 4.0.4 вытянул из себя тонкий манипулятор, взял красный пластиковый кубик и поставил на синий. Потом зелёный на красный. Потом жёлтый на зелёный. Башня получилась кривой, но высокой — почти с самого братца. — Смотри. — Сказал братец и хлопнул манипулятором. Башня рассыпалась. — Теперь ты. — Алфёдов взял кубик. Его снежные пальцы были неуклюжими — протоколы не предусматривали мелкой моторики. Кубик выскальзывал, падал, бился о пол. Братец 4.0.4 терпеливо поднимал его и подавал снова. На пятый раз башня получилась. Три кубика. Кривых. Братец 4.0.4 мигнул фиолетовым — его личный цвет радости — и сказал: — Молодец. Ты научился. — Пятак захлопал копытцами. Алфёдов улыбнулся. Снежная улыбка треснула по краям — от непривычки.

День третий. Тихий медвежонок

Медвежонок 5.0.5 почти всё время сидел у окна. На третье утро Алфёдов подошёл к нему. Медвежонок был голубым — шерсть мягкая, с металлическим отливом, как у плюшевой игрушки, которую стирали сто раз. На его голове рос цветок. Пять лепестков, нежно-голубых, почти прозрачных, с пульсирующими прожилками. Лепестки шевелились в такт дыханию. — Привет. — Сказал Алфёдов. — Я Алфёдов. А ты? — Спросил снеговик у медвежонка. Медвежонок повернул голову. Глаза-пуговицы смотрели пусто — не потому, что он был злым, а потому что внутри была пустота, которую заполняли только процедуры. — 5.0.5. — Тихо сказал медвежонок. — Меня зовут 5.0.5. — А как тебя называют друзья? — У меня нет друзей. — Медвежонок погладил свой цветок. — Только воспитатели. Они со мной играют. Они отрывают лепесточки, а потом дают конфетку. Он сказал это будничным тоном — так дети говорят о том, что мама даёт горькую таблетку, а потом сладкую витаминку. Он не знал, что лепестки — это его нервная система. Что каждый оторванный лепесток — это дегенерация аксонов и некроз ганглиев. Он просто терпел. И улыбался. — Можно я посижу с тобой? — Спросил Алфёдов. — Посиди, — 5.0.5 подвинулся. Они сидели молча. Смотрели, как за пластиковым окном мигают лампы — не настоящие звёзды, а светодиодная имитация, чтобы у образцов создавалась иллюзия дня и ночи. Медвежонок положил голову на снежное плечо Алфёдова. Цветок коснулся его щеки — лепестки были холодными, но живыми. — Ты пахнешь странно. — Сказал медвежонок. — Как я. Наверное, нас вместе лечили. — Наверное. — Ответил Алфёдов. Он не знал, как сказать медвежонку, что они не лечатся. Их ломают. Но глядя на доверчивые глаза-пуговицы, он понял: говорить не надо. Пусть 5.0.5 думает, что лепестки отрастают. Что конфета стоит боли. Пусть верит. Это всё, что у него есть.

День четвёртый. Обед

В детском саду кормили три раза в день. Еда подавалась в пластиковых мисках — серая пастообразная субстанция без запаха и вкуса. «Питательная смесь», — называли её воспитатели. Алфёдов ел механически, не чувствуя ни голода, ни сытости. Его желудок переваривал смесь, превращая в энергию для кристаллической решётки. Пятак ел с аппетитом. Он чавкал, причмокивал, иногда вылизывал миску и смеялся. «Вкусно?» — спросил однажды Алфёдов. «Не знаю, — ответил Пятак. — Но это еда. Еда — это хорошо. Когда нет еды, приходят воспитатели и делают больно». Братец 4.0.4 не ел. Он заряжался через специальный порт в боку — лаборанты подключали кабель, и братец мигал зелёным в такт поступающему току. «Я ем электричество, — объяснял он. — Это полезно для транзисторов». Медвежонок 5.0.5 не ел тоже. Его кормили внутривенно — через порт в левой лапе. Во время обеда он просто сидел с капельницей, пристёгнутой к стене, и смотрел на других. — Ты не обижаешься? — Спросил его Алфёдов в четвёртый день. — На что? — Медвежонок удивился. — Что ты не можешь есть как мы. — А я умею есть как вы. — Серьёзно ответил 5.0.5. — Просто тогда мне потом делают больно в животе. Воспитатели сказали, что мой животик не дружит с едой. Поэтому я лучше буду с капельницей. Так мне дают конфетку сразу, без лепесточков. Он улыбнулся — шире, чем обычно. Алфёдов перевёл взгляд на капельницу. Прозрачная жидкость медленно капала в трубку. В ней не было питательных веществ. Там был физраствор с малым количеством глюкозы — ровно столько, чтобы медвежонок не умер от обезвоживания, но постоянно чувствовал слабый голод. Алфёдов не знал этого. Но чувствовал — где-то глубоко, в той части сознания, которая ещё не была зашита протоколами, — что здесь всё неправильно.

День пятый. Прогулка

В центре комнаты стояла большая клетка — два метра на два, с пластиковыми стенками и дверцей на защёлке. Воспитатели называли это «игровой зоной». Пятак любил там бегать. Братец 4.0.4 — там собираться и разбираться. Медвежонок 5.0.5 — просто сидеть в углу и гладить пол. На пятый день Алфёдов тоже зашёл в клетку. — Давай играть в догонялки. — Предложил Пятак. — Я не умею бегать. — Честно сказал снеговик. — Научим! — Ответил поросёнок. Пятак показал, как перебирать ногами. Братец 4.0.4 продемонстрировал, как можно катиться шаром, если разобраться. Медвежонок 5.0.5 проковылял два шага — и упал, потому что его лапы плохо слушались после вчерашней процедуры. Алфёдов побежал. Неуклюже, раскидывая снежные комья, спотыкаясь на ровном месте. Он упал три раза, и каждый раз Пятак подбегал и помогал встать. — У тебя получится! — Кричал поросёнок. — Ты быстрый! — На пятый забег Алфёдов пробежал всю клетку — от стены до стены — не упав. Пятак завизжал от восторга. Братец 4.0.4 замигал разноцветными огнями — красный, жёлтый, зелёный, синий, — и из его динамика заиграла простая мелодия, похожая на детскую песенку. Медвежонок 5.0.5 тихо похлопал. Алфёдов стоял посреди клетки, тяжело дыша. В его снежной груди что-то билось — громко, часто. Он думал, что это сердце. Но сердце у него было ледяным и билось редко. Это было что-то другое. Это было счастье.

День шестой. Разговор перед сном

На ночь воспитатели выключали верхний свет. Оставалась только тусклая лампа у входа, имитирующая лунный свет. Образцы укладывались спать — каждый на своей лежанке. Пятак сворачивался калачиком. Братец 4.0.4 собирался в плотный шар и отключал светодиоды. Медвежонок 5.0.5 закрывал глаза-пуговицы и продолжал гладить цветок. В ночь с шестого на седьмой день Алфёдов не спал. Он смотрел в потолок, на пластиковые звёзды, и думал. — Ты спишь? — Спросил Пятак из темноты. — Нет. — Я тоже. — Поросёнок подполз ближе. — Ты боишься завтрашнего дня? — Почему я должен бояться? — Потому что завтра нас могут забрать. Всех. Или кого-то одного. Воспитатели иногда забирают кого-то, а потом… — Пятак запнулся. — Потом они не возвращаются. Воспитатели говорят, что их собирают новые родители которые хотят ребенка. Но я не верю. — А во что ты веришь? — Спросил Алфёдов. — Я верю, что сегодня мы вместе. — Пятак сунул пятачок под снежную руку Алфёдова. — Можно, я посплю с тобой? Мне так теплее. — Ты же не чувствуешь тепло. — Сказал Алфёдов. Поросёнок был холодным — его температура тела держалась на два градуса выше комнатной, как у всех лабораторных образцов. — Чувствую. — Прошептал Пятак. — Когда ты рядом, внутри что-то греет. Не знаю, как это называется. Наверное, это тоже болезнь. Но мне нравится. — Проговорил он. Они уснули в обнимку. Братец 4.0.4, который тоже не спал, тихонько мигнул синим и вытянул манипулятор, чтобы накрыть их одеялом — куском синтепона, который заменял одеяло. Медвежонок 5.0.5 во сне улыбнулся. Ему снились конфеты.

День седьмой. Прощание без слов

Утро началось как обычно — с пластмассовых мисок с питательной смесью. Пятак съел свою порцию и вылизал миску. Братец 4.0.4 зарядился от порта. Медвежонок 5.0.5 подключился к капельнице. Алфёдов сидел на своей лежанке и перебирал кубики — учился строить башню ровнее. В 10:15 динамик на стене ожил. — Образец 7-А. — Произнёс голос. Не воспитательский. Главный. — Завершение фазы социализации. Перевод в сектор криоадаптации. Сопроводить. — Пятак замер. Его пятачок перестал двигаться. Братец 4.0.4 замигал красным — быстро, как сердцебиение. Медвежонок 5.0.5 отвернулся к стене. — Ты вернёшься? — Спросил Пятак. В его глазах стояли слёзы, которые он разучился проливать. — Конечно. — Ответил Алфёдов и улыбнулся. Улыбка далась легко. Слишком легко. Дверь открылась. Рыжий лаборант с пустыми глазами ждал на пороге. Он не произнёс ни слова — только взял Алфёдова за руку. Рука была тёплой, и это тепло показалось снеговику отвратительным. — Пока, братец. — Сказал братец 4.0.4, когда Алфёдова выводили из комнаты. — Ты научился строить башню. Теперь строй большие. — Пока, Алфёдов. — Прошептал медвежонок 5.0.5, не оборачиваясь. — Приходи ещё. Я подарю тебе лепесток. Самый красивый. — Пятак ничего не сказал. Он просто стоял посреди комнаты и смотрел, как закрывается дверь. Его копытца дрожали. Из левого глаза скатилась одна капля — прозрачная, солёная. Дверь закрылась с металлическим щелчком. Алфёдов шёл по коридору и считал шаги — 1, 2, 3… Ему казалось, что за спиной кто-то плачет. Но это, наверное, просто ветер в вентиляции. Он не оглянулся. Послесловие: то, чего они не знали Никто из них не знал правды. Пятак не знал, что рубцы на его теле — результат многократного забора биоптата для тестирования регенеративных свойств. Он думал, что это «полоски роста». Братец 4.0.4 не знал, что его способность разбираться на части — следствие того, что учёные пытались создать распределённую нервную систему, способную выживать после расчленения. Каждый раз, когда он собирался заново, он терял часть памяти. Но он помнил главное: строить башни и быть хорошим другом. Медвежонок 5.0.5 не знал, что цветок на его голове — это выращенная нервная ткань, имплантированная в череп в обход спинного мозга. Он не знал, что каждый оторванный лепесток — это миллиарды нейронов, умирающих навсегда. Он думал, что лепестки отрастают. Потому что воспитатели сказали «отрастают», а воспитатели никогда не врали. Правда? Алфёдов не знал, что его забрали из детского сада навсегда.