Часть 4

Коридор. 127–201 шаг Дверь детского сада закрылась за спиной Алфёдова с мягким гидравлическим шипением. Синхронизированные замки щёлкнули трижды: первый перекрыл воздушный поток между зонами, второй активировал санирующее ультрафиолетовое излучение в коридоре, третий — не тот, который он мог слышать, а тот, который чувствовал спиной — навсегда отделил его от голубых стен и пластиковых звёзд. Рыжий лаборант не отпускал его запястье. Пальцы в нитриловой перчатке сжимали снежную плоть чуть выше кисти — там, где давление в четыре ньютона на квадратный сантиметр не вызывало болевого рефлекса, но исключало любую попытку вырваться. Алфёдов уже не пытался. За семь дней в детском саду он почти забыл, что такое ремни и иглы. Почти. Но стоило лаборанту коснуться его, как спинной мозг — или то, что его заменяло в кристаллической структуре — вспомнил всё. Миорелаксанты, фиксаторы, канюли. Он шёл, механически переставляя ноги-сосудьки. Подошвы скользили по наливному полу, покрытому антистатическим воском. Каждый шаг отдавался в позвоночнике — не болью, а вибрацией, которая напоминала: ты не игрушка, ты образец. Коридор, который в первый раз (когда его вели из Сектора 4) казался бесконечным, теперь воспринимался иначе. Алфёдов успел рассмотреть детали, которых раньше не замечал. На стенах — не просто белая краска, а мелкая сетка трещин, похожая на паутину. В промежутках между трещинами — микроскопические брызги чего-то бурого, въевшегося в грунтовку. Кровь. Не его кровь — она была прозрачной с голубым отливом. Чья-то чужая. Других образцов. В воздухе пахло озоном — мощные ультрафиолетовые стерилизаторы работали в непрерывном цикле, уничтожая любые патогены, включая, наверное, те, что могли бы превратить образец 7-А в обычный гниющий снег. Смесь озона и формальдегида создавала тот самый «больничный» запах, который медвежонок 5.0.5 называл «лекарством». Алфёдов глубоко вдохнул — носом, потому что рта он ещё не научился использовать для дыхания — и в лёгких защипало. Формальдегид раздражал слизистую, но через три-четыре вдоха рецепторы адаптировались, и запах исчез. Исчез, но остался внутри, пропитал кристаллическую решётку, стал частью его тела. Лаборант свернул в боковой проход — не тот, который вёл в Сектор 9. Этот коридор был уже, потолок ниже, лампы горели не белым, а синим светом — спектр, который меньше утомлял сетчатку, но создавал ощущение нахождения под водой. Пол здесь был не наливным, а металлическим, с перфорацией — мелкие отверстия, через которые снизу поднимался тёплый воздух. Алфёдов почувствовал тепло подошвами — впервые за долгое время. Тепло было неприятным. Снег на подошвах начал подтаивать, превращаться в липкую кашицу. — Сектор 6. — Пробормотал лаборант, будто сам себе. — Зона временного содержания перед протоколом. — Проговорил он. Алфёдов не понял, что это значит. Он просто шёл, считая шаги, потому что счёт помогал не сходить с ума. 127 — дверь детского сада. 128–145 — прямой участок. 146 — поворот. 147–168 — синий коридор. 169 — остановка перед дверью без таблички. Лаборант приложил браслет к сенсору. Дверь открылась, пропуская их в помещение гораздо большего размера, чем предыдущие. Комната ожидания для образцов Это был зал — метров тридцать в длину, двадцать в ширину, с высоким, почти промышленным потолком, на котором висели ряды бактерицидных ламп. Вдоль стен стояли стулья — металлические, встроенные в пол, с подлокотниками, покрытыми поролоном. На некоторых стульях лежали вещи — одежда? нет, слишком мелко, вроде бы обрывки ткани, игрушки, какие-то детали. Алфёдов не успел рассмотреть: лаборант тянул его дальше, в угол зала, где находилось два пластиковых кресла с ремнями. — Садись. — Впервые за весь путь произнёс лаборант. Голос севший, без интонации. — Жди. Через двадцать минут начнём. — Что начнём? — Спросил Алфёдов. Вопрос вырвался сам собой. Он не хотел его задавать. Вопросы приводили в Сектор 4. Но страх перед неизвестностью оказался сильнее страха перед болью. Лаборант ничего не ответил. Он просто застегнул ремни на запястьях и щиколотках снеговика, проверил затяжку, поправил воротник своего халата и вышел. Дверь закрылась, оставив Алфёдова одного в огромном пустом зале. Двадцать минут. Они потянулись тысячей секунд, каждая из которых дробилась на миллисекунды, заполненные тишиной, гудением вентиляции и далёкими — очень далёкими — звуками. Кто-то кричал в соседнем помещении. Кто-то плакал высоким, детским голосом. Кто-то не плакал — кто-то издавал ритмичный механический писк, похожий на сигнал кардиомонитора. Алфёдов сидел, смотрел в одну точку на противоположной стене и ждал. Его мысли путались. Он вспоминал, как Пятак обнимал его в первую ночь. Как братец 4.0.4 учил строить башню. Как медвежонок 5.0.5 положил голову на его плечо. «Я подарю тебе лепесток. Самый красивый». — Я вернусь, — Прошептал Алфёдов в пустоту. — Я обещал. — Проговорил снеговик. Двадцать минут превратились в тридцать. Потом в сорок. Алфёдов перестал ждать — он просто существовал, пристёгнутый к креслу, и слушал. Где-то за стеной, справа, разговаривали двое. Голоса были приглушёнными, но из-за акустики зала — бетон, пластик, металл — каждое слово отражалось от поверхностей и долетало до него искажённым, но разборчивым эхом. — ...пятый образец за неделю. — Сказал первый голос, мужской, с хрипотцой. — Утилизация идёт по графику. — А питательная смесь для седьмого? — спросил второй, женский, более молодой. — Он на коррекции массы? — Да. Протокол 9-С требует набора двухсот граммов криомассы до начала криоадаптации. Поэтому вчера увеличили долю белка. — Пауза, шорох бумаги. — Переработали образцы 3-С и 4-D. Остатки биомассы пустили на смесь. — Те самые, что отказались от питания на пятой стадии? — Они самые. Из них получился хороший концентрат. Питательный, с высоким содержанием криогенных факторов. Седьмой ел с аппетитом, между прочим. Две миски съел за завтраком. — А он знает, что ест? — Зачем ему знать? Для него это «питательная смесь». Вкуса у неё нет, запаха тоже. Мы же не говорим детям, из чего сделаны котлеты. — Они засмеялись. Коротко, безрадостно. Алфёдов слышал каждое слово, но мозг — его кристаллическая нейросеть — отказывался обрабатывать информацию. Он сидел, не дыша, и пытался понять. «Образцы 3-С и 4-D». «Утилизация». «Биомасса пустили на смесь». «Две миски съел за завтраком». Он съел две миски. Сегодня утром, в детском саду. Он ел серую пастообразную субстанцию без вкуса и запаха. Ел механически, потому что все ели. Пятак ел. Братец 4.0.4 заряжался током. Медвежонок получал капельницу. А он, Алфёдов, ел. Из чего была сделана его еда? — ...образцы 3-С и 4-D. — Эхом отозвалось в голове. — Переработали — пустили на смесь. Еда была сделана из других образцов. Из тех, кто отказался есть. Из тех, кто превратился в лужи. Из тех, кто когда-то сидел на стульях в этом зале, ждал своей очереди, боялся, плакал, надеялся. А потом их биомассу переработали, превратили в серую пасту и скормили ему. Алфёдову. Снеговику, который «ел с аппетитом». Он не почувствовал тошноты. Не сразу. Сначала была пустота — абсолютная, звенящая пустота внутри, как будто из него вынули всё, что составляло его «я», и оставили только оболочку. Потом пришло понимание. Медленное, холодное, неумолимое. «Я — каннибал». Слово не было заложено в его протоколы, но он его знал. Откуда? Может быть, из обрывков разговоров лаборантов, которые он слышал сквозь наркоз. Может быть, из генетической памяти, вшитой в криомассу. Может быть, оттуда же, откуда пришло умение улыбаться. «Я ем других образцов. Я ем тех, кто был как я. Может быть, даже… друзей?» И тогда тошнота накрыла его. Она поднялась из желудка — того самого, который переваривал питательную смесь, расщеплял её на аминокислоты и глюкозу, превращал в энергию для роста. Желудок сжался спазмом, выталкивая содержимое вверх по пищеводу. Алфёдов открыл рот — впервые за долгое время, — и из него вырвался звук. Не рыгание, не кашель. Странный, булькающий хрип, похожий на плач утопающего. Но рвоты не было. Потому что питательная смесь уже переварилась. Всё, что он съел сегодня, уже стало частью его тела — его рук, его ног, его снежной плоти. То, что было когда-то образцами 3-С и 4-D, теперь циркулировало в его кристаллической решётке, строило его клетки, делало его сильнее. Он вдохнул ртом. Воздух был холодным, с привкусом формальдегида. И с привкусом чего-то ещё — сладковатого, металлического, того самого, что он чувствовал каждое утро, когда подносил ложку с серой пастой ко рту. Он не замечал этого вкуса раньше. Или замечал, но не придавал значения. Потому что воспитатели сказали: «Это полезно. Это для роста». Слёзы потекли по его снежным щекам. Не прозрачные, как у людей — молочно-белые, густые, похожие на растопленный воск. Они падали на пластиковый подлокотник, застывали, превращались в маленькие ледяные шарики. Алфёдов не вытирал их. Его руки были пристёгнуты. Он сидел, плакал и слушал, как за стеной лаборанты обсуждают, сколько ещё биомассы потребуется для «коррекции массы». Он не мог ничего сделать. Он был пристёгнут. Он был образцом. Он был тем, кто ест других, даже не зная об этом. Дверь открылась через час. Рыжий лаборант вошёл, молча отстегнул ремни и помог Алфёдову подняться — ноги затекли, плохо слушались. Снеговик пошатнулся, ухватился за руку лаборанта. Та была тёплой, человеческой. Теперь это тепло вызывало не просто отвращение — ужас. Потому что лаборант знал. Знал, что еда Алфёдова сделана из его же братьев по несчастью. И молчал. Или говорил об этом как о рутине. — Куда мы идём? — Спросил Алфёдов. Голос был чужим — тонким, дрожащим, как у медвежонка 5.0.5 перед отрыванием лепестка. — В твою комнату. — Ответил лаборант. — На время между процедурами. — Сказал рыжий парнишка. Комнату. У Алфёдова никогда не было комнаты. Были клетки, капсулы восстановления, операционные столы, детский сад. Но личного пространства — нет. Он не знал, что это такое. Коридор снова сменил цвет — с синего на серый. Стены здесь были не просто бетонными, а покрытыми звукоизоляционными панелями — мелкие пирамидки из вспененного полиуретана, поглощающие любые звуки. Шаги стали бесшумными. Собственное дыхание — оглушительно громким. Алфёдов слышал, как воздух проходит через его ноздри, как вибрируют голосовые связки крошечные, размером с рисовое зёрнышко, как бьётся ледяное сердце. Они прошли мимо дверей с номерами. 7-А. 7-В. 7-С. 8-А. 8-В. 9-А. На табличках были не только номера, но и краткие описания: «Криостабилизирован», «Тест-регенерация», «Карантин», «Ожидание утилизации». «Ожидание утилизации». Алфёдов смотрел на эту дверь дольше, чем на остальные. Под табличкой была маленькая щель — смотровое окошко, закрытое изнутри (или снаружи?). Он попытался заглянуть, но лаборант дёрнул его за руку. — Не отвлекайся. — Кто там? — Спросил Алфёдов. — Кто ждёт утилизации? — Не кто это просто мусор из отсеков и всякий хлам. — Проговорил парень. Алфёдов промолчал. Он понял, что вопросы — это не просто боль. Вопросы — это правда. Правда, которую он не хотел знать. Но теперь, когда узнал, обратной дороги не было. Комната 7-А Дверь с его номером находилась в самом конце коридора. Она была меньше остальных, без смотрового окошка, с единственной табличкой: «7-А. Активный. Ограниченный допуск». Лаборант приложил браслет. Дверь открылась внутрь — в небольшое помещение, примерно два на три метра. Стены серые, без окон. Пол бетонный, холодный. В углу — лежанка из поролона, такая же, как в детском саду. Над лежанкой — полка с пластиковой миской и кружкой. Больше ничего. Ни стола, ни стула, ни игрушек. — Вот твоя комната. — Сказал лаборант. — Будешь находиться здесь, когда не на процедурах. Еду будут приносить. Воду тоже. Не пытайся выломать дверь — она бронированная. Не царапай стены — они под напряжением. Спи, ешь, жди. — Когда меня снова заберут? — Спросил Алфёдов. — Завтра утром. Протокол 9-С, фаза вторая. Лаборант вышел. Дверь закрылась. Алфёдов услышал, как защёлкнулись замки — три щелчка, те же самые, что в детском саду, только теперь они отделяли его не от игрушек и друзей, а от всего мира. Он остался один. Слёзы, которые не замерзают Первые десять минут он просто стоял посреди комнаты и смотрел на дверь. Потом медленно опустился на лежанку. Поролон прогнулся под его весом — десять килограммов, ребёнок. Он действительно был ребёнком. Маленьким снеговиком, которого создали в пробирке, вырастили в чане, научили улыбаться и есть. Который хотел только одного — чтобы его не мучили. Который просидел семь дней в детском саду, обнимался с поросёнком, строил башни с братцем 4.0.4, сидел плечом к плечу с медвежонком. И который теперь знал, что его еда — это другие дети. Алфёдов лёг на бок, поджал ноги к животу и заплакал. Он плакал, как плачут дети, когда никто не видит — навзрыд, с хлюпаньем носом, с дрожью в подбородке, с выкриками, которые невозможно было сдержать. Из его рта вырывались звуки: «А-а-а», «У-у-у», «За-чем». Никто их не слышал — звукоизоляция работала идеально. Слёзы текли по снежным щекам, капали на поролон, замерзали мелкими льдинками. Алфёдов сжимал кулаки — снежные пальцы впивались в ладони, оставляя глубокие борозды. Из борозд сочилась голубоватая жидкость — не кровь, а внутриклеточный раствор, кристаллическая плазма. Она пахла озоном и солью. — За что? — Прошептал он. — Что я сделал? Я не хотел их есть. Я не знал. Мне никто не сказал. Я думал, это… это еда. Он зажмурился, но перед глазами всё равно стояли тарелки с серой пастой. Две миски. Он съел две миски. С аппетитом. Потому что был голоден. Потому что организм требовал калорий. Потому что в его кристаллическую решётку была вшита программа: «Поглощай, чтобы выжить». Но кто же знал, что он поглощает не безликую биомассу, а тех, кто умел смеяться, плакать, бояться? «Образцы 3-С и 4-D». У них были имена? Или только номера? Может быть, их звали так же, как Пятака и братца 4.0.4? Может быть, у них были цветы на головах или шрамы на боках? Может быть, они тоже строили башни из кубиков и верили, что лепестки отрастают? — Простите. — Прошептал Алфёдов. — Я не знал. Я не хотел. — Повторял он как мантру. Он говорил с пустотой, с призраками 3-С и 4-D, с их останками, которые сейчас циркулировали в его теле. Они были внутри него. Частью его рук, его ног, его снежного сердца. Он носил их в себе. И никогда не сможет избавиться. Перед глазами замелькали картинки. Семь дней, которые теперь казались раем. Первый день. Пятак обнимает его. «Ты живой?» — «Живой». — «Хочешь, я тебя обниму?» Тёплый пятачок, тыкающийся в щёку. Рубцы на розовой шкуре — полоски роста, как их называл поросёнок. Он не знал, что это следы биопсий. Он просто жил с ними. Второй день. Братец 4.0.4 собирается из шариков, мигает жёлтым, строит башню. «Хочешь, я научу тебя?» Кривая башня из трёх кубиков. Фиолетовое свечение радости. «Молодец. Ты научился». А потом братец распался на части, потому что его компоненты устали держать форму. И собрался снова. Он делал это каждый день, не зная, что каждый раз теряет часть памяти. Но он помнил главное: строить башни и быть хорошим другом. Третий день. Медвежонок 5.0.5 сидит у окна, гладит цветок. «У меня нет друзей. Только воспитатели». Он говорит это без тени обиды, потому что не знает, что такое друг. Но когда Алфёдов садится рядом, медвежонок кладёт голову ему на плечо и шепчет: «Ты пахнешь больницей. Как я. Наверное, нас вместе лечили». И Алфёдов не говорит ему, что их не лечат. Их ломают. Потому что пусть медвежонок верит, что лепестки отрастают, а конфета стоит боли. Это всё, что у него есть. Четвёртый день. Обед. Питательная смесь. Серая, безвкусная, без запаха. Алфёдов ест механически, потому что все едят. Пятак чавкает и причмокивает. «Вкусно?» — «Не знаю. Но это еда. Еда — это хорошо». Еда — это хорошо. Даже если еда — это переработанные образцы 3-С и 4-D. Даже если завтра на тарелке могут оказаться останки тех, кого ты обнимал сегодня. Пятый день. Прогулка в клетке. Алфёдов учится бегать. Падает три раза. Пятак подбегает, помогает встать. «У тебя получится!» И на пятый забег он пробегает от стены до стены, не упав. Братец 4.0.4 играет мелодию. Медвежонок хлопает. И внутри, в снежной груди, что-то бьётся — горячо, часто. Он думает, что это сердце. Но это счастье. Шестой день. Ночь. Пятак подползает, сворачивается калачиком под его снежной рукой. «Можно, я посплю с тобой? Мне так теплее». — «Ты же не чувствуешь тепло». — «Чувствую. Когда ты рядом, внутри что-то греет. Не знаю, как это называется. Наверное, это тоже болезнь. Но мне нравится». Седьмой день. Утро. Динамик: «Образец 7-А». Завершение фазы социализации. Пятак замирает. «Ты вернёшься?» — «Конечно». Алфёдов улыбается. Улыбка даётся легко. Слишком легко. Он выходит. Дверь закрывается. И больше он никогда не увидит их. Никогда. — Я обещал вернуться. — Всхлипнул Алфёдов, лёжа на лежанке. — Я соврал. Я не вернусь. И вы… вы тоже не вернётесь. Потому что однажды вас заберут. И переработают. И скормят кому-то другому. И никто не скажет этому другому, из чего сделана его еда. — Он сжался в комок, обхватив колени снежными руками. Его тело дрожало — мелкой, высокой дрожью, похожей на вибрацию. Кристаллическая решётка перестраивалась под воздействием стресса, выделяла дополнительные молекулы криопротекторов, пытаясь защитить клетки от разрушения. Он не знал этого процесса. Он просто чувствовал, как всё его существо содрогается в агонии. Голод, который не уходит Среди слёз и дрожи пришло другое чувство. Голод. Не тот, который он испытывал в лаборатории, когда его не кормили три дня, а потом заставляли есть друзей. Этот голод был тихим, подленьким, он заползал в желудок незаметно, сворачивался там клубком и начинал ныть. «Ешь, — шептал голод. — Ешь, всё равно. Еда есть еда. Какая разница, из чего она сделана? Ты выживешь. Ты станешь сильнее. А они всё равно умерли. Их уже не вернуть». Алфёдов зажал уши руками, но голос был внутри. Это не голос лаборанта. Это был его собственный голос. Или программа? Или инстинкт, вшитый в кристаллическую решётку? Он не знал. Он знал только, что хочет есть. Что его желудок сокращается в поисках пищи. Что рот наполняется слюной — прозрачной, солёной на вкус, с металлическим привкусом. — Нет. — Прошептал он. — Я не буду. Я лучше умру от голода. Превращусь в лужу. В тёплую лужу на холодном полу, как те, кто отказался есть. Но я не буду больше есть других. Он знал, что это ложь. Что завтра, когда придут лаборанты, принесут миску с серой пастой, он возьмёт ложку и поднесёт ко рту. Потому что голод сильнее воли. Потому что протоколы не оставляют выбора. Потому что он — образец 7-А, удачный образец, который должен выжить любой ценой. Но сейчас, в этой одиночной комнате, никто не видел его слёз. Никто не слышал его обещаний. Он мог плакать, кричать, биться головой о стену — и никто не пришёл бы. Звукоизоляция работала идеально. Он бился. Не головой о стену — он боялся, что стена под напряжением ударит током. Но он бил кулаками по лежанке, по полу, по своим ногам. Он царапал снежную кожу, пытаясь выцарапать из себя память о вкусе питательной смеси. Он кусал собственные пальцы, и голубоватая жидкость текла по подбородку, капала на серый бетон. — ВЫНЬТЕ ЭТО ИЗ МЕНЯ! — Закричал он в потолок. — Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ ТАКИМ! Я НЕ ХОЧУ ЕСТЬ ДРУГИХ! Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ ОБРАЗЦОМ! Я ХОЧУ ДОМОЙ! — Кричал он. Но дома не было. Не было ничего, кроме лаборатории, коридоров, комнат и столов. И друзей, которые скоро станут едой. И его самого, который будет эту еду поглощать. Тишина Постепенно крики перешли в хрип, хрип — в тихие всхлипы, всхлипы — в беззвучное дыхание. Алфёдов лежал на боку, глядя на серую стену. Слёзы высохли. На щеках остались ледяные дорожки — застывшие потеки молочно-белого воска. Он услышал своё сердце. Оно билось ровно, редко — раз в три секунды. Ледяное сердце, которое перекачивало не кровь, а кристаллическую плазму. Плазму, в которой плавали молекулы аминокислот, полученных из образцов 3-С и 4-D. Они были в нём. Они всегда будут в нём. — Я запомню вас. — Прошептал Алфёдов безымянным образцам. — Не знаю, как вас звали. Но я запомню, что вы существовали. Что вы отказались есть. Что вы превратились в лужи, но не стали каннибалами. А я стал. Потому что я слабый. Потому что я хочу жить. — Он закрыл глаза. В темноте перед внутренним взором замелькали лица. Пятак, улыбающийся сквозь слёзы. Братец 4.0.4, мигающий фиолетовым. Медвежонок 5.0.5, протягивающий лепесток. И другие — безликие, с номерами вместо имён, которые стояли в очереди на утилизацию. «Я не дам вас в обиду». — Подумал Алфёдов. Но тут же понял, что не может ничего обещать. Он сам — пешка в чужой игре. Экспериментальный образец, который не контролирует ни свою жизнь, ни свою смерть, ни то, что он ест. Стук в дверь Неизвестно, сколько прошло времени. Час? Два? Алфёдов потерял счёт. Он лежал, вслушиваясь в тишину, когда вдруг раздался стук. Три коротких удара по металлу — не изнутри, снаружи. Кто-то стоял за дверью его комнаты. — Образец 7-А, — Произнёс голос. Не рыжий лаборант. Другой, незнакомый. — Через шесть часов начнётся фаза 2 протокола 9-С. Рекомендую поспать. Вам понадобятся силы. — Я не хочу спать! — Ответил Алфёдов. Голос прозвучал глухо, будто говорил не он, а кто-то через него. — Вам не обязательно хотеть. Это рекомендация. — Шаги удалились. Алфёдов снова остался один. Он не спал. Он смотрел в потолок — серый бетон с трещинами, похожими на карту неведомой страны — и думал. Думал о том, что завтра его снова пристегнут к столу, вставят иглы, запустят жидкость, которая превращает его тело в ад. Он будет кричать, и никто не услышит. Он будет плакать, и слёзы замёрзнут на щеках. А потом его отведут обратно в эту комнату, дадут миску с питательной смесью — свежей, из свежих образцов — и он будет есть. Потому что голод сильнее. — Я хочу к Пятаку. — Прошептал он в пустоту. — Я хочу в детский сад. Я хочу строить башни и бегать в клетке. Я хочу, чтобы медвежонок положил голову мне на плечо. Я хочу, чтобы братец играл свою мелодию. Я хочу быть с ними. Пожалуйста. Но никто не услышал. Стены были звуконепроницаемыми. Рассвет без солнца Через шесть часов лампы в коридоре сменили цвет с синего на белый — имитация рассвета. Алфёдов не спал. Он лежал, глядя в потолок, и ждал. Его тело одеревенело, глаза покраснели (насколько могут покраснеть угольки), в животе урчало от голода. Он не ел со вчерашнего завтрака. И не хотел есть. Но желудок хотел. Дверь открылась. На пороге стоял рыжий лаборант. В руках у него был поднос. На подносе — пластиковая миска с серой пастой. Питательная смесь. Свежая. — Завтрак. — Сказал лаборант и поставил поднос на пол у входа. — Через час начнём. Ешь. Тебе нужны силы. — Он вышел, не дожидаясь ответа. Алфёдов смотрел на миску. Серая паста пахла ничем. Ни запаха, ни цвета, ни вкуса. Но он знал, из чего она сделана. Он знал, что где-то в этом огромном комплексе только что утилизировали очередной «неудачный образец». Может быть, того, кто вчера ещё надеялся. И его биомассу переработали, превратили в эту безликую субстанцию. — Я не буду. — Сказал Алфёдов миске. Миска молчала. Через десять минут голод стал невыносимым. Желудок скручивало спазмами, во рту собиралась слюна, руки тряслись. Алфёдов смотрел на миску и чувствовал, как его тело предаёт его. Клетки требовали питания. Кристаллическая решётка требовала энергии. Программа требовала исполнения. Он встал, подошёл к миске, взял ложку. Дрожащей рукой зачерпнул серую пасту. Поднёс ко рту. — Простите. — Прошептал он тем, кем эта паста была когда-то. — Я не хочу. Но я не могу не есть. Простите меня. — Он съел всё. До последней ложки. Вылизал миску языком, как это делал Пятак. И заплакал снова — молча, беззвучно, потому что кричать было уже нечем. Через час его комнату открыли и повели на операцию. В петле коридоров, за несколько дверей отсюда, в детском саду, маленький розовый поросёнок всё ещё ждал своего братца 7.0.4. Он сидел на лежанке, смотрел на дверь и шептал: — Вернись. Пожалуйста, вернись. Я научу тебя бегать быстрее. Мы построим самую высокую башню. Медвежонок подарит тебе лепесток. Братец сыграет новую мелодию. Только вернись. Но дверь не открывалась. Братец 4.0.4 мигал красным — сигнал тревоги, который он не умел отключать. Медвежонок 5.0.5 гладил свой цветок, и на его лице застыла улыбка, которой он улыбался, когда хотел не плакать. Они ждали. Они всегда ждали. Алфёдов шёл по коридору в лабораторию, и его снежное тело было полным. Полным питательной смеси, которая когда-то была кем-то живым. Он нёс их внутри себя. И будет нести всегда.