Часть 5

Канюли вошли в обе руки — одновременно, чтобы не терять время. Иглы были длинными, полыми, с лазерной заточкой — они пронзили снежную плоть Алфёдова чуть выше запястий, вошли в вены, которые учёные проложили в его теле при создании. Кровь — голубоватая, холодная, пахнущая озоном — брызнула из канюль на секунду, прежде чем прозрачные трубки наполнились ею, соединяя снеговика с аппаратом криоинтеграции. Алфёдов почувнул, как холодная жидкость потекла по венам. Она была холоднее его собственного тела, но это не помогало — наоборот, вызывало ожог внутренних тканей. Криопротекторы, вшитые в его клетки, начинали работать, преобразуя холод в тепло, которое жгло изнутри. Жгло так, будто по венам пустили расплавленный свинец, только свинец горячий, а это было тепло от холода — парадокс, который разрывал его сознание на части. — Подача 15 миллилитров в минуту. — Сказал рыжий, глядя на монитор. Его голос дрожал — он не привык к таким процедурам, или привык, но внутри него ещё теплилось что-то человеческое. — Давление в норме. Температура ядра — минус двенадцать. — Увеличить до двадцати. — Скомандовал человек в чёрном. Его лицо скрывала маска-респиратор, но глаза — бледно-голубые, холодные — смотрели на Алфёдова, как на кусок мяса. — Но… он же ребёнок. — Возразил рыжий, и в его голосе прозвучало то, чего не должно быть в лаборатории: сочувствие. — Увеличить! — Повторил человек в чёрном, и в его тоне не было места для дискуссий. Рыжий зажмурился на секунду, потом повернул вентиль. Жидкость полилась быстрее — Алфёдов услышал, как зажурчало в трубках, как загудел насос, подавая криосостав под давлением. Алфёдов закричал. Не от боли — крик был рефлекторным, потому что организм требовал выпустить что-то, выплеснуть напряжение. Боль пришла позже. Она началась с пальцев — кончики пальцев вздулись, покрылись микротрещинами, из которых сочилась голубоватая плазма. Плазма капала на операционный стол, замерзала мелкими ледяными шариками, которые звенели, падая на металл. Потом огонь перекинулся на ладони, запястья, предплечья. Руки горели. Нет, не горели — они замерзали так быстро, что клетки лопались, и мороз проникал внутрь, добирался до костей, до мозга, до самой сути. Алфёдов чувствовал, как кристаллы льда растут в его мышцах, разрывая волокно за волокном, как нервные окончания — те, что ещё остались — посылают в мозг сигналы агонии. Он закричал громче. Из горла вырывался не детский плач — животный рёв, смешанный с хрипами и бульканьем. Слюна, прозрачная и вязкая, текла по подбородку, смешиваясь со слезами. — Кристаллизация идёт быстрее расчётной. — Отметил человек в чёрном, и в его голосе послышалось удовлетворение. — Хороший материал. Прочный. Податливый. Из него выйдет отличное биооружие. — Он же мучается! — Тихо сказал рыжий, отводя взгляд. — Посмотрите на него. Он плачет. У него лицо… у него же лицо, как у ребёнка. — Слёзы — это реакция на внешний раздражитель! — Ответил человек в чёрном, даже не повернув головы. — Ничего личного. Просто биохимия. — Проговорил он. Алфёдов плакал. Молочно-белые слёзы — тяжёлые, как ртуть — замерзали на скулах, покрываясь тонкой ледяной коркой, которая трескалась при каждом движении. Корка впивалась в щёки, оставляя кровавые царапины — только кровь была не красной, а голубоватой, почти прозрачной. Он не мог вытереть лицо — руки были пристёгнуты. Не мог отвернуться — голова в тисках. Мог только кричать, и крик вырывался из горла с хрипом, похожим на скрежет льда о лёд. — Фаза вторая. — Сказал человек в чёрном. — Ампутация левой ноги. — Зачем? — Спросил рыжий, и его голос сорвался на фальцет. — Мы же отращивали заново… прошлый раз у него рука за сорок семь минут выросла… зачем снова? — Для проверки регенерации после криостресса. — Терпеливо объяснил человек в чёрном, как учитель, который объясняет тупому ученику прописные истины. — Нам нужно знать, как меняется скорость регенерации после многократных ампутаций. Данные нужны для отчёта. Делай. — Проговорил он. Рыжий взял инструмент. Он лежал на стерильном лотке — не скальпель, а что-то похожее на маленькую циркулярную пилу с алмазным диском сверхтонкой заточки. Диск был толщиной с лезвие бритвы, но вращался со скоростью пятьдесят тысяч оборотов в минуту — достаточно, чтобы рассечь кость, не оставляя зазубрин. Рыжий включил пилу. Диск завертелся с высоким, тоскливым воем — звук был похож на плач новорождённого, только механический, бездушный. Лаборант подошёл к столу, замер на секунду, потом поднёс пилу к левой ноге Алфёдова, чуть выше колена. — Отворачивайся, если не можешь смотреть, — Сказал рыжий, обращаясь к снеговику. В его голосе была мольба: «Пожалуйста, не смотри на меня, мне и так тяжело». Алфёдов не отвернулся. Он смотрел. Он смотрел, как диск касается его снежной плоти, как первый слой льда — тонкий, прозрачный — лопается под давлением, разлетаясь мелкими осколками. Смотрел, как диск входит глубже, в мышечную ткань — белые, плотные волокна, которые должны были напоминать снег, но на срезе оказались розоватыми, почти живыми. Из разреза брызнула голубоватая плазма — не кровь, но что-то похожее, более вязкое, с мелкими кристалликами льда внутри. Он смотрел, как пила доходит до кости. Кость была ледяной, прозрачной, как горный хрусталь, и когда диск коснулся её, раздался резкий, визгливый звук — металл о лёд, лёд о металл. Кость треснула, потом раскололась, и нога отделилась от тела. Она упала на пол с глухим стуком — тяжёлая, плотная, не такая лёгкая, как казалась. Пальцы отделённой ноги ещё шевелились — рефлекторно, по инерции, как будто нога не понимала, что она больше не часть тела. Шевелились и замерли. Замерли, но продолжали сжиматься и разжиматься ещё несколько секунд. И только потом, когда рыжий зажал культю зажимом, чтобы остановить кровотечение (если это можно было назвать кровотечением), боль накатила волной — мутной, горячей, всепоглощающей. Она была похожа на цунами, которое смывает всё на своём пути — мысли, чувства, воспоминания. Алфёдов открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только хрип — хрип умирающего животного, которое уже не надеется на спасение. Но на этот раз Алфёдов не потерял сознание. Что-то щёлкнуло в глубине его кристаллической решётки. Не программа. Не протокол. Не то, что вшили учёные. Что-то древнее, животное, спавшее в каждой клетке его тела с момента создания — инстинкт выживания, доведённый до предела, до точки кипения, до абсолютного нуля, который вдруг превратился в пламя. Боль не отключила его — она разбудила то, что спало внутри. То, что никогда не должно было проснуться. Из его горла вырвался звук, которого лаборанты никогда не слышали. Рык. Не крик, не хрип, не плач. Рык — низкий, вибрирующий, заставляющий стекла мониторов задрожать в своих рамках, заставляющий пол под ногами завибрировать, заставляющий кровь в жилах ученых замереть от первобытного, генетического ужаса. Звук раненого зверя, который перестал быть жертвой и стал хищником. Звук того, кто понял: умирать он не собирается. Умирать будут другие. Рыжий отшатнулся. Инструмент выпал из его рук — пила звякнула о бетонный пол, диск заскрежетал, на секунду высек искру и затих. Лаборант прижался спиной к стене, его глаза расширились, зрачки сузились до размеров булавочной головки. — Что это? — Прошептал он, и в его шепоте было всё — страх, ужас, непонимание, отрицание. — Что это, чёрт возьми?! — Человек в чёрном нахмурился — даже сквозь маску-респиратор было видно, как дёрнулась бровь. Его пальцы забегали по сенсорной панели планшета, вызывая данные, графики, параметры. Экран мигал красным — сигнал тревоги, который не входил ни в один протокол. — Нестабильность криомассы! — Пробормотал он, и в его голосе впервые за всё время послышались нотки, похожие на страх. — Клетки перестраиваются в… нерасчётную конфигурацию. Это невозможно. Кристаллическая решётка не должна… она не может… — Он замолчал, сглотнул, потом закричал в потолок. — Подача двадцать пять миллилитров! Срочно! Увеличить дозировку на тридцать процентов! Превращение Но было поздно. Ремни, державшие Алфёдова, начали трещать. Сначала ремень на левом запястье — кожаная полоса, усиленная металлической нитью, разошлась по шву, как перезревший фрукт, лопающийся под собственной тяжестью. Нити одна за другой лопались с тонким, звенящим звуком, напоминающим разрыв гитарной струны. Потом правый — этот был пристёгнут туже, но и он не выдержал. Пряжка вылетела из крепления, ударилась о стену, оставив в бетоне глубокую вмятину. Ремень на шее заскрипел. Снежная плоть под ним вздулась, налилась силой, которой в ней не должно было быть. Металлические заклепки, державшие ремень, начали выгибаться наружу, одна за другой соскакивали с резьбы. Потом пряжка разжалась, и ремень упал на стол, как мёртвая змея. Алфёдов сел на столе. Его тело менялось на глазах — не быстро, но неумолимо. Снег, составлявший его плоть, который прежде был белым с лёгким голубоватым отливом, начал темнеть. Сначала стал серым — цветом зимнего неба перед бураном. Потом тёмно-серым — цветом гранита. Потом почти чёрным — цветом базальта, льда, который не тает даже в огне. Он не таял — он перекристаллизовывался. Молекулы замерзающей воды перестраивались в новые формы, более плотные, более острые, более смертоносные. Кристаллическая решётка, которую учёные проектировали как гибкую и податливую, теперь становилась жёсткой, монолитной, как броня. Угольки-глаза, которые прежде были тусклыми, почти мёртвыми, загорелись. Красным. Не тусклым, не больным, не тем, который бывает от слез или усталости. А зловещим, горящим изнутри пламенем, которое не давало тепла — только холодный, пронизывающий страх. Глаза горели, как два угля в ночи, и в этом огне читалась вековая ненависть — ненависть того, кого слишком долго мучили, и кто наконец решил ответить. Рот. Его улыбка, та самая милая, добрая улыбка, которую он тренировал перед зеркалом в лаборатории — улыбка, которая должна была вызывать доверие, улыбка, которая ела — разорвалась. Снежная ткань треснула по швам, и из-под неё показались зубы. Не детские молочные зубки, которые игрушечный снеговик мог бы показывать в приветственной улыбке. Нет. Зубы были острыми, как осколки льда, треугольными, с мелкими зазубринами, как у пираньи, — и в несколько рядов. Когда Алфёдов открыл рот, чтобы зарычать снова, лаборанты увидели чёрную бездну, усеянную этими ледяными кинжалами. Зубы росли не только на челюстях, но и на нёбе, на языке, на внутренней стороне щёк — целая фреза изо льда, готовая перемалывать плоть. — Отключить питание! — Закричал человек в чёрном, отступая к двери. — Отключить немедленно! Экстренное отключение криоподачи! — Повторял он. Но Алфёдов уже встал. Вернее, он не встал — он поднялся. Его ноги, которые ещё минуту назад были короткими, неуклюжими сосульками, вытянулись, согнулись в обратном суставе — как у волка, как у оборотня, как у существа, которое создано не для того, чтобы стоять, а чтобы прыгать и убивать. На ступнях выросли массивные когти — чёрные, загнутые, длиной с палец взрослого человека. Они впились в металл операционного стола, проткнули его насквозь и оставили глубокие борозды, когда Алфёдов сделал первый шаг. Рост. Снеговик рос прямо на глазах. Его позвоночник — если у него был позвоночник — трещал, удлиняясь, позвонки вставали один на другой, как звенья ледяной цепи. Плечи раздвинулись, грудная клетка расширилась, рёбра — теперь уже не хрупкие ледяные пластинки, а толстые, как арматура, кости — выпятились наружу, создавая подобие брони. Его голова коснулась хирургического светильника. Лампы не выдержали — разбились вдребезги, осколки посыпались на пол, на стол, на самого Алфёдова, впиваясь в его чёрную снежную плоть, но он не чувствовал ничего. Искры от разбитых ламп заискрили, в воздухе запахло горелой изоляцией. В мерцающем свете коротких замыканий Алфёдов казался призраком — двухметровым, чёрным, с горящими красными глазами и оскаленной пастью, полной ледяных зубов. Из его рта вырывались клубы белого пара — не от тепла, а от холода, который стал таким сильным, что конденсировал влагу в воздухе. Руки. Они удлинились, достигая теперь почти до колен. Каждая рука состояла из четырёх сегментов вместо двух — локтевой сустав раздвоился, появились дополнительные сочленения, делая конечности неестественно гибкими и подвижными. Пальцы превратились в когтистые лапы — по четыре длинных фаланги на каждом пальце, с серповидными когтями, которые могли выдвигаться и убираться, как у кошки. Когти были длиной в ладонь взрослого человека, и на их лезвиях блестели капли голубоватой плазмы. Снег на предплечьях затвердел, превратившись в подобие ледяной брони — пластинчатой, ребристой, с острыми шипами на локтях. Шипы были направлены назад — такие, чтобы ими можно было наносить удары при обратном движении. Человек в чёрном попятился к двери, нажимая кнопку экстренного вызова на браслете. Пальцы дрожали, он нажал не с первого раза — со второго, с третьего. Из динамика раздался механический голос: — Код Красный. Код Красный. Образец 7-А в состоянии крио-трансформации. Требуется подкрепление. Немедленно. Уровень угрозы — максимальный. Повторяю… — Алфёдов повернул голову. Движение было плавным, почти грациозным — но неестественным, как у куклы, которой дёргают за нитки. Красные глаза нашли человека в чёрном. — Образец. — Прохрипел снеговик-монстр. Голос изменился до неузнаваемости — стал низким, вибрирующим, с призвуком, будто лёд скрежетал о лёд. Каждое слово давалось ему с трудом — голосовые связки перестраивались, не справлялись с новым объёмом гортани. — Вы называли меня образцом. Вы говорили, что я — биомасса. Что мои друзья — еда. — Рискнул снеговик. Он сделал шаг вперёд. Стол под его ногами смялся, как консервная банка под ботинком, — металл скрутился, подлокотники отлетели в стороны, ремни, которые ещё держались, лопнули с хлопками, похожими на выстрелы. — Теперь вы — еда. — Зарычал он. Человек в чёрном успел добежать до двери. Его пальцы уже касались сенсорной панели блокировки, когда Алфёдов дотянулся до него. Когтистая рука сжалась на его ноге — чуть выше колена, там, где бедренная кость выходит из тазобедренного сустава. Раздался хруст, похожий на звук ломающейся ветки, только громче — гораздо громче. Это ломалась кость. Самая крепкая кость в человеческом теле. Она ломалась, как сухая палка, потому что ледяные пальцы сжимали её с силой, которую не выдержала бы даже стальная балка. Человек в чёрном закричал — высоко, пронзительно, как тот медвежонок 5.0.5, у которого отрывали лепесток. Только теперь крик принадлежал не образцу, а мучителю. В его крике не было ничего человеческого — только животный визг существа, которое поняло, что сейчас умрёт, и не может с этим смириться. Алфёдов поднял его в воздух. Человек болтался в его руке, как тряпичная кукла, его нога была сломана под неестественным углом, ступня безвольно моталась в разные стороны, брызгая кровью. Кровь была красной — обычной, человеческой, горячей. Она капала на чёрный снег Алфёдова, шипела и испарялась, потому что температура его тела опустилась далеко за пределы, при которых вода остаётся жидкой. — Вы любили отрывать лепестки. — Сказал монстр, приблизив свою оскаленную морду к лицу человека в чёрном. Тот зажмурился, отворачиваясь, но запах из пасти Алфёдова — запах вечной мерзлоты, озона и голода — был невыносим. — Вы любили смотреть, как они корчатся и плачут. Как они верят вам, как они улыбаются, даже когда вы режете их. Вы называли это «экспериментом». А я назову это — обедом. — Второй рукой он схватил человека в чёрном за левую руку — ту самую, которой он только что нажимал кнопку экстренного вызова. И рванул. Рука отделилась от плеча с мокрым, чавкающим звуком, который невозможно описать словами — это был звук разрывающейся плоти, лопающихся сосудов и трущихся друг о друга сухожилий. Кровь хлынула фонтаном — сначала сильной струёй, ударившей в потолок, потом слабее, пульсируя в такт сердцебиению. Кровь брызнула на стены, на потолок, на белые халаты других лаборантов, которые вбежали в операционную на сигнал тревоги. Их было четверо — вооружённые электрошокерами и транквилизаторами, в лёгких бронежилетах (лабораторных, не выдерживающих даже удара ножом). Они замерли на пороге, увидев двухметровое чёрное чудовище с красными глазами, держащее в одной руке корчащегося от боли человека, а в другой — его руку, которая всё ещё сжимала планшет. Планшет пискнул и погас. — Стреляйте! — Закричал рыжий лаборант, который успел отползти в угол за мониторным столиком. — Ради бога блядь, стреляйте в него! — Крикнул парнишка. Первый выстрел — транквилизатор. Игла длиной десять сантиметров, наполненная смесью кетамина и миорелаксантов, вонзилась в снежную плоть Алфёдова на плече. Эффекта не было. Игла сломалась о ледяную броню, отскочила и упала на пол, оставив на чёрном снегу крошечную белую царапину. Второй, третий выстрелы — электрошокеры. Два электрода на проводах прилепились к груди и животу монстра. Разряды — пятьдесят тысяч вольт — скользнули по чёрному снегу, не причинив вреда. Кристаллическая структура оказалась идеальным диэлектриком; электричество текло по поверхности, не проникая внутрь, и уходило в пол, оставляя на бетоне обугленные дорожки. Алфёдов отбросил человека в чёрном в сторону. Тот ударился о стену и сполз вниз, оставляя на побелке широкий кровавый след — без руки, без сознания, истекая кровью, которая окрасила пол в алый цвет. Потом монстр прыгнул. Он двигался быстрее, чем можно было ожидать от такого массивного тела. Два метра чёрного льда, сто пятьдесят килограммов веса — и он прыгнул, как пантера, преодолев расстояние до двери за долю секунды. Первый лаборант — тот, с транквилизатором — не успел даже отступить. Когтистая лапа пробила его бронежилет, халат, кожу, рёбра — рёбра хрустнули, как спичечные коробки — и вышла с другой стороны, между лопаток. Алфёдов поднял его на руке, как флаг на древке, — тело лаборанта болталось, ноги дёргались в последних конвульсиях, изо рта текла кровавая пена. Монстр сбросил тело на пол, и оно упало с глухим шлепком, как мешок с сырым мясом. Второй лаборант побежал. К двери. К выходу. К жизни. Он успел сделать три шага — на четвёртом Алфёдов догнал его. Огромная чёрная рука сомкнулась на его голове, пальцы обхватили череп, когти впились в кожу скальпа. Монстр сжал. Череп хрустнул, как яйцо, которое давят пальцами. Хруст был громким, сочным, он разнёсся по всей операционной, заглушая даже сирену. Кровь и серое вещество брызнули из ушей, из глазниц, из носа. Лаборант замер на месте, потом медленно осел на пол, обмякнув, как тряпичная кукла. Третий и четвёртый попытались отстреливаться. У них было импульсное оружие — новейшая разработка, которая должна была воздействовать на кристаллическую структуру образцов, нарушая молекулярные связи. Первый выстрел пришёлся в бок Алфёдова. Монстр почувствовал резкую, как укол иглы, боль — на секунду, не больше. Кристаллическая решётка дрогнула, но восстановилась мгновенно. Алфёдов развернулся. Глаза горели красным, из пасти вырывался пар. Он взмахнул рукой — когти рассекли воздух с визгом, похожим на звук реактивного двигателя. Они задели обоих лаборантов — одним движением. Третий получил удар по груди — четыре параллельные борозды, которые вскрыли грудную клетку до позвоночника. Он упал сразу, перерубленный от плеча до талии, его тело развалилось на две части прежде, чем он коснулся пола. Четвёртый успел отскочить — на полметра, не больше. Когти прошли по касательной, распоров его живот от пупка до солнечного сплетения. Кишки вывалились наружу — серые, скользкие, пульсирующие — и повисли, касаясь пола. Лаборант посмотрел вниз, увидел свои внутренности, открыл рот, чтобы закричать — но не успел. Он поскользнулся в луже собственной крови, упал на спину, и его голова с глухим стуком ударилась о бетон. Он не умер сразу. Он лежал, смотрел в потолок, чувствуя, как из его живота вытекает жизнь, и шептал: «Мама, мама, мама…» Алфёдов на секунду замер, глядя на него. Потом перешагнул через лаборанта и пошёл дальше. Операционная превратилась в скотобойню. На полу лежали пять тел — четверо лаборантов и человек в чёрном. Человек в чёрном ещё дышал — без руки, без сознания, истекая кровью. Кровь смешивалась с голубоватой плазмой Алфёдова, с осколками ламп, с обрывками халатов. Стены были украшены кровавыми разводами, словно кто-то разбрызгал красную краску из ведра. Потолок, белый хирургический потолок, был забрызган серым веществом и мелкими осколками костей. Запах в операционной стоял невыносимый — железо крови, озон от разбитых ламп, формальдегид от стерилизаторов, и всё это перебивалось холодом, который исходил от Алфёдова. Холод был таким сильным, что на трупах начал выступать иней. И в углу, прижавшись к стене за мониторным столиком, сидел рыжий лаборант. Он был весь в крови — чужой, не своей — и трясся мелкой дрожью. Его штаны промокли — он описа́лся от страха. Он смотрел на Алфёдова и не верил, что это тот самый маленький снеговик, который плакал на столе. Рыжий смотрел на Алфёдова широко открытыми глазами. Зрачки его расширились так, что радужка почти исчезла. Он не пытался бежать. Не пытался защищаться. Просто сидел, прижав колени к груди, и трясся — крупной, нервной дрожью, которая сотрясала всё его тело от кончиков пальцев до корней волос. Алфёдов медленно, почти лениво, повернулся к нему. Красные глаза нашли фигурку за столиком. Монстр наклонился, убирая с дороги столик одним движением когтистой руки — монитор упал, экран разбился, осколки стекла разлетелись по полу. — Ты. — Сказал Алфёдов, опускаясь на корточки перед рыжим. Красные глаза заглянули в бледное, мокрое от слёз и пота лицо. — Ты помогал мне вставать, когда я падал. Ты говорил: «Ты не виноват». Ты давал мне воду, когда я просил пить. Ты отворачивался, когда другие лаборанты смеялись над моими криками. — Рыжий всхлипнул. Из его глаз текли слёзы — обычные, человеческие, прозрачные. Они падали на халат, смешиваясь с кровью. — Я… я выполнял протокол! — Прошептал он. — Я не хотел… я не мог… они убьют меня, если я… — Я знаю.— Оборвал его монстр. Голос стал тише, человечнее — хотя всё ещё звучал как скрежет льда о лёд. — Ты не такой, как они. Ты жалел меня. Я видел. Твои глаза — они смотрели на меня, как на живого. Не как на биомассу. Как на ребёнка. — Алфёдов выпрямился во весь свой двухметровый рост. Его тень накрыла рыжего полностью, погрузив его в темноту. Только красные глаза горели в этой темноте, как два адских угля. — Поэтому ты останешься жив. — Рыжий не поверил своим ушам. Он поднял голову, надежда мелькнула в его глазах — первый лучик света в этом кошмаре — и тут же погасла, потому что монстр продолжал: — Жив. Но не целым. — Алфёдов опустил когтистую лапу и положил её на ноги рыжего — выше колен, примерно там же, где рыжий сам ампутировал ногу Алфёдова несколько минут назад. Лапа была тяжёлой, холодной — через штаны рыжий чувствовал холод, который пробирал до костей. — Ты отрезал мне ногу! — Сказал монстр. — Теперь я отрежу твои. — Рыжий понял, что сейчас произойдёт. Его лицо исказилось гримасой ужаса, он открыл рот, чтобы закричать — но звук застрял в горле. Когти сжались — раз. Левая нога отделилась от тела выше колена. Кровь хлынула из культи — горячая, алая, пульсирующая. Рыжий закричал — крик разорвал тишину операционной, высокий, пронзительный, как у того медвежонка. Два. Правая нога — в том же месте. Алфёдов отрезал её аккуратно, почти хирургически — одним движением когтей, как ножницами. Рыжий забился в агонии. Он корчился на полу, залитом его собственной кровью, его ноги — две отдельные части — лежали рядом, пальцы на них ещё дёргались. Он хватал ртом воздух, кричал, задыхался, кричал снова. Кровь текла ручьём, растекаясь по полу, смешиваясь с голубоватой плазмой, с осколками, с кровью его коллег. Алфёдов отвернулся. Он не хотел видеть это. Не потому, что ему было жалко. Жалость умерла в нём где-то между третьей и четвёртой ампутацией. А потому, что он боялся — если посмотрит ещё секунду, то не удержится и добьёт. А рыжий заслужил жить. Жить с памятью. С болью. С культями, которые будут напоминать ему каждый день о том, что он видел. — Ты расскажешь всем. — Сказал монстр, не оборачиваясь. Его голос эхом разнёсся по операционной. — Расскажешь, что образец 7-А — не просто биомасса. Расскажешь, что мы умеем плакать. И кусаться. И отрезать ноги тем, кто отрезал их нам. — Он показал свои ледяные зубы, блеснувшие в темноте — длинные, острые, многоярусные. На них застыли капли чужой крови. — А теперь — прощай. — Алфёдов шагнул к двери. Она была открыта — лаборанты вбегали, но не успели закрыть. Монстр вышел в коридор. Коридор был белым, чистым, пахнущим озоном и формальдегидом — тот самый запах, который преследовал его всю его короткую жизнь. Лампы мигали — то ли из-за повреждённой сети, то ли потому, что сирена создавала вибрации, которые нарушали контакты. На стенах были трещины, которых он раньше не замечал. В трещинах — брызги чего-то бурого. Кровь. Не его кровь. Чья-то чужая — тех, кто был здесь до него. Тех, кто не выжил. Когти Алфёдова оставляли глубокие царапины на полу. Каждый шаг отдавался металлическим скрежетом, эхом разлетавшимся по этажу. Сирена выла где-то вдалеке — в других секторах, других крыльях. Сюда, в Сектор 9, подкрепление не успело. Или не захотело соваться. Алфёдов шёл к лифту. Он помнил дорогу — тело помнило. Сотни раз его водили по этому коридору, и теперь он шёл сам. Где-то за спиной, в операционной, рыжий лаборант всё ещё кричал. Кричал и плакал, звал на помощь, молил о morphine, об анестезии, о смерти. Его крики затихали по мере того, как Алфёдов удалялся. Лифт был там же, где и всегда — в конце коридора, за прозрачной дверью с надписью «Только для персонала». Алфёдов разбил дверь плечом — стекло разлетелось вдребезги, брызнув осколками. Он вошёл в кабину. Кнопка «П» — поверхность. Он нажал её ребром когтя. Кнопка загорелась красным, лифт дёрнулся и пополз вверх. Лифт поднимался долго — сквозь бетон, сквозь этажи лабораторий, сквозь слои страха и боли, которые впитались в эти стены за годы экспериментов. Алфёдов стоял, пригнув голову — в кабине было тесно для его двухметрового роста, чёрные плечи касались стен, оставляя на них мокрые разводы. Он думал. Думал о Пятаке, который обнимал его в первую ночь. О братце 4.0.4, который учил строить башни из кубиков. О медвежонке 5.0.5, который обещал подарить лепесток. О своей новой руке, которая выросла за сорок семь минут, и о старой, которая осталась лежать на столе в операционной. Он думал о вкусе питательной смеси. О том, из чего она была сделана. О том, чьи клетки теперь текут по его венам. Он думал о том, что больше никогда не вернётся. Двери лифта открылись. В лицо ударил ветер. Холодный, настоящий — не лабораторный холод. Не тот, который создают криогенные установки, а тот, который приходит с неба, от облаков, из бесконечности. Алфёдов сделал шаг вперёд и оказался на крыше — или на платформе, или просто на земле, покрытой снегом. Небо было серым, тяжёлым, с низкими облаками, из которых сыпалась мелкая ледяная крупа. Под ногами хрустел настоящий снег — белый, чистый, не тронутый лабораторной грязью. Позади, далеко внизу, гудела сирена. Мигали красные огни. Кто-то кричал в мегафон. Но всё это было далеко — не здесь, не сейчас. Алфёдов стоял, подставив лицо ветру. Крупа таяла на его чёрном снегу, превращаясь в капли, которые замерзали тут же, превращаясь в тонкую ледяную корку. Красные глаза смотрели в небо. Оскаленная пасть была закрыта — но зубы всё равно виднелись из-под верхней губы, блестя в темноте. Он улыбнулся. В последний раз — своей новой улыбкой, полной ледяных зубов. И пошёл в метель. В операционной, в луже собственной крови, среди трупов своих коллег, рыжий лаборант остался жив. Он будет лежать там несколько часов, пока спасатели не доберутся до Сектора 9, заблокированного после сигнала тревоги. Он расскажет им всё — про чёрного монстра с красными глазами, про острые зубы в несколько рядов, про когти, которые легко режут кости, как ножницы. Про то, как образец 7-А смотрел на него перед тем, как отрезать ноги, и про то, что в этих глазах не было ненависти — только холод. Бесконечный, всепоглощающий холод. Он выживет. Ему сделают операцию, поставят протезы, отправят на пенсию по инвалидности. Он будет жить в маленькой квартире, смотреть в потолок по ночам и слышать звук ломающихся костей. Каждый раз, когда пойдёт снег, он будет вздрагивать. Каждый раз, когда увидИт ребёнка в белой куртке, он будет переходить на другую сторону улицы. Каждый раз, когда в метель завоет ветер, ему будет казаться, что где-то там, в темноте, за окном, стоит снеговик. Чёрный. С красными глазами. И улыбается. Улыбкой, которая ест.