Глава 3. Человек с бородкой. Часть 1. Три дня бега

Он бежал. Снег хрустел под маленькими ногами-сосудьками, которые едва отрывались от земли. Алфёдов падал, поднимался, снова падал — и снова бежал. Его тело — обычное, снежное, каким он был до того страшного превращения — дрожало от холода и усталости. Морковка-нос болталась на одном краешке, готовая отвалиться. Угольки-глаза потускнели до серых искорок. Он не помнил, как долго бежал. Казалось, что прошла вечность. Метель выла, завывала, бросала в лицо колючие снежинки. Он спотыкался о корни, проваливался в сугробы, выкарабкивался и бежал дальше. За спиной давно стихли сирены — видимо, он ушёл слишком далеко, или метель замела следы. Первый день. Он бежал, не разбирая дороги. Лес сменялся полем, поле — опушкой. Он не знал, куда идёт. Просто подальше. Подальше от бетонных стен, от запаха формальдегида, от столов с ремнями. Второй день. Ноги начали подкашиваться. Голод — липкий, голодный, злой — скручивал живот. Он хотел есть. Но вокруг был только снег. Он пытался есть снег — но он не давал сил, только холод. Третий день. Он почти не двигался. Просто шёл, волоча ноги, иногда падал и лежал в снегу, глядя в серое небо. Мысли путались. Он вспоминал Пятака, братца 4.0.4, медвежонка 5.0.5. И плакал. Слёзы замерзали на щеках, превращаясь в ледяные дорожки. На закате третьего дня он вышел к опушке. Впереди, в низине, горели огни. Дом. Маленький, деревянный, с трубой, из которой валил дым. Окна светились тёплым, жёлтым светом. Алфёдов остановился. Он стоял на опушке, за деревьями, и смотрел на огни. Ему хотелось туда. Так хотелось, что ныло всё тело. Но он не мог. Он был чудовищем. Он убивал. Он ел. Он не имел права идти к людям. Он отошёл за толстую сосну, сел на снег, привалился спиной к стволу и закрыл глаза. — Я чудовище. — Прошептал он в темноту. — Я не могу… не имею права… — Заплакал он. Он уснул. Сон был тяжёлым, без сновидений — просто провал в пустоту. — Эй, ты живой? — Проговорил мужчина. Алфёдов дёрнулся, открыл глаза и сразу отпрянул, ударившись спиной о ствол. Перед ним стоял человек. Молодой, с кудрявыми русыми волосами, выбивающимися из-под вязаной шапки, и с бородкой — аккуратной, русой, с рыжинкой, которая топорщилась в разные стороны, как у весёлого разбойника. На плечах — старый тулуп, на ногах — валенки. В руках — керосиновый фонарь, который освещал его лицо снизу, делая его смешливым и озорным. — Не подходи! — Закричал Алфёдов, вжимаясь в дерево. — Я монстр! Я опасный! Я убью тебя! Отойди! — Проговорил он. Человек остановился. Посмотрел на дрожащего снеговика с головы до ног. На грязную, потрескавшуюся снежную шубку. На надломленную морковку-нос, которая вот-вот отвалится. На мокрые разводы от слёз на щеках. И засмеялся. Громко, звонко, от души — как будто услышал самую смешную шутку на свете. Он даже присел на корточки, схватившись за живот, и продолжал смеяться, пока слёзы не выступили на глазах. — Ты… ты… — Выдохнул он сквозь смех. — Малыш ты весь дрожишь? — Я серьёзно! — Закричал Алфёдов, но голос его дрожал и срывался. — Я… я убивал! Я каннибал! Я ел… — Ты? — Человек поднялся, вытер глаза рукавом тулупа и наклонился к нему. — Ты сожрал кого-то? А что, зубы есть? Покажи. — Алфёдов открыл рот — там были маленькие, игрушечные, почти молочные зубы, которые даже яблоко не откусят. Человек снова засмеялся, но уже тише, добрее. — Ну, чудовище! — Сказал он, протягивая руку. — Вставай. Пошли, я тебя накормлю. А то ты сейчас рассыплешься от голода, и мне придётся тебя в ведёрко собирать. — Нет. — Алфёдов отшатнулся. — Не подходи. Я правда опасный. Ты не знаешь, что я… — Не знаю. — Легко согласился человек. — И знать не хочу. Я вижу — ты голодный, замёрзший, грязный. И пахнешь так, что даже лиса нос воротит. Пошли. У меня каша есть. И чай. И шоколад. Настоящий, горький, с орехами. — Шоколад? — Алфёдов замер. Он никогда не пробовал шоколада. — Да. Идём, чудовище. — Человек усмехнулся и пошёл к дому, насвистывая весёлую мелодию. — Не бойся, я тебя не съем. У меня сегодня постный день. — Проговорил он. Алфёдов смотрел ему в спину и не верил. Монстр. Чудовище. Он ведь действительно убивал. Отрезал ноги. Съедал других образцов. Но этот человек — с бородкой, смешливый, непослушный, — он не верил. Или ему было всё равно. Он встал. Ноги дрожали, но держали. И он пошёл за человеком — маленький, грязный, сломанный, но живой. Они подогли к дому, мужчины открыл дверь и впустил своего гостя первым. Внутри было тепло. Не лабораторное, стерильное, а живое — от печки, от дров, от старого чайника, который пыхтел на плите. Пахло хлебом, сушёными травами, и чем-то сладким. — Раздевайся. — Сказал человек. — У меня нет одежды. — Ответил Алфёдов. — Правда. Забыл. — Человек почесал бородку. — Тогда хотя бы вытрись. — Он кинул ему большое махровое полотенце, пахнущее лавандой. — Протри морду. У тебя на спине грязи больше, чем в моём сапоге. — Алфёдов взял полотенце. Оно было тёплым — только что с батареи. Он прижал его к лицу и чуть не заплакал. Тепло. Простое, человеческое, которое не причиняет боли. Он стоял посреди комнаты, маленький, грязный, с полотенцем в руках, и дрожал. — А звать-то тебя как, чудовище? — Спросил человек, наливая чай в две кружки. — А… Алфёдов. — Тихо ответил снеговик. — Алфёдов, значит. А я — Альцест. — Он протянул кружку. — Держи. Пей. Только не обожгись, горячий. — Сказал Альцест. Алфёдов взял кружку. Чай был тёмный, с мёдом и мятой. Он отпил. Горячий, сладкий, с привкусом мёда — этот вкус разлился по всему телу, согревая каждую клетку. — Вкусно? — Спросил Альцест. — Вкусно. — Прошептал Алфёдов, и слёзы потекли по щекам. — Эй, ты чего? — Альцест нахмурился, подошёл ближе. — Я же по-доброму. Не плачь. — Я не знаю, почему я плачу. — Всхлипнул Алфёдов. — Я просто… я так устал. Я хочу спать. Но я боюсь. Если я усну, они снова придут. Они пристегнут меня. Они… — Кто? — Спросил Альцест, но без настойчивости, просто из любопытства. — Не знаю. — Алфёдов помотал головой. — Я не могу сказать. Я не хочу вспоминать. Я просто… я монстр. Я не должен здесь быть. — Ах ты ж… — Альцест вздохнул, сел на корточки и заглянул ему в глаза — тусклые угольки, потухшие и напуганные. — Слушай, чудовище. Я не знаю, кто ты. И знать не хочу. Я вижу — ты живой. Ты дышишь. Ты плачешь. Ты боишься. — Он улыбнулся — добрее, мягче, чем раньше. — Это не монстры делают. Монстры не плачут. Ты — просто несчастный снеговик, который попал в беду. И я могу тебе помочь. Если ты позволишь. — Алфёдов смотрел на него и не верил. Но в глазах Альцеста не было лжи. Только усталость, доброта и какое-то озорное спокойствие. — Ты не боишься меня? — Спросил он. — Боюсь. — Честно ответил Альцест. — Ты выглядишь как тот, кто может наделать много шума. Но я боюсь больше, что ты замёрзнешь у меня под забором. И тогда мне будет стыдно перед соседями. — Он подмигнул. — Идём. Сначала каша. Потом шоколад. Потом — спать. У меня есть старый диван, на нём можно устроиться. — И он пошёл к столу, насвистывая. Алфёдов пошёл за ним. Теперь он не думал. Просто шёл. Как во сне. Каша была рассыпчатой, с маслом, которое медленно таяло на тарелке. Рядом — кусок свежего хлеба и тарелочка с кусочками тёмного шоколада, нарезанного неровными квадратами. — Ешь, чудовище. — Сказал Альцест, садясь напротив. — Набирайся сил. Завтра будем тебя отмывать. Ты пахнешь как старый чулан. — Добавил он. Алфёдов взял ложку. Руки дрожали. Он зачерпнул кашу, поднёс ко рту. Проглотил. Ещё. Ещё. Он ел жадно, торопливо, иногда проливая, но Альцест не ругал. Просто сидел, гладил бородку и смотрел на него с лёгкой улыбкой. — Ну как? — Спросил он. — Вкусно. — Сказал Алфёдов, и впервые за долгое время улыбнулся. Не той улыбкой, которую тренировал в лаборатории. А настоящей, детской, наивной — как у ребёнка, который впервые попробовал что-то доброе. — А теперь шоколад. — Торжественно объявил Альцест, пододвигая тарелочку. — Смотри, не ешь слишком много, а то живот заболит. — Алфёдов взял один кусочек. Он был маленький, твёрдый, тёмный, пахнущий горьким какао. Он сунул его в рот — и замер. Шоколад таял на языке — горький, сладкий, с ореховой крошкой, которая хрустела на зубах. Этот вкус был непохож ни на что, что он пробовал раньше. Это был вкус… счастья. — Нравится? — Спросил Альцест. — Очень. — Прошептал Алфёдов. — Я никогда… я не знал, что так бывает. — Бывает. — Кивнул Альцест. — Много чего бывает. Вот увидишь. — Проговорил он. После ужина Алфёдов сидел на коврике у печки, закутанный в старое одеяло. Огонь трещал, разбрасывая искры. Глаза-угольки теплились тёплым, янтарным светом. Он смотрел в огонь и ни о чём не думал. Просто был. Впервые за долгое время — просто был. — Слушай, чудовище. — Сказал Альцест, разливая по кружкам вечерний чай. — Ты ничего не обязан мне рассказывать. Но если захочешь — я послушаю. Я умею молчать. — Он улыбнулся. — Я даже могу сделать вид, что я ничего не слышал. Но если тебе станет легче — говори. Или молчи. Я не настаиваю. — Алфёдов долго молчал. Потом тихо сказал. — Я не могу рассказать. Я боюсь. Если я расскажу — они меня найдут. И тебя тоже. — Кто — они? — Спросил Альцест без страха, просто из любопытства. — Не знаю. — Алфёдов помотал головой. — Учёные. Лаборатория. Я не хочу вспоминать. Я хочу забыть. — Он посмотрел на Альцеста, и в его глазах-угольках блеснула отчаянная просьба. — Ты не прогонишь меня, если я ничего не расскажу? — Глупый ты. — Альцест поднялся, подошёл и погладил его по снежной голове — осторожно, как будто тот мог разбиться. — Я никого не прогоняю. Тем более таких смешных чудовищ, которые умеют плакать и любят шоколад. Ты здесь столько, сколько захочешь. Никто тебя не тронет. — Сказал он. Алфёдов заплакал снова — но на этот раз тихо, без всхлипов. Слёзы текли по щекам, но теперь это были слёзы облегчения. Впервые за долгое время он верил, что в безопасности. Он задремал на коврике, укутанный одеялом, под треск дров и тихое пение чайника. Альцест посидел ещё немного, глядя на него. Потом тихо сказал, будто сам себе. — Ну и кого же ты на самом деле, снежок? Чьих рук творение? — Он вздохнул, почесал бородку. — Ладно. Потом разберёмся. А сейчас — спи. Ты заслужил отдых. — Он потушил лампу и вышел в другую комнату, оставив Алфёдова у печки. Снеговик спал. Впервые за много дней — без кошмаров. Потому что где-то рядом был человек с бородкой, который назвал его чудовищем и накормил шоколадом. Человек, который не боялся. Алфёдов проснулся от запаха блинов. На кухне что-то шипело на сковороде, пахло маслом и мёдом. Он открыл глаза — угольки засветились тёплым, янтарным светом. Рядом, на стуле, лежало чистое полотенце. — Проснулся, чудовище? — Раздался весёлый голос из-за двери. — Иди умываться или купайся. Завтрак готов. — Проговорил он. Алфёдов встал, натянул на себя полотенце, подошёл к умывальнику. Там стояла тазик с тёплой водой и мыло. Он смотрел на своё отражение в маленьком зеркале — грязный, с надломленной морковкой, но живой. Он умылся. Не до конца — грязь глубоко въелась в снег, — но чище, чем вчера. За столом его ждали блины, мёд и чай. Альцест сидел напротив, улыбался и гладил бородку. — Ну что. — Сказал он, пододвигая тарелку. — Ешь. А потом будем думать, что делать с твоей морковкой. Приклеим, или новую вырастим. — Вырастим? — Удивился Алфёдов. — А почему нет? — Альцест подмигнул. — Ты же снеговик. У тебя, наверное, всё растёт. Как у одуванчика. — Алфёдов улыбнулся. Впервые — искренне, от всей души. — Спасибо. — Сказал он. — За всё. — Не за что, чудовище. — Ответил Альцест. — Ешь давай. — И Алфёдов ел. Блины были вкусными, мёд — сладким, чай — горячим. А за окном тихо падал снег.