Глава 4. Тот, кого я согрел. Часть 1.

Альцест проснулся оттого, что за окном завывал ветер. Он открыл глаза — потолок был низким, деревянным, с тёмными пятнами от копоти. Убежище, которое он соорудил на скорую руку, когда попал на этот проклятый остров, было тесным, холодным, но надёжным. Он сел на койке, потёр лицо ладонями. Борода за ночь растрепалась, седые волосы торчали во все стороны. Рядом с койкой стоял стол, заваленный картами, записями, обрывками бумаг. Он провёл здесь уже несколько дней — изучал, анализировал, пытался понять, что за чертовщина творится на этом острове. Альцест встал, налил в кружку воды из кувшина, сделал глоток. Вода была холодной, с металлическим привкусом. Он поморщился, но выпил до дна. — Так. — Пробормотал он, садясь за стол. — Давай посмотрим, что у нас тут. — Он развернул карту — самодельную, нарисованную углём на куске старой кожи. На ней были отмечены базы Майншилдовцев, тропы, лесные массивы, места, где чаще всего видели пропавших. Альцест водил пальцем по линиям, отмечая количество исчезновений. За последнее время пропало двое. Кролик Мун — полгода назад. И Секби — совсем недавно. Остальные были на месте, но атмосфера на острове накалялась. Люди шептались, боялись, прятались по углам. Но Альцесту было всё равно. — Двое. — сказал он вслух, и голос его был равнодушным. — Мало. Ещё несколько, и никто не заметит. — Он усмехнулся своей жестокости. Ему было наплевать. На этих людей, на их страхи, на их судьбы. Они все застряли в этом чертово острове и все пытаются выбраться в теперь либо они пропадают либо типа уходят. Ему кажется что просто где-то прячутся или же их похитили эти пришельцы! Но пока что он работал. Изучал карты, записывал показания, анализировал. Работа отвлекала от мыслей о прошлом. От воспоминаний, которые жгли изнутри. Воспоминание. Дом на опушке. Шестнадцать лет назад Тогда всё было по-другому. Альцест сидел на крыльце своего дома и смотрел, как Алфёдов играет в снегу. Снеговик был уже почти как человек — он научился ходить уверенно, говорить связно, даже шутить. Он строил из снега фигурки, лепил зверей, иногда пытался изобразить самого Альцеста — всегда с огромной бородой и топором. — Смотри, папа! — Крикнул Алфёдов, поднимая над головой снежного медведя. — Я сделал! Он как настоящий! — Альцест улыбнулся, помахал рукой. В груди разливалось тепло — то самое, которое он чувствовал каждый раз, когда смотрел на этого маленького снежного чудака. Он действительно стал для него сыном. Не по крови, но по душе. Но тогда он ещё не знал, что этот тёплый, солнечный день станет последним днём их спокойной жизни. День, когда всё изменилось Это случилось внезапно. Альцест был в центре города после охоты — в тот день ему удалось подстрелить зайца, он был доволен, предвкушая вкусный ужин. Но когда стало очень сильно холодать все жители начали жить а центре. Слишком странной. Обычно Алфёдов бежал навстречу, кричал, обнимал, тащил в дом показывать новые рисунки. А тут — ничего. Только ветер шумел в ветвях. — Алфёдов? — Позвал он, входя в дом. Никто не ответил. — Чудовище? Ты где? — Он прошёл в комнату — и замер. Посреди комнаты, прямо на полу, стояли его друзья. Те, кого Алфёдов считал своей семьёй. Те, кого он любил. Те, кто был для него всем. Джаст Альцест — его тёзка Алфёдова. БЛС. Сантос. Секби. Мун. Все они были здесь, но не живые. Они превратились в лёд. Прозрачный, хрупкий, но абсолютно непроницаемый лёд. Они стояли в позах, в которых застала их смерть. Джаст с протянутой рукой, будто хотел кого-то остановить. БЛС с застывшей улыбкой на лице. Сантос — с удивлённым выражением, как будто не успел ничего понять. Секби — с раскрытыми в крике ртом. Мун — сжавшийся в комок, как будто пытался защититься. А посередине, на коленях, стоял Алфёдов. Он не плакал. Он не кричал. Он сидел неподвижно, как статуя, и смотрел на ледяные фигуры своих друзей. Его угольные глаза погасли, превратились в две чёрные дыры. Он не замечал Альцеста, не слышал его шагов. — Алфёдов. — Тихо сказал охотник, подходя ближе. — Что случилось? Что здесь произошло? — Снеговик не ответил. Он не шевелился. Альцест опустился на колени рядом с ним, положил руку на его снежное плечо. — Сынонк. — Сказал он. — Ты меня слышишь? — Алфёдов медленно повернул голову. Его глаза были пустыми. — Они ушли! — пргошептал он. — Все ушли. Я один. Я всегда один. — Я здесь. — Сказал Альцест, сжимая его плечо. — Я с тобой. Я не ушёл. — Алфёдов посмотрел на него — и в его взгляде мелькнуло что-то странное. Не благодарность. Не любовь. Что-то холодное, далёкое. — Папа... п-почему ты... м-меня бросил! — Сказал он. — Все уходят. Всегда. — Нет. — Твёрдо сказал Альцест. — Я не уйду. Я обещаю. — Но Алфёдов уже не слышал. Он встал, медленно, как старик, подошёл к ледяной фигуре Джаста и прикоснулся к его застывшей руке. — Я всех вас верну. — Прошептал он. — Я найду способ. Я построю печи. Я растоплю этот лёд. Вы будете жить. Я сделаю всё. Папа я все сделаю! — Прошептал он. С того дня он изменился. Он перестал смеяться. Перестал играть. Он работал дни и ночи, строил печи, таскал дрова, пытался растопить лёд. Он почти не ел, почти не спал. И Альцест не мог его остановить. Альцест оторвался от карты. Рука дрожала. Он сжал её в кулак, заставил успокоиться. — Он сошёл с ума. — Сказал он вслух. — Я видел это. Я знал это. Но я ничего не сделал. Я просто смотрел, как он разрушает себя. — Он встал, подошёл к небольшому ящику, стоявшему в углу. Открыл его. Внутри лежали старые вещи: рисунки Алфёдова, его первая морковка, которую он приматывал ниткой, и фотография — единственная, которую удалось сохранить. На ней Альцест и Алфёдов стояли рядом на крыльце дома. Оба улыбались. — Я должен был помочь тебе. — Сказал он, глядя на фотографию. — Я должен был остановить тебя. Но я думал, что ты справишься. Я думал, что ты сильный. А ты просто… ты просто сломался. — Он убрал фотографию обратно и закрыл ящик. В этот момент за дверью послышались шаги. Кто-то торопливо приближался, тяжело дыша. Альцест насторожился, схватил топор, стоявший у двери. Дверь распахнулась. На пороге стоял Джаст — тот самый, настоящий Джаст, который был другом Алфёдова. Он был бледен, запыхан, в глазах плескалась тревога. — Альцест! — Выдохнул он. — Ты здесь! Я искал тебя по всему острову! — Что случилось? — Спросил Альцест, опуская топор. — Это Алфёдов! — Джаст перевёл дыхание. — Он совсем сошёл с ума! Он кричит, что мы все не настоящие! Что мы чужие в телах его друзей! Он кричит так громко, что слышно за километр! Мы пытались с ним говорить, но он не слышит! Он бьётся головой о стены, он плачет, он зовёт тебя! — Альцест замер. Сердце сжалось. — Он что, зовёт меня? — Переспросил он. — Да! — Джаст схватил его за плечи. — Он кричит: «Папа! Папа, где ты?! Они все ненастоящие! Приди и скажи мне, что я не один!» — Джаст сглотнул. — Он думает, что ты рядом. Он не понимает, что ты тоже был заперт вольду. Он бредит. Ему нужна помощь. — Сказал чертёнок. Альцест смотрел на Джаста и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёплое — и одновременно ледяное. Его сын звал его. Его маленькое чудовище, которое он когда-то согрел, сейчас страдало и кричало в темноте. — Помоги ему. — Сказал Джаст, и в его голосе звучала мольба. — Ты — его отец. Он всегда говорил о тебе. Он говорил, что ты спас его. Что ты дал ему дом. Что ты научил его быть человеком. — Он замолчал на секунду, потом почти крикнул. — Алфёдов был твоим приёмным сыном! И сейчас ему нужен ты! Больше никто не сможет до него достучаться! — Выкрикнул он. Альцест стоял, опустив руки. Перед глазами всплыли картинки: грязный снеговик у его дома, первый шоколад, рисунки, объятия у печки, слово «папа», сказанное в первый раз. Всё это было реальным. Настоящим. Он был для Алфёдова отцом. И он не имел права оставить его сейчас. — Где он? — Спросил он хрипло. — На своём острове. — Ответил Джаст. — В своём логове. Он там заперся. Мы не можем к нему подойти — он кидается на всех, кто приближается. Он кричит, что мы чужие. Но ты… ты не чужой. Ты его папа. Он тебя узнает. — Альцест кивнул, надел тулуп, завязал шапку, взял в руки старый верный топор. — Я иду к нему. — Сказал он. — Ты прав. Он мой сын. И я его спасу. — Проговорил Альцест. Они летели на крыльях Джаст показывал дорогу, Альцест молча следовал за ним. Ветер выл, кто-то пытался остановить о чем-то поговорить не останавливались. Логово Алфёдова было мрачным и холодным. Подземные коридоры, стены из бетона, повсюду разбросанные инструменты и обрывки бумаг. Везде — следы безумной работы. — Он там. — Сказал Джаст, указывая на железную дверь в конце коридора. — Я не могу войти. Он бросается на всех, кто приближается. Только ты. — Альцест подошёл к двери. Приложил ладонь к холодному металлу. — Сынок. — Сказал он тихо. — Это я. Я пришёл. — Добавил он. За дверью раздался звук. Шорох. Сдавленный всхлип. — Уходи. — Послышался голос Алфёдова — хриплый, сломанный, с призвуком безумия. — Ты не настоящий. Ты — чужак. Ты в его теле. — Нет. — Сказал Альцест. — Это я. Я — твой отец. Тот, кто нашёл тебя в лесу. Тот, кто накормил тебя шоколадом. Тот, кто сказал, что ты — моё чудовище. — Проговорил мужчина волнуясь за своего сына. Дверь распахнулась. Алфёдов стоял на пороге. Он был маленьким, снежным, но его глаза — угольки — горели красным безумным огнём. Он выглядел истощённым, измученным, его шубка была грязной и потрёпанной, морковка почти отвалилась. — Ты не настоящий. — Прошептал он, делая шаг вперёд. — Ты пришёл, чтобы обмануть меня. Как они все. Ты — чужак в теле моего отца. — Нет. — Сказал Альцест, протягивая руки. — Я — настоящий. Смотри на меня, сынок. Вспомни. — Прошептал он. Алфёдов подошёл ближе. Его красные глаза уставились в лицо Альцеста. На секунду в них мелькнуло узнавание — тёплое, живое. — Папа? — Прошептал он. — Да. — Выдохнул Альцест. — Это я. — Радостно ответил Альцест. Но в следующее мгновение красный огонь вспыхнул снова. Алфёдов отшатнулся, закричал, и из его груди вырвался звук, похожий на рык. — НЕТ! — Заорал он. — ТЫ НЕ ОН! ТЫ ЧУЖАК! ТЫ В ЕГО ТЕЛЕ! МОЙ ПАПА УМЕР! ОН УМЕР, КОГДА ВСЕ СТАЛИ ЛЕДЫШКАМИ! ОН УШЁЛ! ОН БРОСИЛ МЕНЯ! — Он толкнул Альцеста с такой силой, что охотник отлетел к стене и ударился спиной. В глазах потемнело, но он успел увидеть, как Алфёдов захлопнул дверь. — Уходи. — дДонеслось из-за двери. — Уходи, чужак. Ты не мой отец. Мой отец был добрым. Он не бросил бы меня. А ты — пришёл, чтобы причинить боль. — Выкрикнул снеговик. Альцест сидел на полу, прижимая руку к ушибленной груди. Боль была не физической. Она была глубокой, рвущей душу. — Я не бросил тебя. — Прошептал он. — Я никогда тебя не бросал. Я искал тебя. — Джаст подбежал, помог ему подняться. — Он не узнал тебя. — Сказал он. — Он слишком далеко зашёл. Нам нужно уйти. Он может навредить тебе. — Сказал бесёнок. Альцест посмотрел на закрытую дверь. Из-за неё доносился плач — тихий, детский, сломленный. — Я вернусь. — Сказал он. — Я обещаю. — Они шли по коридору, когда Джаст остановился. — Ты слышал? — Спросил он, прислушиваясь. Альцест нахмурился. — Что? — Там. — Джаст указал на одну из закрытых дверей в конце коридора. — Какое-то шкрябонье. — Добавил он. Они замерли. В тишине, сквозь завывание ветра, действительно доносился звук. Тихий, скребущий, как будто кто-то царапал ногтями по металлу. Звук был ритмичным, монотонным — раз, два, три, пауза, и снова. Будто что-то тяжелое волокли по полу или скребли о стену. Альцест прислушался внимательнее. Звук доносился из-за двери, которая вела в одну из старых комнат логова. Дверь была приоткрыта, но внутри было темно. — Может, что-то сломалось. — Предположил Джаст, пожимая плечами. — Старые трубы, ветер. В таких местах всегда что-то скрипит. — Да. — Согласился Альцест, но в голосе его не было уверенности. — Наверное, просто старая конструкция. — Он шагнул было к двери, но Джаст остановил его, положив руку на плечо. — Не надо. — Сказал он тихо. — Ты же знаешь Алфёдова. Он не любит, когда кто-то трогает его вещи. Особенно здесь, в этом логове. Он может часами перестраивать что-то, а потом неделю не выходить, если кто-то нарушит порядок. Мы не знаем, что он там наворотил. Лучше оставить как есть. — Сказал Джаст. Альцест помедлил. В голове мелькнула мысль: а если там кто-то есть? Если это не просто скрип, а кто-то запертый, как Секби? Он почти уже взялся за ручку, но потом отдёрнул руку. Джаст был прав. Алфёдов всегда был странным в вопросах порядка. Если кто-то трогал его вещи, он мог запереться в доме на неделю и перестраивать всё заново. Однажды, когда они ещё жили вместе, какой-то майншилдовец случайно сдвинул его инструменты на верстаке. Алфёдов не выходил из своей комнаты двенадцать дней, а когда вышел, всё было переставлено по-новому, до последнего гвоздя. — Ладно. — Сказал Альцест, отступая. — Оставим. Если это что-то важное, Алфёдов сам разберётся. — Признался Альцест. Они двинулись дальше по коридору. Шкрябонье осталось позади, стихая с каждым шагом. Альцест на секунду обернулся, глядя на приоткрытую дверь. Ему показалось, что сквозь щель мелькнула тень. Но он мотнул головой, отгоняя видение. — Пошли. — Сказал он Джасту. — Нам нужно выбраться отсюда. — Они ускорили шаг. Но Альцест не мог избавиться от ощущения, что там, за той дверью, кто-то был. Кто-то, кто царапал стены и ждал помощи. И кто-то, кого они не спасли, потому что побоялись трогать вещи Алфёдова. Он сжал кулаки и пошёл дальше. Впереди был выход. А позади — темнота, полная звуков, которые он не мог объяснить. Они ушли.