Часть 5

Альцест остался один. Он постоял на крыльце, глядя вслед улетающему Джасту. Потом перевёл взгляд на дом. За занавеской всё ещё виднелся силуэт Алфёдова. Снеговик не двигался, просто сидел и смотрел в огонь, как делал это последние несколько дней. Он не выходил из дома, не разговаривал, не ел. Только смотрел в огонь и молчал. Альцест тяжело вздохнул. Ему нужно было подумать. Ему нужно было понять, что делать дальше. Он знал, что его сын болен, но не знал, как ему помочь. Каждый раз, когда он пытался заговорить с ним, Алфёдов отворачивался или просто молчал. Он вышел за калитку и направился к берегу. В голове крутились воспоминания. Он вспоминал, каким Алфёдов был маленьким. Снеговик ростом ему по колено, с огромными любопытными глазами-угольками и вечно сбитой набок морковкой. Он бегал по дому, оставляя мокрые следы, и смеялся — звонко, по-детски, заразительно. — Папа, смотри! — Кричал он, показывая очередной рисунок. — Я нарисовал тебя! Ты похож на доброго великана! — Альцест улыбнулся воспоминанию. На том рисунке он был огромным, с трубкой и топором, с бородой, похожей на облако. Алфёдов всегда рисовал его большим и сильным. Он верил, что отец может защитить его от всего. Он верил, что отец никогда не оставит его. Но он не защитил. Он ушёл. Он оставил его одного, когда тот больше всего нуждался в нём. Альцест подошёл к берегу, где лежала старая лодка. Он оттолкнул её от берега и сел на скамью. Вёсла тяжело вошли в воду, и лодка медленно поплыла к острову Алфёдова. Вода была тёмной и холодной, и каждый удар весла отдавался в его груди. Ветер дул в лицо, но он не чувствовал холода — только нетерпение. Ему нужно было увидеть то место, где его сын провёл столько времени. Где он строил, перестраивал, пытался согреть своих ледяных друзей. Он причалил к острову через несколько минут. Всё было серым, мрачным, каким-то забытым. Деревья стояли голые, без листьев, их ветви тянулись к небу, как руки, просящие о помощи. Земля была утоптана, покрыта слоем грязи и пепла. В воздухе пахло сыростью и чем-то горелым. Казалось, что само время остановилось здесь, застыло в этом сером, безжизненном пейзаже. Альцест прошёл по тропе, осматривая следы работы своего сына. Везде были разбросаны инструменты, куски железа, обрывки бумаги. На одном из пней лежал старый чертёж — схема какого-то механизма, который Алфёдов так и не закончил. Альцест наклонился, посмотрел на чертёж. Линии были аккуратными, почти идеальными — Алфёдов всегда был перфекционистом в своей работе. Но на некоторых листах были тёмные пятна, похожие на следы грязи или крови. Он подошёл к сараю — маленькому, захудалому, с облупившейся краской и покосившейся крышей. Когда-то это был просто старый сарай для инструментов. Теперь это был вход в подземный мир Алфёдова — мир, который он создал своими руками, мир, в котором он прятался от реальности. Он толкнул дверь. Та со скрипом открылась, и он шагнул внутрь. Внутри было темно. Пахло бетоном и сыростью. Он прошёл к люку в полу, поднял его и начал спускаться по крутой лестнице. Ступени были скользкими, покрытыми слоем пыли и грязи. Он держался за перила, стараясь не упасть. Внизу было холодно. Настоящий холод — тот, который не зависит от времени года. Стены были бетонными, с разводами от сырости. Лампы на потолке горели тусклым жёлтым светом, создавая зловещие тени, которые плясали на стенах и полу. Он начал осматривать базу. Коридоры разбегались в разные стороны, уходя вглубь, в темноту. Везде были следы работы: инструменты, обрывки бумаги, пустые банки из-под краски. Стены были исписаны странными символами — рисунками, которые когда-то имели смысл, но теперь были просто хаотичными линиями. Здесь и там виднелись следы копоти — результат работы печей, которые Алфёдов построил, чтобы согревать своих ледяных друзей. Альцест шёл медленно, всматриваясь в каждую деталь. Ему хотелось прикоснуться к вещам сына. К его инструментам, к его рисункам, к его записям. Он протянул руку к старому чертежу, висевшему на стене, но остановился. — Нельзя. — Прошептал он. — А то начнёт истерить и всё перестроит. — Сказал он. Он помнил, как однажды, когда они ещё жили вместе, какой-то майншилдовец случайно сдвинул инструменты Алфёдова на верстаке. Алфёдов не выходил из своей комнаты двенадцать дней, а когда вышел, всё было переставлено по-новому, до последнего гвоздя. Он переделывал, перестраивал, двигал вещи с места на место, пока всё не становилось идеальным — таким, каким он хотел видеть это в своей больной голове. Альцест отдёрнул руку и пошёл дальше. Он проходил мимо комнат, заглядывая в каждую. В одной из них стоял старый стол, заваленный бумагами. На бумагах были рисунки — снеговики, кролики, ящеры, люди. Все они улыбались. Все они были счастливы. Альцест провёл пальцем по одному из рисунков, и у него сжалось сердце. Это был Алфёдов. Это были его друзья. Те, кого он потерял. Он спускался всё ниже и ниже. Коридоры становились уже, потолок ниже. Воздух становился гуще и холоднее. Где-то капала вода — мерно, ритмично, как удары метронома. Каждая капля отдавалась в тишине, создавая ощущение, что время здесь течёт по-другому — медленнее, тяжелее. Наконец он дошёл до конца. Здесь, в самом низу, стояли ряды автоматических печей. Они были холодными и неработающими — Алфёдов построил их, когда пытался согреть своих ледяных друзей. Теперь они были просто памятниками его безумия. Три ряда печей, выстроенные в идеальную линию, с аккуратными надписями на каждой — даты, температуры, показатели. Алфёдов вёл записи, как учёный, но его наука была безумной. Альцест подошёл к одной из них и остановился. Что-то привлекло его внимание — маленький клочок ткани, торчащий из дверцы. Обычно Алфёдов был очень аккуратен, и такая небрежность казалась странной. Альцест наклонился, взялся за ткань и потянул на себя. Из печи выпал фартук. Грязный, в тёмных пятнах, с каким-то тошнотворным запахом. Альцест поднял его и развернул. Пятна были красными и бурыми — и он знал, что это не краска. Это была кровь. Засохшая, старая, но всё ещё узнаваемая. Он замер. Пальцы дрожали, но он продолжал рассматривать фартук. На одном из пятен он заметил ворсинки шерсти — короткие, мягкие, серые. Похожие на ту, что была у Муна. Они прилипли к пятну и засохли, смешавшись с запёкшейся кровью. Он провёл пальцем по ткани, и ещё несколько волосков прилипли к его коже. Серая шерсть кролика. Шерсть Муна. Потом он увидел другое. На нижней части фартука, почти у самого края, были прилипшие чешуйки. Маленькие, полупрозрачные, с тёмными крапинками. Такие же, как у Секби. Он знал, потому что видел их, когда перевязывал раны ящера. И чешуйки, и шерсть были на фартуке. Вместе. На одном фартуке. Альцест отшатнулся. Фартук выпал из рук и упал на пол, оставляя на бетоне тёмное пятно. Он стоял, глядя на фартук, и внутри него всё обрывалось. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. В голове пульсировала одна мысль: его сын сделал что-то с Муном и Секби. Что-то ужасное. — Нет... — Прошептал он. — Нет, нет, нет. — Со дрожащим голосом проговаривал. Он думал, что его сын просто болен. Что он просто запер Секби и Дэпа. Что он был одержим безумием, но не делал ничего страшного. Но фартук говорил об обратном. Он говорил о крови, о шерсти, о чешуе. О частях тел, которые были на его сыне. Он поднял фартук снова, дрожащими руками. Запах ударил в ноздри — сладковатый, металлический, смешанный с запахом чего-то гниющего. Он сглотнул, прогоняя тошноту, и посмотрел на пятна. Кровь. И шерсть. И чешуя. И засохшие кусочки плоти. На одном из пятен он заметил следы маленьких зубов — таких, какие могли быть только у снеговика. Алфёдов откусывал от плоти. — Что ты наделал, сынок? — Прошептал он, и голос его сорвался. Он быстро сунул фартук обратно в печь и закрыл дверцу. Его руки тряслись, но он заставил себя успокоиться. Ему нужно было убираться отсюда. Ему нужно было подумать. Ему нужно было поговорить с кем-то. Он побежал наверх. Ступени лестницы грохотали под ногами, сердце колотилось в груди так сильно, что, казалось, выскочит. Он вылетел из сарая, не закрыв за собой дверь. Ветер ударил в лицо, но он не обращал на него внимания. Он бежал через поляну, спотыкаясь о корни и камни, чувствуя, как слёзы текут по его щекам. Он достал элитры, натянул их на плечи и взмыл в воздух. Ветер бил в лицо, срывая слёзы, которые он не мог сдержать. Он летел над лесом, над рекой, над островами, и все мысли его были только об одном — о фартуке. О крови. О шерсти. О чешуе. Ему нужно было к Джасту. Только он мог понять. Только он мог помочь.