Часть 7

***

Два дня спустя. Тогон стоял у окна в своих покоях, всматриваясь в тёмное небо, на котором не было ни одной звезды. — Сегодня день рождения Оэлун? — спросил у главного евнуха Тогон, не оборачиваясь к нему. — Да, государь. Её Высочеству исполняется семнадцать лет. Тогон горько усмехнулся. В его голове снова всплыло лицо Оэлун – глаза, полные боли и презрения. Она не кричала на него, не упрекала. Просто смотрела и молчала. Это для него действительно было хуже любых обвинений. — Колта, мы сможем запустить в небо фейерверки? — созрела в нём нежданная решимость. Евнух замер, не веря своим ушам. — У нас есть арсенал праздничных огней, — осторожно ответил он, надеясь, что правитель всего лишь размышляет вслух. — Неси всё сюда. — Государь, но это же несколько десятков коробов... — Неси, я сказал. Колта низко поклонился и в страхе выбежал из покоев. Через час Тогон уже стоял на дозорной башне. Ветер трепал его длинные тёмные волосы, заставляя щуриться. Внизу, во дворе, хлопотали слуги, расставляя фейерверки вдоль стен и садовых дорожек. — Государь, всё готово, — доложил запыхавшийся Колта. — Но мы не знаем, увидит ли Её Высочество... — Увидит, — перебил он и повернулся к слуге, державшему пылающий факел. — Давай сигнал. В тот миг Оэлун сидела в своей комнате, листая отчёты о закупках. Она уже собралась погасить свечи, когда небо за окном вдруг озарилось. Девушка выскочила на балкон. Красные, золотые, синие огни взвились вверх, разрывая черноту на тысячи сверкающих осколков. Они падали, кружились, сгорали и рождались заново, переливаясь всеми цветами, какие только можно было вообразить. — Что происходит? — спросила она у подбежавшей Мин Ли. — Вас зовёт Его Величество! — взволнованно сообщила придворная дама. — Зачем? — спросила Оэлун, не отводя глаза от фейерверков. — Не знаю, Ваше Высочество. На башне Тогон наблюдал, как последний огонь тает в ночном небе. — Она видела? — спросил он, не оборачиваясь. Колта выдержал паузу. — Её Высочество выходила на балкон. Стояла всё время. — И как она? — Трудно сказать, государь. Далеко ведь. Однако Её Высочество скоро должна явиться в ваши покои.

***

Оэлун торопливо шагала по тёмному дворцу, спеша к правителю. Но на полпути, там, где коридор сворачивал к восточному крылу, из густой тени выступила высокая фигура. Она замерла от неожиданности. Талахай. Он стоял так, что неяркий свет падал только на половину его лица, подчёркивая резкие скулы и плотно сжатые губы. — Генерал? — окликнула она, чтобы убедиться, что не ошиблась. Талахай шагнул вперёд, и теперь свет от фонарей высветил его целиком — напряжённые плечи, руки, сжатые в кулаки, и взгляд, который метался, никак не решаясь остановиться. — Ваше Высочество, — ответил он глуховато. — Я полагала, вы выходите на патруль позднее. Не ожидала вас встретить сейчас, — нашлась Оэлун, стараясь говорить ровно. — Вы правы. Я вышел на улицу, как только услышал громкие звуки. Вы ведь видели фейерверки? — Да. Как раз направлялась к Тогону по этому случаю. После её слов повисла неловкая тишина. Оба смущённо отводили глаза, стараясь не встречаться взглядами. — Лёгкой службы, генерал, — прервала молчание Оэлун, уже собираясь обойти его. — Нет, — слишком резко и грубо выдохнул Талахай. — Что? «Он же не собирается выяснять отношения тогда, когда у меня есть шанс помириться с Тогоном?» — с досадой подумала Оэлун. — Я имею в виду, что хочу вам кое-что сообщить. Точнее, сказать и... — каждое слово давалось мужчине с трудом. Слова, заготовленные несколько часов назад, забылись при встрече с ней. — Признаться и быть с вами откровенным. Оэлун глубоко вдохнула, морально готовясь к предстоящему спектаклю. Она представляла заветные слова от сына канцлера совсем иначе – в более выгодной для себя обстановке и в более подходящий момент. — Я слушаю вас, Талахай, — она намеренно назвала его по имени, и это обращение окончательно сбило мужчину с толку. — Ваше Высочество, я вами очарован, — выпалил он на одном дыхании. — Очарован? Я не колдунья и не чародейка. С чего бы это? — принялась играть с ним Оэлун. — Сам не знаю как, но я перестал видеть смысл жизни без вас. Вы стали для меня главной. Без вас я не хочу жить, — произнёс он приглушённо, почти шёпотом, и в этом шёпоте слышалась такая неподдельная тоска, что у Оэлун на миг перехватило дыхание. — Ты знаешь, кто я, — сказала она, и в её голосе уже не было прежней насмешливости. — Ты знаешь, кто твой отец. Ты знаешь, что между нами ничего не может быть. Талахай не отводил взгляда. — Я знаю, — ответил он и горько улыбнулся. — Но я не могу иначе. В груди, там, где обычно клокотала ярость, готовая смести любого, кто посмеет перечить, теперь зарождалось что-то иное. «Соберись. Это твой враг. Ты не должна верить ему. Не он тебя использует, а ты его. Не поддавайся!» — твердила она себе. — Зачем ты это делаешь? — прошептала она, стараясь вложить в слова как можно больше страдания. — Зачем ты заставляешь меня чувствовать то, чего я не должна? — притворно простонала Оэлун, прекрасно зная, что наивный сын канцлера непременно клюнет на эту уловку. — Я так боялась, что ты не разделишь мои чувства. Что отвергнешь, — лгала она без зазрения совести, и её голос дрожал так убедительно, что она сама себе почти поверила. — Оэлун, — обратился он к ней без титулов. — Так ты тоже? — уголки его губ поползли вверх, показывая почти детскую улыбку. — Да, Талахай. Всё именно так, — продолжала принцесса, изо всех сил стараясь, чтобы её лицо выражало облегчение и нежность. Талахай шагнул ближе, сокращая расстояние до одного шага. — Талахай... Я не могу. Мы не можем. Она не договорила. Потому что он поцеловал её. Это случилось внезапно. Он резко наклонился, схватив её за плечи, и прежде чем она успела отшатнуться, его губы вжались в её – жёстко, без той нежности, которой она ожидала. Его пальцы впились в её предплечья так сильно, что наверняка оставили синяки. Её тело замерло от неожиданности, а затем инстинктивно попыталось вырваться – девушка упёрлась ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но Талахай словно не замечал её сопротивления, притягивая ещё ближе, одной рукой обвивая её талию. Ей было неприятно. Губы саднило от грубого напора, в горле застрял комок отвращения, а внутри всё сжималось от унижения. Но она не могла отстраниться – не сейчас, когда роль требовала от неё притворной покорности. И потому Оэлун замерла, позволив ему целовать себя, лишь чуть разжав губы, чтобы имитировать ответ. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали – он от возбуждения и отчаяния, она от сдерживаемой злости и мерзости. — Прости, — прошептал он хрипло, не открывая глаз. — Я не должен был. — Не должен, — сухо, почти ледяным тоном согласилась Оэлун, едва сдерживая желание вытереть губы тыльной стороной ладони. Она резко отстранилась, высвобождаясь из его объятий, и, не оглядываясь, зашагала прочь. А он остался стоять. Для него весь этот огромный, жестокий мир, все бесконечные интриги, отцовские приказы, ложь, политика – всё это перестало существовать. Осталась только она и этот миг, который он будет вспоминать, даже если она никогда больше не посмотрит в его сторону.

***

Оэлун сидела за столом в своих покоях, разбирая стопки пожелтевших бумаг. Мин Ли замерла у её плеча, ожидая указаний, а молодая служанка Вэй Ин почтительно склонилась у двери, не смея приблизиться без позволения. — Это книга учёта запасов дворца, — произнесла принцесса, проведя тонким пальцем по потрёпанному корешку. — Наши предшественники забили склады хламом. Я приказала доставить всё сюда и продать, а полученные средства отдать в приюты на содержание сирот. — В приюты? — с искренним удивлением переспросила Вэй Ин. Её круглые глаза расширились, а брови приподнялись к самой линии волос. Оэлун отложила книгу и подняла взгляд на служанку. — Я сама прекрасно знаю, что значит быть оставленным ребёнком. — она сделала паузу. — Да, я выросла в шелках и серебре, но родительского внимания я была лишена. Служанка чуть приуныла. — Разве сиротские приюты содержат не из казны? — тихо спросила Вэй Ин, всё ещё не поднимая глаз. Из-за плеча Оэлун раздался спокойный, чуть насмешливый голос Мин Ли: — Страна велика, а деньги нужны на многое. Где их брать на всё? Её Высочество придумала новый план: продать складские запасы, а деньги отдать приютам. Намерение благое, но люди недовольны. Говорят, что все средства будут оседать во дворце. Вэй Ин осмелилась поднять взгляд на принцессу. — Вы поступаете правильно, так зачем же позволяете клеветать на себя? — спросила она, и в её голосе прозвучало неподдельное возмущение. — Доброта ведь не для чужих глаз. А если отчаянно хвастаться каждым добрым делом, то разве твоя милость будет искренней? — Вся доброта не напоказ, — поняла служанка. Мин Ли, стоявшая до этого с каменным лицом, негромко хмыкнула. — Подлиза, — бросила она, но в её тоне не было настоящей злости – скорее привычная, почти ласковая ворчливость. Оэлун, не обратив внимания на их перепалку, повернулась к Мин Ли. Взгляд принцессы стал строже. — Мин Ли, как давно император посещал наложницу Пак? Мин Ли на мгновение задумалась, перебирая в памяти последние дни. — В последнее время он совсем не выходит из своего дворца, — ответила она, и в её голосе послышалась лёгкая тревога. — Хм, — Оэлун прищурилась, пальцы её замерли на уголке стола. — Осталось всего четыре месяца до родов. Проследи, что дают и чем занимается Пак. Данашили теперь тоже мать – нельзя, чтобы Её Величество беспокоилась о таких мелочах. — Будет сделано. — Можете идти. При расчётах важно не ошибаться. Своим присутствием вы меня лишь отвлекаете. Две девушки вновь поклонились и вышли. Теперь Оэлун осталась наедине со своими мыслями. В ту ночь она не пошла к императору. Хотела. Она очень хотела пойти, но не пошла. Не смогла из-за какой-то слабости! Одним лишь примирением с Тогоном она смогла бы усидеть сразу на двух стульях, возвышая своё имя и статус. Оставаться милой и любимой сестрой правителя и верной рукой канцлера. Но нет. Глупый поцелуй всё испортил, выбивая её из колеи. Нагло украденный поцелуй. Первый поцелуй. Оэлун было до боли обидно осознавать, что он произошёл с сыном убийцы её отца. Она чувствовала себя предателем, что предал свой клан ради славы и собственного положения. Но самым больным для принцессы является то, что это так. Она действительно предала всех. Дядю, отца, маму и братьев. Всех до единого. Стала соучастником кровопролития. Душегубцем невинных. Убийцей своей крови. Оэлун отодвинула от себя книгу учётов, с печалью понимая, что край страниц намок от упавших на них слёз. Вытерев ладонями лицо, она сидела и просто слушала, как на улице щебечут птицы, иногда взмахивая своими крыльями и перелетая с одной ветки на другую. Внимание девушки сменилось на чудесных маленьких созданий, помогая ей успокоиться и прийти в себя. Покои снова стали просторными и совсем не давящими, как пару минут назад. Совсем немного послышался запах благовоний, что привели дыхание в норму. Смахнув с ресниц последнюю слезу, она окончательно успокоилась. На лице появилась кривая, но всё же мирная улыбка. «Ну, он хотя бы не старик», — усмехнулась про себя Оэлун, вспоминая, что её вполне могут отдать за немолодого мужчину, что годился бы ей не только в отцы, но и в деды. Такова участь девочек в императорском роду.

***

Скоро должны были наступить роды императорской наложницы Пак. Беременность протекала тяжело, и с позволения императора ей разрешили уехать в монастырь, где в ссылке была Вдовствующая императрица. Тогон тогда ещё не знал, чем обернётся это решение. Воспоминание больно врезалось в память. — Я тоже хотела бы уехать в храм и провести там свои последние три месяца беременности, — изъявила своё намерение Данашили, сидя за столом в своей спальне. Тогон нахмурился. — Но кто будет управлять дворцом? Её губы тронула лёгкая, почти ласковая улыбка. — Я уверена, что принцесса Оэлун справится с внутренними делами превосходным образом, — заверила она мужа, и в её голосе не было ни тени сомнения. — Не беспокойтесь, всё же главное для нас – это здоровье нашего малыша. — В таком случае можешь покинуть дворец на недолгое время, — кивнул он, не чувствуя подвоха. — Благодарю, Ваше Величество, — Данашили склонила голову, скрыв мелькнувшее торжество. Если бы он только знал. Если бы только пригляделся. Теперь Тогон мучился в кошмарах каждую ночь. Он просыпался в холодном поту, сжимая простыни так, что ногти впивались в ладони, и смотрел в тёмный потолок, прокручивая в голове тот разговор снова и снова. Как он мог недосмотреть? Как допустил? Он перебирал в памяти дни, недели, месяцы – пытался отыскать тот самый момент, с которого всё пошло прахом. Когда это началось? С момента убийства Пак? Ссылки Будашири? Или ещё раньше – в Корё, когда он впервые встретил Ван Ю и Нян? Пак была для него просто наложницей. Он не любил её – нет, сердце его навсегда принадлежало Нян. Но Пак он жалел. Она была кроткой, тихой, никогда не просила лишнего. Она носила его ребёнка, и Тогон иногда, в редкие трезвые минуты, думал: «Может, хоть этот малыш вырастет счастливее меня». Но теперь ни Пак, ни Нян не было в живых. А Данашили стояла за их смертями. Тогон знал это. Чувствовал кожей, видел в её глазах ту же усмешку, которую когда-то замечал у Эль-Тэмура. Но что он мог сделать? Канцлер держал дворец в железных тисках, а Данашили носила под сердцем мальчика – наследного принца. Тронь её – и Эль-Тэмур уничтожит всех, кого Тогон ещё хоть немного берёг. А у него была та, которую он всё ещё берёг. Сестра. Но Тогон уже не знал, так ли это. Оэлун не приняла приглашение, показывая своё неуважение и пренебрежение к нему. В ту ночь он ждал долго и послал к ней Колту ещё раз, но тот вернулся с новостью о том, что принцесса уже спит. Но, несмотря на всё, Тогон мог бы ей простить эту выходку, но то, что творилось последние месяцы во дворце, заставляло разрываться сердце мальчика. Несколько раз Оэлун видели с Талахаем наедине. И слепому было понятно, что между ними есть чувства. И это убивало Тогона. Его луноликая сестра, что готова была превзойти в своих знаниях любого учёного мужа, связалась с сыном убийцы. Ночью он не спал, а наутро он снова пил вино, потому что трезвым выносить эту правду было невыносимо.

***

Солнце стояло высоко, заливая тренировочную площадку ослепительным светом. Тени от колонн падали на утрамбованную землю длинными, чёткими полосами. Оэлун и Талахай стояли друг напротив друга в центре площадки. Она атаковала первой. Оэлун сделала резкий выпад, целясь в незащищённый бок, но Талахай легко парировал удар, отступив на полшага. Сталь звонко лязгнула. Принцесса не дала ему передышки – следующим движением она крутанулась, нанося рубящий удар с разворота. Талахай едва успел подставить клинок, и сила удара заставила его чуть пошатнуться. — Ты сегодня быстрее, — заметил он, не скрывая усмешки. — А ты медленнее, чем обычно, — ответила Оэлун, используя его замешательство. Она обманным движением отвела его клинок в сторону, сократила расстояние и, прежде чем Талахай успел среагировать, приставила лезвие своего меча к его горлу. Талахай замер, опустив оружие. — Сдаюсь, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало непритворное уважение. — Сейчас весь внутренний дворец принадлежит мне, — произнесла она, медленно засовывая лезвие в ножны. Металл тихо скользнул, издав завершающий щелчок. — Так что будьте осторожнее. Как оказалось, казна совсем мала. Не хочется делать лишние траты. Она приблизилась к Талахаю, и расстояние между ними исчезло. Принцесса подняла голову, встречаясь с его тёплым, полным надежды взглядом. — Не беспокойся, — Талахай осторожно взял её ладони в свои. Его пальцы мягко сжались вокруг её пальцев, переплетаясь с ними. — Нас ждёт прекрасное будущее. Совсем скоро, очень скоро. Я обещаю, ты будешь заправлять и содержать уже наш совместный дом. Он потянул её на себя, и они обнялись. И в этот миг она почувствовала что-то, чего не планировала. Она боялась того, что сейчас, в эту самую секунду, в этом неловком объятии она была готова отказаться от всего – от власти, от интриг, от мечты о величии –только бы стать свободной. Не важно с кем. Начать строить свою жизнь и завести детей. Вот оно, счастье. Она зажмурилась, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнотворная сладость, и одними губами, беззвучно прошептала: «Что же ты делаешь со мной, Талахай?»