Глава 3

      Море за стенами бесновалось, ревело диким зверем. Его крики и стоны врывались в домик ама сквозь каждую щель. Не покидало ощущение, что кто-то огромный и древний хотел войти внутрь. Старая крыша скрипела, как палуба корабля, а стены, покрытые разводами соли, дрожали под напором ветра.       Шторм застал всех врасплох. С утра никто не пошёл в море из-за сильного ветра и разволновавшейся воды, но никто не ждал, что непогода перерастёт в самую настоящую бурю.       В углу домика висели маски для ныряния, связанные из рафии и старой резины. Ими уже давно никто не пользовался, предпочитали более новые, но выбрасывать всё равно было жаль — старухи любили поглядывать на них и вспоминать былые деньки. Рядом — стопка деревянных ящиков, пахнущих мокрой тиной и рыбой. На низком столике, накрытом выцветшей скатертью, лежали раковины и крошечные жемчужины, как слёзы, собранные морем. Мине надо было их перебрать и навести порядок в домике.       Она ловко перебирала раковины, сортируя их по размеру. На длинных пальцах уже появились первые алые царапины от неровных краёв. Мина поправила подол простого свободного платья из тонкой хлопковой ткани. Поверх отцовская рубашка, великоватая, с закатанными рукавами, пропитанная лёгким запахом моря и солнца. Так Мина чувствовала себя к нему ближе, будто всё ещё под его защитой. Рюу был неразговорчивым человеком, но отзывчивым и благородным. Он любил дочь. И Мине его очень не хватало. От того рубашки казались ей тёплыми родительскими объятиями, своеобразным коконом, защитой, незримой поддержкой.       Мина сняла резиновые сапоги у порога, хотя приехала на велосипеде сюда в выцветших кедах. Но работала она вокруг домика ама исключительно в резиновых сапогах. Пляж был здесь грубым, камни вперемешку с песком. Деревянная дорожка, ведущая к домику, наполовину сгнила. Её должны были поменять в этом году. Мина заплела волосы в две длинные, белоснежные косы, которые свисали по обе стороны лица. Тонкие пряди выбивались, прилипали к щеке.       Кожа чуть влажная, на пальцах — следы морской соли и мелких порезов от раковин. Она двигалась быстро, немного нервно: будто надеялась, что работа способна вытеснить из головы шум штормящего моря. И то, что произошло вчера вечером в заброшенном рыбацком домике. Забыть тот нечеловеческий взгляд, то горячее, явственное желание прикоснуться — не просто прикоснуться, разорвать на части, — для Мины оказалось непосильной задачей. Юной ама всегда хотелось думать, что она состоит из более прочного материала, из металла, а не из цветов, не вылеплена из податливой глины. Сейчас ей казалось, будто она состоит из пыли и воздуха — слишком слабая.       У печки-буржуйки, грея натруженные руки, сидел Дзёго-сан. Старый рыбак. Он поправил рукав потёртого полосатого хаори с нашивками на дырках, похлопал грубой ладонью по карманам жилетки. Он иногда так делал, проверяя, на месте ли спички. На ногах у старика шерстяные носки и старые тапки, которые видали и лучшие времена, но всё равно не развалились. Его лицо, изборожденное морщинами, казалось высеченным из серого камня, а глаза большими из-за слишком коротких ресниц и почти выцветших бровей. Коричневые, с красноватым оттенком, хитрые, прищуренные от дыма трубки. Ходили слухи, что по молодости Дзёго был взрывным, как вулкан. И, несмотря на то, что был очень низким и коренастым, мог махать кулаками и перед более сильным противником.       Дзёго-сан ворчал, будто это было его способом не дать домику развалиться от ветра:       — Вот, ишь ты, опять разошёлся… — он постучал трубкой по краю печки, выпуская клуб дыма под потолок. — Бог-дракон злится, море не кормит нас, рыба уходит, штормы зачастили. А мы тут, как дураки, костями греемся.       — Так иди наружу, — фыркнул Тоджи.       Он тоже прятался от непогоды в домике ама.       — Ты мне ж ещё поговори, сопляк, — проворчал Дзёго. — Говорилка не выросла.       — Зато у тебя лет сто как отсохла и отвалилась, — хмыкнул Тоджи.       — Господа, — оборвала их Мина, не отрываясь от работы.       Тоджи отвернулся, вслушиваясь в страшный вой моря. А Дзёго снова запыхтел трубкой.       — Говорят, невесту нашему богу подавай, молодую, чтобы море успокоить. А то ему, гляди-ка, не до нас, и не до воды нашей. Только про себя и думает. Совсем, значит, на земли эти ему наплевать стало, раз лишь девка его успокоить может. Хотя в храме на склоне полно мико, отдающих всю жизнь его служению. Только одну и ждёт.       Дзёго покосился в сторону Мины. Его слова звучали, как проклятие, но в голосе была усталость. Та, что приходит с годами, когда видишь, как всё меняется, а ты остаёшься лишь свидетелем. Безвольным и беспомощным.       — Заканчивай, старик, — Тоджи голоса не повысил, но сталь прозвучала в нём. — Или хочешь, чтобы и язык тоже отсох.       То ли не хотел, чтобы бог-дракон ещё больше разошёлся. То ли чтобы Мина слушала. На ней с самого утра лица нет. И Тоджи догадывался, в чём причина сегодняшнего шторма. Он верил в бога-дракона. Не потому, что здесь, на побережье, это была единственная вера, не желающая пускать других богов, проникающая в детей с молоком матери. А потому, что Тоджи Фушигуро собственными глазами видел этого бога. Как говорят скептики и атеисты — не поверю, пока не увижу. Тоджи бы и рад был не верить и не видеть.       Мужчина стоял в тени у двери. Тоджи всегда выглядел, как человек, проживший не одну бурю на море. Он был одет в тёмные джинсы, поношенные и залатанные на колене, старую рубаху и плотную рыбацкую куртку с множеством карманов, в которых всегда что-то хранилось. От крючков до зажигалки. На ногах резиновые сапоги, такие же, как у всех местных рыбаков, только уже изрядно потрёпанные. Мина заметила, что сегодня у него на запястье старая кожаная верёвка. Талисман, с которым он обычно надолго выходил в море.       — В прошлом году перед праздником бога-дракона уже выбирали невесту, которая будет отдана морю. И ни одну кандидатку настоятельница Тенген не одобрила. Даже эту девчонку Утахимэ. Не одобрила Тенген-сама никого, кроме одной, чьё имя так и не назвала, — ворчал Дзёго.       Мина порезалась раковиной. Алая кровь выступила по краям ранки. Мина прижала палец ко рту, стараясь не думать. Перед каждым праздником бога-дракона настоятельница местного храма выбирала девушку, которая сыграет роль невесты Шестиглазого божества. Она должна будет поплыть со всеми служительницами храма, рыбаками и ныряльщицами на лодках и окунуться в море в определённом месте. Несмотря на то, что все служительницы храма бога-дракона зовутся его невестами, избрана могла быть и девушка из жителей города. Но часто это была старшая мико, которую действительно считали невестой бога-дракона. По её молитвам море и воздавало жителям. Только Утахимэ Иори не любила, видимо, как и бог её. Мина знала точно, кого на самом деле любила Утахимэ. И от трагичности её положения на сердце становилось ещё хуже.       Вот и в прошлом году невесты не было, потому что Тенген никого не одобрила. А имя той, что могла бы провести церемонию, не назвала.       Тоджи посмотрел на Мину спокойно, чуть сощурившись, как человек, который привык читать правду в лицах и не верить словам. В его позе не было ни угрозы, ни жалости, только молчаливое понимание и чуть заметная усталость.       Мина почувствовала этот взгляд, как ощущают сквозняк в тёплом доме. Она выпрямилась, провела рукой по столу. Жемчужины покатились к углу, и одна, самая крупная, упала прямо к ногам Тоджи.       — Не смотри на меня так, Фушигуро-сан, — тихо сказала Мина, не поднимая глаз. — Я знаю, что это из-за меня. А ещё я знаю, что не могу отвечать за его гнев или милость. Он сам решает.       В её голосе прозвучала та самая стальная нотка, которой она всегда умела отрезать самые неприятные разговоры.       Тоджи наклонился, поднял жемчужину, покатал её в ладони. Его голос был низким и ровным, как шум прибоя в тихий день:       — Не только из-за тебя, Мина. Но и не без тебя.       Дзёго-сан фыркнул, затянулся трубкой.       Мина посмотрела на Тоджи.       — Хотя бы ты не проси меня быть к нему терпеливее. Даже мысленно не проси.       Тоджи молчал. Он лучше других знал про жестокость этого мира. А про несправедливость и того больше. Он молча вложил Мине в ладонь тёплую перламутровую жемчужину, чуть сжав пальцы.       В этот момент ветер взвыл с новой силой. Где-то в темноте за стенами домика огромная, невидимая тень скользила вдоль берега.       Мина сжала жемчужину. Шторм бушевал не только за стенами, но и внутри неё самой.

—✧˚.⋆ ☽ ☀ ☾ ⋆.˚✧—

      Шторм ушёл, оставив после себя влажный, тёплый воздух и запах смолы, который наполнял старую дорогу, ведущую вдоль побережья.       Мина возвращалась домой с первыми сумерками. Она ехала по старой сосновой дороге, миновав поросших мхом каменных крошек дзидзо — три маленьких улыбающихся монаха, больше похожих на лысых детишек, стоящих плечом к плечу и миролюбиво улыбающихся. Дзидзо были одним из немногих отголосков буддизма в этих краях, принадлежащих дракону.       Педали велосипеда скрипели, фонари выхватывали из темноты только пятна влажного асфальта, а между ними сгущалась липкая, вязкая тьма. Ветви сосен тянулись друг к другу над дорогой, переплетаясь так густо, что небо казалось чёрным, как морская бездна. Воздух был тяжёлым. Пахнуло сыростью и прелой хвоей.       Сначала Мина решила, что ей просто холодно: мурашки по коже, дыхание чуть сбилось от усталости, а шорохи в лесу — всего лишь капли воды, падающие с веток. Но с каждым метром страх становился острее, цеплялся за неё когтями, как морская водоросль, обвивающая щиколотку в мутной глубине.       Сосны по обе стороны дороги казались живыми. Их силуэты вытягивались в неестественные фигуры, а в тенях между стволами, казалось, кто-то медленно двигался, скользил. Велосипед вдруг затормозил. Колёса зацепились за что-то мягкое, вязкое, что не могло быть обычной грязью.       Мина замедлила ход, сердце забилось чаще. Позади, куда фонари уже не доставали, что-то хрустнуло. Не ветка, нет, скорее, будто кто-то с силой сжал череп, и тот треснул. Мина оглянулась. В темноте показалось движение, неясное, слишком быстрое для человека. Ветер донёс до неё чей-то странный, гнилой запах, от которого захотелось зажать нос и зажмуриться.       Слева от дороги что-то зашуршало в хвое, словно кто-то полз, цепляясь длинными пальцами за корни деревьев. Мина почувствовала, как леденеют руки, а по спине стекает холодный пот. Она ускорилась, но с каждым оборотом педалей звук погони становился всё отчётливее: кто-то бежал следом, лишь слегка не касаясь земли.       Тихий стон, переходящий в дикий вой.       Из-за деревьев вынырнула фигура. Слишком вытянутая, с длинными руками и полностью отсутствующим лицом. Без глаз, с зияющей чёрной дырой вместо рта. Так казалось сначала. Наружу же выводился длинный-длинный, извивающийся змеёй язык, покрытый гнилостной слизью. Существо двигалось неестественно. Его суставы были вывернуты наизнанку. И оно тянуло к Мине длинные, тонкие, как водоросли, пальцы.       Мина вскрикнула, резко дёрнула руль, но велосипед не послушался. Цепь соскочила, и она полетела вниз по склону, чувствуя, как за спиной что-то щёлкает, как пустая раковина, и тянется за ней ледяным дыханием. Она скатилась по склону, слыша, как где-то наверху нечто царапает асфальт, издавая звук, от которого волосы встают дыбом.       Когда Мина, наконец, остановилась, врезавшись спиной в ствол дерева, вокруг было слишком тихо. Только шум её собственного дыхания, хруст иголок под ладонями и где-то совсем рядом то самое шипение и стрёкот. Болезненный стон перешёл в вой и резко оборвался.       В глазах потемнело. Жгло колени, в висках стучала боль — лоб был рассечён, из раны текла тонкая струйка крови. Мина попыталась подняться, но нога подогнулась. Она резко вдохнула, осмотрелась: сырая земля, запах смолы и соли, сосновые иглы, прилипшие к ладоням. Пальцы нащупали поблизости толстую ветку. Единственное, что могло послужить оружием.       И тут на дороге, в жёлтом свете фонаря, появился он.       Сукуна. Он спускался к Мине. Легко. Ни высота, ни крутизна склона, ни спутанная трава не были ему помехой. Руки в карманах свободных брюк. Мина краем глаза заметила в вороте расстёгнутой на две пуговицы рубахи полосы татуировок. Или ей просто померещилось.       Какой же он был огромный. Мог накрыть её лицо одной лишь ладонью. Сдавить, как черепаший панцирь, чтобы тот лопнул не легче яичной скорлупы.       — Не бойся, — голос его был ленивым, тягучим, но в нём сквозила насмешка. — То, что гналось за тобой, больше не побеспокоит. По крайней мере, сегодня.       Мина знала, кто он. От того хотела иметь с ним дел ещё меньше, чем с тварью, преследующей её минутой ранее. А, может, это и был Сукуна?       Тот только усмехнулся, покачав головой. Без слов отвечая на её так и не озвученное предположение. Мина попыталась встать, но невольно ойкнула. Нога болела, а кровь продолжала стекать по щеке.       Сукуна присел рядом с Миной, его локти упёрлись в колени, а взгляд скользнул по ней с ленивой наглостью. В свете фонарей его лицо казалось резче, а улыбка — ещё более хищной. Он склонил голову, разглядывая Мину с откровенным интересом. Тень Сукуны легла на неё, отбрасывая на землю странные, ломаные силуэты.       — Дай посмотреть, — сказал он почти заботливо, но в глазах мелькнул голод, не человеческий, а древний, чужой.       Мина сжала в руке ветку, не двигаясь. Сукуна усмехнулся, чуть склонив голову набок:       — Я знаю, ты знаешь, кто я. Но не стоит меня бояться. Пока что, — его голос стал мягче, почти шёпотом, но в нем сквозила угроза, как у змеи перед броском.       Он взял её за лодыжку, осмотрел ногу, его пальцы были неестественно горячими и очень сильными. Это чувствовалось даже в небрежно лёгком касании.       — Без вывиха, — констатировал Сукуна, а потом, не отпуская, провёл рукой выше, задержавшись на разбитой коленке.       Его прикосновение было странным. Одновременно ласковым и пугающим, как у хозяина охотничьих псов, который может ударить, если его укусить. Мина дернула ногой, попытавшись стряхнуть руку Сукуны. Стало больно. Но она не издала ни звука, стиснув зубы.       — Боишься? — усмехнулся Сукуна.       — А не должна? — Мина глянула на него исподлобья.       — Сердце у тебя колотится, как попавшая в силки пичужка, а ты всё равно на меня волком смотришь. Вроде ж не тупая, — протянул Сукуна.       Мина ничего не ответила. Она пыталась понять, что можно сделать в такой безвыходной ситуации. И чем больше она думала, тем меньше вариантов оставалось. А глядя на хищную улыбку Сукуны, Мина ощущала, что они вовсе испрядись.       Он провёл пальцем по её коленке, задерживаясь чуть дольше, чем позволено приличиями, и посмотрел прямо в глаза, будто проверяя, дрогнет ли она.       — Люди здесь убожество. Жалкое, трепещущие стадо перед тем, чьей слабостью оказалась жалкая земная женщина. Вот это уже забавное зрелище, — сказал Сукуна.       — Чего ты хочешь? — холодно спросила Мина.       — Поболтать, похоотиться… поужинать, — Сукуна не смог скрыть улыбку, когда под его рукой на последнем слове Мина вздрогнула. — Расслабься. Сегодня я не голоден. Почти.       Мина дёрнулась, но Сукуна крепко перехватил её за щиколотку, фиксируя на месте.       — Ты себя с ним точно так же ведёшь… Тогда я не удивлён, почему он ходит за тобой побитым псом, — рассуждал Сукуна, — а даже заинтересован.       Он провёл пальцем по её разбитой коленке, оставляя на коже алую дорожку. Мине показалось, что симметричные шрамы под его глазами вот-вот откроются.       — Люди всегда думали, что быть избранницей бога — это великая честь. Глупцы. Пустоголовые крысы. Называть честью страшную смерть, — Сукуна вдруг стал серьёзным. — Шестиглазый тебе не рассказывал, для чего богам нужны невесты? По глазам вижу, что не рассказал. Жестоко, ох как жестоко с его стороны.       Он покачал головой. Широкая ладонь обжигала ногу Мины. Ни один мужчина к ней так не прикасался. А Сукуна в руках держал хрупкую, но будто бы свою собственность. С которой нужно бережно обращаться. Но при желании, он, не моргнув, сломает её без сожалений.       Мина чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле, а по спине прокатывается холодок — не от боли, а от его взгляда. Сукуна держал её щиколотку, будто это не просто часть тела, а изысканное блюдо, которое он оценивает перед тем, как попробовать. Его пальцы время от времени возвращались к разбитому, кровоточащему колену. Его слова, произнесённые с ленивой, почти ласковой усмешкой, звенели в ушах, как колокольчики на ветру — жутко и пронзительно. Мина хотела отшатнуться, но тело не слушалось, да и сама она понимала: любое лишнее движение будет приглашением к ещё большей игре.       — В старые времена со мной было не соскучиться. Мои женщины были самыми красивыми… и самыми смелыми. Только вот смелость не всегда спасала. Иногда я баловал их до беспамятства своей милостью, убивал их врагов, открывал любые секреты мироздания а иногда… — он сделал паузу, лукаво прищурившись, — угощал ими самого себя.       Сукуна усмехнулся, увидев, как тело Мины напряглось. Это действительно развлекало: она его боялась, но при этом злилась. В глаза не смотрела, но взгляд оставался упрямым, стальным. Мина напомнила ему лучшие времена его молодости, когда вкус крови на губах ещё не был обыденностью. Сукуна наклонился ближе, его дыхание коснулось её щеки, и в этом жесте было что-то одновременно откровенно желающее и пугающее, как у зверя, который не знает разницы между охотой ради пропитания и охотой ради развлечения.       Сукуна наклонился ещё ближе, его губы почти коснулись её лба, где блестела свежая кровь.       — Ты сейчас думаешь: «Что он несёт?», — усмехнулся он, заглядывая ей прямо в глаза. — А я тебе скажу: люди всегда любили мифы о богах. Мол, мы только и делаем, что благословляем или караем. Но никто не рассказывает, что иногда мы… празднуем. Особенно, когда встречаем по-настоящему редкий деликатес.       Он чуть склонился к её уху, проведя пальцами по длинной белой косе. Его голос стал ещё ниже, будто шёпот волны в тёмной бухте:       — Ты не похожа на трусливую мышку, Мина. Ты скорее лиса: осторожная, но с огнём в глазах. Такие всегда были моими любимыми. Они дольше всех сопротивляются… и слаще на вкус. Думаю, твой Шестиглазый тоже это знает, поэтому и выжидает, как опытный змей на охоте.       Мина резко попыталась ударить его ногой — Сукуна не ожидал, но в последний момент отшатнулся, его смех прозвучал в темноте, как щёлканье ножа об кость.       — Вот это мне нравится, — сказал он, слизывая её кровь с пальцев, пачкая белоснежные зубы. — Не бойся, кровотечение остановлено. На утро не останется ни следа.       Мина почувствовала, как боль уходит, рана будто затягивается прямо на глазах. Она встала, опираясь на дерево, и с вызовом посмотрела на Сукуну:       — Я не собираюсь тебя благодарить.       Сукуна усмехнулся шире:       — И не нужно. Мне это только интереснее.       Он исчез, оставив после себя только запах железа, смолы и странное ощущение, что эта встреча не последняя.

—✧˚.⋆ ☽ ☀ ☾ ⋆.˚✧—

      Волны, тяжёлые и тёмные, с глухим ревом разбивались о скалистый берег. После шторма море не хотело отпускать скопившуюся внутри божественной сущности ярость.       Чудище вылезло из воды беззвучно. Его тело было покрыто скользкой чёрной чешуёй, сливалось с ночным морем, лишь местами поблёскивало зелёным, как водоросли, что цеплялись за его ласты-плавники и когти. Пасть огромна и бездонна, усеянная рядами кривых, длинных зубов, между которыми свисали куски водорослей и клочья мяса. Эта тварь рвала и пожирала китов, но, попробовав человеческого мяса, выползла на берег.       На выпуклой голове три мутных глаза, в которых плескался вечный голод, а по бокам тела щупальца, шевелящиеся, как змеи, с присосками, усеянными острыми роговыми зубцами.       Тварь двигалась рывками, её когтистые лапы скребли по мокрым камням, оставляя за собой следы, наполненные чёрной слизью. Когда она открыла пасть, из неё вырвался мерзкий, солёный запах разложения и глубины, где не бывает света.       Годжо стоял на пляже, в чёрной майке, босой, его белая кожа казалась призрачной в лунном свете. Белые волосы растрепало ветром. Шесть глаз на его лице светились призрачным голубым светом — все сразу. Древний идол, пробуждённый к жизни.       Ярость внутри него была ледяной. Не пылкой, не горячей, а такой, которая способна заморозить всё живое, превращая в хрустящий лёд. Взгляд пустой. Ведь вся человеческая суть растворилась, осталось только неуемное, божественное желание разрушать.       Тварь прыгнула. Щупальца хлестнули воздух, когти рассекли пространство в дюйме от его лица. Годжо увернулся с нечеловеческой скоростью, его движения были точны, резки, как удары хищной птицы. Он схватил щупальце, вывернул его. И чёрная кровь брызнула ему на грудь и лицо. Кровь была холодной, пахла болотной тиной. На белой коже и волосах Годжо она смотрелась зловеще, как мазки на древней маске для ритуала.       Шесть глаз вспыхнули ярче, когда он ударил тварь кулаком в голову. Удар был такой силы, что череп чудовища затрещал, а из пасти вырвался хриплый, клокочущий крик. Тварь попыталась обвить Годжо щупальцами, прижать к камням, но тот, не чувствуя боли, одним движением вырвался. Разорвал одно из щупалец. И его ошмётки забились на песке, словно отдельное живое существо.       Годжо был воплощением самой ярости моря — древней, холодной, беспощадной. Его лицо, забрызганное кровью, казалось маской божества, а шесть светящихся глаз — безжалостными звёздами.       Годжо схватил тварь за верхнюю и нижнюю челюсти обеими руками, разжал пасть. И с хрустом сломал чудовищу голову, заливаясь ещё одной волной чёрной крови. Его руки, грудь, волосы — всё было заляпано, но он даже не моргнул. Он стоял, тяжело дыша, в ледяной тишине.       И в этот момент не было никого страшнее на всём побережье.       Внутри него бушевал голод, но не к крови и победе. Всё это меркло, превращалось в пыль. Из-за той, что была недосягаема, той, к кому нельзя было прикасаться. И это делало его ярость только сильнее, только страшнее.       Годжо выпрямился и повернул голову в сторону зияющей темноты.       Сукуна вышел из тени. В его огромной руке извивалась какая-то тварь. Но стоило Сукуне сжать существо чуть сильнее, оно тут же превратилось в ошмётки чёрной плоти.       Алые глаза впились в неподвижно стоящего Годжо.       На фоне черно-красного горизонта он казался холодным, почти неосязаемым. Его белые волосы спутаны ветром и забрызганы кровью — нарочно нарисованные мазки по снегу. Кожа слишком светлая для японца, почти прозрачная, с тонкой голубой сетью вен на шее и запястьях. Чёрная ткань майки прилипла к груди, подчеркивая хищную рельефность мышц. Свободные штаны намокли от морской воды и чужой крови, облепив длинные крепкие ноги.       Таких юношей Сукуна тоже ел. И ел с большим удовольствием. Их мясо было в разы жёстче, но Сукуне нравился такой вкус ничуть не меньше нежного мяса, принадлежащего женщине.       Шесть глаз — вот что бесило Сукуну сильнее всего. Они светились в полумраке, смотрели сквозь всё живое и мёртвое. В каждом из них — ледяное безразличие и нечто ещё: несломленная воля, упрямство, которое не смогли выжечь ни проклятия, ни время.       Сукуна смотрел на Годжо с тем особенным интересом, с каким хищник оценивает другого хищника.       В каждой линии лица Годжо что-то вызывающе-правильное: острые скулы, прямая спина, губы, которые могли бы быть мягкими, если бы не вечная тень усталости и насмешки. Он был красив, но не как юноша из древних сказаний про героев, а как оружие — блестящее, опасное, манящее.       Сукуна чувствовал, как в нём смешиваются зависть, жажда обладания и азарт.       В голове мелькало разное. Возможно, кровь Сукуны ещё бурлила после сегодняшней охоты на тварей и встречи с юной ныряльщицей Миной. Но мысли роились и грызли друг друга, как свора бездомных голодных псов. Вот бы попробовать не просто овладеть этим телом в качестве сосуда, а вырвать у него то, что делает мальчишку несломленным. Что заставило принять правила игры самого Шестиглазого бога-дракона. Сломать и собрать заново, под себя. Но дракон внутри — зверь не из тех, что легко поддаются. Шестиглазый бог не терпит посягательств на то, что принадлежит ему. Придётся ждать, смотреть, искать трещины.       И всё же, глядя на Годжо, Сукуна не мог не признать. Да, этот сосуд — редкая красота, редкая сила. И чем больше он сопротивляется, тем слаще будет победа.       Пляж был залит тусклым светом фонарей и призрачным отсветом моря. Камни под ногами скользкие.       Годжо втянул воздух через нос. Вдохнул полной грудью. И все шесть глаз одновременно расширились. Под глазами Сукуны открылась ещё пара алых, устремившись на Годжо.       Он почуял запах крови Мины, исходящий от бога-людоеда.       — Как ты зол сейчас… Всё из-за неё, да? — Сукуна сделал шаг ближе, в голосе насмешка, в каждом движении вызов. — Мина не разрешает тебе к себе прикасаться, а ты, как ручная псина, только и ждёшь, когда тебя позовут. Позор.       Годжо не отвечал. Его движения были точны, экономны, в каждом жесте стальной самоконтроль. Он сделал шаг вперёд. И оба бога схлестнулись впервые за двести лет.       Первый удар Сукуны пришёлся сбоку. Его рука, быстрая, как кнут, рассекла воздух, целясь в висок. Годжо уклонился. И тут же нанёс ответный удар. Короткий, мощный апперкот в челюсть. Сукуна отлетел назад, скользнул по гальке, но тут же поднялся, улыбаясь ещё шире.       — Ты мог бы взять её силой, — дразнил он, кружась вокруг Годжо, как хищник вокруг раненого зверя. — Но ты не смеешь. Потому что ты слаб. Потому что, несмотря на всю свою силу, ты не можешь заставить её любить тебя. Посмотреть без ненависти. Мальчишка сломал твою волю. Из-за смертной женщины.       Они снова схлестнулись. Удары быстрые, как вспышки молнии. Сукуна бил жёстко, с издёвкой, его кулаки и локти скользили по воздуху, периодически достигая цели. Годжо же отвечал минималистично. Каждый его удар был точен, без лишних эмоций, как у мастера, который больше не чувствует ничего, кроме долга.       Но внутри бушевала ярость сильнее, чем в момент борьбы с морской тварью.       Сукуна рассыпался в смехе, уклоняясь от очередного удара.       — Смотри на себя! Сколько ты ещё выдержишь, прежде чем сойдёшь с ума?       Годжо не отвечал. Только шесть глаз светились всё ярче. В них плескалась бездна.       В какой-то момент Сукуна прорвался сквозь защиту. Его кулак с хрустом вонзился в бок Годжо. И кровь снова хлынула по белой коже. Но Годжо не отступил, не издал ни звука боли. Он просто выпрямился, взгляд его стал ещё холоднее.       — Если ты ещё раз хотя бы посмотришь на Мину, — наконец прозвучал его голос, низкий и ровный, — я вырву тебе глаза. Как делал прежде.       Сукуна рассмеялся.       И тогда Годжо сделал последний шаг вперёд. Его рука взметнулась, и удар был не просто сильным. Он был наполнен всей той яростью, которую так долго сдерживали. На фоне черно-красной полосы горизонта и сумрачного неба вспыхнула сухая молния — свет её вырвался мгновенно, рассёк воздух и ударил в грудь Сукуны. Галька под ногами взлетела облаком, воздух наполнился запахом озона и крови.       На миг всё стихло. Сукуна отшатнулся, на его лице появилось удивление, смешанное с восторгом.       Годжо остался стоять. Окровавленный, полный ярости. Глаза его сверкали, отражая весь голод и злость. Сукуна выпрямился. Он ни секунды не пожалел, что решил сыграть в эту игру. Впервые за несколько сотен лет, находясь на грани сумасшествия и погибели, ему не скучно.

—✧˚.⋆ ☽ ☀ ☾ ⋆.˚✧—

      Следующий день в Усэцуми начался спокойно и прошёл спокойно. Слишком тихо.       Мина сидела в старой лодке, выцветшей на солнце. На коленях у неё устроилась местная девочка с прямыми чёрными волосами и широкими щёчками. Мина ловко делила густые пряди, заплетая косичку, как когда-то делала её мама. В памяти всплывали родные руки и мягкое тепло. Мина вплела в косу синюю ленточку и погладила малышку по голове.       Девочка рассмеялась, прижалась к Мине, чмокнула её в щёку и тут же убежала. Мина посмотрела ей вслед. И вспомнила про вчерашнюю тварь. Моро не зря плотно на ночь закрыла окна, сказав запустить всех котов в дом. На утро Мина узнала, что утонул знакомый рыбак, а несколько детей слегли с лихорадкой. Пропали домашние животные у некоторых жителей. И это не говоря уже о том, что люди разгребали последствия вчерашнего шторма. Хорошо, что он не нанёс Усэцуми больше вреда, чем мог.       Мина осталась одна. Она смотрела на море. Город, живет им, кормится. Сегодня многие не вышли в море, потому что либо чинили лодки, либо дома, либо сети. Обошлось без жертв, не считая погибшего после шторма и исчезновений пока лишь животных. Но вчерашняя тварь ведь не единственная. И её навряд ли принёс шторм и гнев бога-дракона.       Мина услышала, как кто-то подошёл сзади. Даже не оглядываясь, она знала — это Годжо. Его шаги тихие, но воздух рядом стал другим, плотнее, свежее. Годжо был одет привычно небрежно: чёрная майка, свободные штаны, закатанные по щиколотку, чёрные сланцы. Белые волосы чуть тронуты ветром, на коже тонкие следы будто от заживших порезов.       Годжо замер за её спиной. И Мина почувствовала, как напряжение между ними стало почти осязаемым, как электричество перед грозой.       Мина хотела обвинить его в шторме, но язык не поворачивался. Он не просто бог, он хозяин этих вод и морей. А ещё их дитя. И если плохо ему, плохо и им.       — Позволь мне... заплести тебе косу, — его голос прозвучал низко, сдержанно.       Плечи Мины вздрогнули. Она не повернулась, но прозвучала резко, почти зло:       — А если откажу, опять устроишь бурю?       — Нет, — тихо ответил Годжо.       Повисла пауза. Мина смотрела на море, думая о том, что рыбаки должны идти в море, ама нырять, люди кормить свои семьи и жить, не боясь тварей, порождённых тьмой. От них ведь бог-дракон и защищает.       Близость Годжо опасна и невыносима.       Но всё равно, вопреки всему, Мина кивнула:       — Только косу. И ничего больше.       Годжо медленно сел за её спиной. Его пальцы коснулись белых волос. Осторожно, как прикасаются к чему-то святому и запретному. Он не был неуклюжим. Напротив, в его движениях была странная смесь решимости и внимательности.       Он начал с того, что провёл ладонью по всей длине волос. Медленно, будто проверяя, не обожжётся ли. Его пальцы иногда касались шеи Мины, едва заметно задерживаясь на коже чуть ниже уха. Там, где его рука скользила по затылку, у Мины внутри словно вспыхивал холодный огонь.       Годжо заплетал косу прядь за прядью. Он нарочно не торопился, растягивал этот момент.       Каждый раз, когда его костяшки пальцев случайно касалась её лопатки, Мина едва сдерживала желание вздрогнуть. В груди у неё сжималось всё. Сатору тоже любил прикасаться к её тогда ещё черным волосам, перебирать их, зарываться пальцами. Потому что тогда это были единственные дозволенные прикосновения.       Мина сжала ладони в кулаки. И на секунду, всего на секунду позволила себе представить, что за спиной сидит её Сатору, а не древнее существо, нацепившее его тело, как церемониальные шелка.       Пальцы Годжо скользнули по её шее, задержавшись на секунду дольше, чем нужно.       Мина сжала пальцы, не позволяя себе повернуться, не позволяя дрожи выдать её внутренний пожар. Когда коса была закончена, Годжо наклонился ближе, его губы почти коснулись её затылка, но не решились на этот шаг.       — Ты закончил? — выдохнула она.       — Да, — напоследок Годжо провел по косе ладонью, запоминая наощупь шёлк волос.       — Но не думай, что это что-то значит, — тихо сказала Мина.       — И в мыслях не было.       Годжо был притихший, присмиревший сегодня. Мину всегда напрягало, когда в школьные годы Сатору затихал и становился слишком серьёзным. Обычно ни к чему хорошему это не приводило.       — Сукуна, — начал Годжо. — Сукуна вчера сделал тебе больно? Напугал тебя?       Мина поджала губы. Провела ладонями по коленкам. На них не было вчерашних ран, полученных при падении.       — Напугал... но и спас, — ответила Мина. — И сказал кое-что.       Мина повернулась, почувствовав напряжение Годжо. Тот смотрел на неё, не отрываясь.       — Ты ответишь, если я спрошу? — тихо произнесла она.       Годжо только раскрыл рот, когда разорвался радостный лай. К ним по песку, размахивая хвостом и поднимая облако песка, подбежал золотистый лабрадор. Пёс влетел в лодку, едва не опрокинув её, и тут же ткнулся Мине в колени тёплым, влажным носом. Он радостно повилял хвостом, облизал ей ладони и уткнулся мордой сначала в бок, потом в грудь и в лицо.       — Мэронпан, моя дынная булочка, я тоже соскучилась, — невольно рассмеялась Мина.       И не заметила, как на её смех среагировал Годжо. Словно этот звук был чем-то новым и одновременно с тем глотком свежего воздуха.       Тут Мэро переключился на него. Годжо, как ни странно, не отстранился, когда пёс кинулся и к нему. Наоборот, он опустил широкую ладонь на пушистую голову, легко потрепал пса за ушами. В движениях Годжо не было ничего божественного или угрожающего — только старая, простая человеческая нежность. Мэро фыркнул, лизнул его пальцы.       Со стороны пляжа к лодке приближался высокий мужчина в светлой рубашке, классических брюках. Его походка была неспешной, взгляд — внимательным, усталым. Мина невольно отметила, что Нанами постарел ещё на лет пять.       Их вечный голос разума, Нанами Кенто действительно потихоньку уподоблялся старику. Несмотря на то, что был красив и статен. Но вечная печаль утраты осталась на его лице печатью.       Когда Нанами подошёл к лодке, пес уже вился вокруг Мины, а Годжо сидел на самом краю лавки, уронив локти на колени.       Мина непроизвольно распрямилась: рядом с Нанами всегда становилось чуть спокойнее — как будто старый друг держит тебя за плечо, не давая упасть, но и не мешая стоять самой.       Нанами бросил короткий взгляд на Мину, и в этом взгляде ни тени вопроса, ни упрёка, только молчаливое «я здесь», которым он умел говорить лучше всяких слов. Нанами единственный, кто остался у неё из прежней жизни, единственный, кто помнит её такой, какой она была до белых волос, до проклятий, до шрамов на душе. Кто помнил, каким был Сатору.       Годжо опустил ладонь на голову Мэро. И та мгновенно улеглась у его ног, виляя хвостом. Годжо потрепал собаку за ушами. Нанами не отвёл глаз. Поджал губы, сдерживая невысказанное сожаление.       Он знал, кто теперь живёт в теле друга, но в каждом движении Годжо всё равно искал знакомые черты. Привычку трогать собаку за ухом, потому что всегда их любил. Или чуть склонять голову, когда слушает.       Мина усмехнулась. Они с Нанами мазохисты. Сейчас Сатору не доставал его, не дразнил, не подшучивал, как делал раньше. Тогда Нанами мечтал, чтобы это прекратилось. Интересно, что он думал теперь.       — Проводи Мину до дома, — сказал Годжо, посмотрев на мужчину.       В этом было что-то странно-уязвимое. Годжо отдавал самое ценное на попечение тому, кому может доверять.       — И собаку ночью не выпускай.       Нанами молчал. Но потом кивнул.       Годжо задержался на секунду, снова потрепал Мэро, и только потом медленно поднялся. Зашагал прочь, уходя вдоль кромки воды.       Нанами проводил его взглядом. И в этой тени на лице проскользнула боль и злость.       — Давно ли он стал таким притихшим, я бы сказал, ручным? — негромко спросил Нанами.       — Он такой, когда сам захочет, — Мина покачала головой.       — Хоть что-то не меняется.       Мина растворилась в бархатном тембре голоса Нанами, отвлеклась от тяжести на сердце.       Они пошли вдоль берега. Мэро весело вилял хвостом между ними.       Мина не оборачивалась. Перекинула косу через плечо, проведя по ней ладонью. Волосы блестели перламутровым нутром морских раковин.       Мина вздохнула тяжело. Как же сильно она устала.