Часть 5

Джину продолжает стоять на месте, словно вросший в землю, и его взгляд, полный невыносимой боли и обречённости, был прикован ко мне. Казалось, своим молчанием он пытается не просто остановить время, а повернуть его вспять, отменить случившееся, стереть из памяти все воспоминания о прошлом. И я понимаю его. Мне самой хочется исправить так много. Изменить себя до неузнаваемости, чтобы каждый, кто когда-то причинил боль, увидел: сломав человека, он лишь помог создать новую, более сильную версию себя. И я стала той, кого больше никто и никогда не посмеет обидеть. Сломав меня однажды, я собрала себя по кусочкам, склеивая их собственной волей, закаляя каждый фрагмент. И я смогу принять правду Джину. Потому что в какой-то степени я тоже всегда выдавала себя за другого человека. Пыталась быть лучше, чем я есть на самом деле, играла роль, которая, как мне казалось, защитит меня от нового удара. Голос Джину разрезал вязкую, давящую тишину, что повисла между нами в плотном клубке недосказанности и общей, ещё не озвученной тайны. Каждое слово было наполнено тяжестью веков, отчаянием и неизбежностью. — Я совершил ошибку, отдав свою душу взамен на то, чтобы быть с одним человеком. Я стал демоном.  Он сделал паузу, словно эти слова вырвали из него последний остаток человечности. Его глаза, прежде полные скрытого пламени, теперь казались пустыми, отражая лишь тусклый свет утреннего солнца. — И да, Юна. Все твои сны — это правда. Каждая мелочь, каждое воспоминание – это осколки твоей прошлой жизни. Я прожил эти четыреста лет, Юна, каждый чёртов день, служа королю демонов, лишь с одной целью – чтобы снова найти тебя. И я нашёл. Хоть и понимал, что переступая через себя, через все свои принципы, я поступаю ужасно. Я никогда не заслуживал тебя. И вряд ли смогу когда-нибудь простить себя за то, что бросил свою семью… Мою мать и сестру. Я лишь хотел защитить их, спасти от голода и нищеты, но получилось совершенно наоборот. Я сбился с пути. Стал монстром. Его голос дрогнул, и он поднял на меня взгляд, полный такого отчаяния, что сердце моё сжалось. — И если меня спросят, почему я это сделал, я отвечу… Я сделал это, чтобы быть с тобой. Ты… ты была единственной, кто видел меня насквозь, кто относился ко мне как к человеку, а не к скоту и лишь бедному музыканту. Ты видела мою музыку, мою душу… Ты была моим солнцем в мире, где царила лишь тьма. И я… я не смог отпустить это. Не смог отпустить тебя. Поэтому я отдал свою душу королю демонов. Единственное, что я хочу услышать — можешь ли ты принять правду? Его слова, будто раскалённое железо, пронзили тишину, требуя не просто ответа, а принятия самой сути его исковерканной правды.  Моё молчание было ответом, застывшим в воздухе, густым и осязаемым. В нём звучала не только растерянность, но и ошеломление. Во сне этой части ещё не было, а значит, она принадлежала исключительно нашему настоящему. И всё же… четыреста долгих лет. Четыреста лет вечности, измеряемой не днями, а отчаянными надеждами. Никто, никогда не делал ничего даже приближенного к такому. Это чувство не давало покоя. Что в той, прошлой Юне было такого, что заставило демона ждать сквозь эпохи? Неужели прошлая я действительно была настолько хорошим человеком, чтобы заслужить такую преданность? Но ведь я всегда была такой. Я никогда не осуждала людей за их материальное положение, видя главное не в золоте, а в чистоте сердца, в искренности взгляда. Только, потеряв меня, он потерял и себя, сбился с пути. Его существование, казалось, зависело от моего. И жертвуя собой, своей душой, он понимал, какой риск принимает, ведь этот акт отчаяния мог оказаться лишь жестокой шуткой короля демонов, Гви-Ма. Что, если бы мой след затерялся в потоке перерождений, и я бы никогда не встретилась с ним снова? Тогда его жертва была бы напрасной, а ожидание – вечным. Я продолжала стоять, не в силах пошевелиться, молча глядя на него. Его глаза были бездонными колодцами, в которых плескалась отчаянная мольба, мольба о прощении, о понимании, о простом человеческом принятии. Не успев заметить, как тёплые дорожки слёз начали прокладывать себе путь по моим щекам. Но странно: это были не слёзы грусти или отчаяния. Лишь глубокое, необъяснимое спокойствие, словно душа наконец-то нашла своё пристанище, своё истинное место. Словно я всегда знала, что должна быть здесь, рядом с ним. Эта мысль поразила меня своей чудовищной силой. Неужели он действительно все эти века выживал, цепляясь за призрака своих воспоминаний? Джину… что же ты за демон такой, который смог сохранить в себе столько человеческого?  Но эта теплота тут же сменилась острым, как лезвие, сомнением. Могу ли я быть уверена? Вдруг эта древняя, всепоглощающая любовь не оправдывает всего? Вдруг за всеми его страданиями скрывается причастность к исчезновениям людей, что тревожат наш город? Но его можно понять. Слова Ми Ны эхом отдавались в моей голове: демонами управляют. А это значит, что Джину, несмотря на всю свою боль и напускную человечность, был всего лишь инструментом, вынужденным выполнять любой приказ Гви-Ма. Он был заложником своей сделки, своей отчаянной любви. И я… я не могу помочь ему.  Эта мысль, холодная и острая, пронзила меня до самого сердца.  Тогда зачем я вообще нужна? Зачем вся эта возрожденная связь, если я абсолютно бессильна? Я же человек. По крайней мере, так хочется думать. Но это желание, эта вера в свою человечность, тает с каждой секундой. Фиолетовые узоры, едва заметные под тканью, продолжают покрывать моё тело, расцветая на коже, и прятать их становится всё сложнее. Неужели и я в прошлом обменяла душу на какое-то своё извращённое, эгоистичное желание, о котором теперь не помню?  Этот вопрос, как ядовитый шип, вонзился в мою душу, заставляя усомниться во всём, что я знала о себе. Могла ли прошлая я быть столь же отчаянной, сколь и Джину? Могла ли и она, подобно ему, пересечь ту невидимую черту, которая отделяет человека от чего-то иного? Молчание, казалось, давило сильнее, чем любые слова. Я чувствовала, как внутри меня что-то меняется, как привычные рамки мира рушатся под натиском этой новой, пугающей реальности. Нужно было узнать больше. — У демонов есть узоры, — произнесла я, и мой голос прозвучал удивительно твёрдо, несмотря на внутреннюю дрожь. — Но ведь, Гви-Ма не забирал мою душу… — Я внимательно, почти изучающе, взглянула на Джину, пытаясь найти в его глазах хоть намёк на ложь. — Откуда они тогда у меня? Джину кивнул, его взгляд стал серьёзным, но без привычной боли. Он будто перешёл в режим объяснения, отстранившись от личной трагедии. — Возможно, что кто-то из твоих прошлых родителей был демоном. Я удивлённо открыла рот, пытаясь сообразить, что ему ответить. Эта мысль, дикая и невероятная, почему-то идеально ложилась на пазл моих воспоминаний. — Это… Это звучит убедительно, — прошептала я, чувствуя, как пазл в голове складывается с пугающей ясностью. — Моя мать умерла почти сразу же после родов… а отец… Неужели он мог скрывать такую правду от принцессы? От меня? Джину пожал плечами, его глаза выражали сомнение, словно он сам не был уверен в верности моих догадок. — Тогда ты не единственная полукровка, — тихо, почти шёпотом произнёс он, и в этих словах звучала какая-то странная, неожиданная нотка облегчения. Я заметно дёрнулась. Не единственная?! Значит, мир был ещё сложнее, чем я думала. Эта новость, вопреки своей пугающей сути, парадоксально принесла лёгкое ощущение не такой уж и уникальности моей ситуации. — Кого ещё ты знаешь? — Слова вырвались сами собой, полные нетерпения. Джину тяжело вздохнул, и на его лице промелькнула тень нежелания. Неужели не хочет говорить мне? Эта маленькая заминка говорит о многом. — Это одна девушка… Причём очень популярная. Точнее, одна из участниц группы HUNTR/X. Руми. — Имя, которое он произнёс, эхом отозвалось в моих ушах, словно мелодия, которую я знала наизусть. Сердце ёкнуло. Джину изучающе смотрел на меня, его взгляд проникал в самую суть, выискивая мою реакцию, мои скрытые мысли. — Но она ещё и охотница. Эта новость, словно ледяной душ, обрушилась на меня, и в голове тут же вспыхнули воспоминания прошлого дня, словно кадры старого фильма. Голос незнакомки, её слова, отчеканенные в памяти: «Держись подальше от Джину, он не тот, за кого себя выдаёт». Теперь всё встало на свои места, болезненно, но ясно. Неужели Руми, чьё творчество я так искренне любила, чьи песни служили мне саундтреком к жизни, могла хранить в себе так много тайн? Айдолом и охотницей… полукровкой. И Джину знает это. Неприятное чувство. Они действительно так близки? Образ яркой, талантливой девушки, что танцевала на сцене, и таинственной защитницы мира, слился в единое целое, но это единство было пугающе противоречивым. Но не это волнует меня больше всего. Гораздо сильнее тревожит другая мысль, она сжигает меня изнутри: как Руми собирается запечатывать Хонмун, этот древний щит, отделяющий мир демонов от нашего, если сама является полукровкой? Разве её сущность не должна ослаблять его, а не укреплять? Эта логическая дыра создает в моей голове хаос. И затем, как всегда, мысли возвращаются к Джину. К его обречённому взгляду, четырёмстам годам одиночества и страшной сделке. Что я должна сделать, чтобы Джину, несмотря на его сущность, остался в мире людей? Действительно ли есть способ вырвать его из лап Гви-Ма, спасти его душу, которая, как он сам сказал, была отдана?  Каждый нерв в моём теле кричит о желании помочь ему, но внутри нарастает пугающее осознание собственного бессилия. Я — всего лишь человек. Или нет? И это сомнение, прошивающее мою душу фиолетовыми узорами, было самой страшной тайной из всех. Я почувствовала, как раздражение вскипает во мне. Это было нечто большее, чем просто обида, это была смесь страха, недоверия и этой противной, ноющей ревности, которую я пыталась спрятать даже от самой себя. — Значит, вы с ней близки, не так ли, раз она знает, что ты демон? — Мой вопрос прозвучал резко, почти обвинительно, словно я хотела поймать его на лжи, хотя сама знала, что ищу лишь подтверждение своих неприятных догадок. Джину отвел взгляд, его плечи слегка опустились. В его голосе звучала неловкость, когда он отвечал: — Я бы так не сказал, но определенно у нас с ней общая тайна. Да и тем более, она поможет закрыть Хонмун, чтобы я остался в мире людей. Слова Джину о том, что они "не близки", прозвучали как небольшой, но ощутимый выдох облегчения в моей груди. "Как славно", — подумала я с едва уловимой саркастической ноткой. Значит, они лишь знакомые, помогающие друг другу в этих диких обстоятельствах. Это было... лучше. Гораздо лучше, чем то, что я успела нафантазировать. Но это облегчение длилось недолго. Мозг тут же начал работать в другом направлении, не менее тревожном. Руми – охотница. Руми – полукровка. Что, если она использует его? Что, если ее "помощь" — это лишь предлог, чтобы подобраться ближе и… убить его? У охотниц ведь своя цель, свои правила. Действительно ли у Руми нет мыслей убить его? Эта мысль, однако, быстро ушла на второй план, вытесненная гораздо более личным и непосредственным страхом. Что будет со мной? Если Хонмун закроется, и Джину останется здесь… что это значит для меня, которая, кажется, оказалась связана со всем этим по самую макушку? — Если кто-то из моих родителей демон, — я заставила себя посмотреть на него, чувствуя, как внутри нарастает паника, — то получается, я автоматически остаюсь в нашем мире? — Думаю да, тебе не о чем переживать.  Я выдохнула с облегчением. Значит, Король демонов не сможет мной управлять. Эта мысль, что я не стану пешкой в его руках, принесла минутное, но такое желанное спокойствие. Но это лишь на миг приглушило другие тревоги, и мой взгляд вновь обратился к Джину. — Ты не боишься, что Гви-Ма узнает о том, что ты хочешь остаться здесь? — Мой голос звучал тише, но в нём всё ещё слышалась глубокая обеспокоенность.  Если Руми — охотница, а Гви-Ма — настолько опасен, то Джину находится между двух огней. Джину нахмурился, словно ему не была приятна эта мысль, и на его лице промелькнула тень напряжения. Но потом его лицо стало расслабленным, и он поднял на меня взгляд, в котором смешались какое-то удивление и... что-то похожее на облегчение. — Это нельзя объяснить, — его голос понизился, стал почти шепотом, словно он говорил о чём-то слишком личном и хрупком, — но когда ты рядом со мной, то я не слышу его голос. Как будто ты лекарство, превращающее меня в человека. Моё сердце пропустило удар. Я замерла, пытаясь осознать его слова. "Не слышит его голоса? Из-за меня?" Это было слишком... много. Слишком неожиданно, слишком интимно. Неловкое, но вместе с тем обжигающее тепло разлилось по моей груди, когда я попыталась переварить это заявление. Он только что сказал, что я – его спасение? Его щит от того, что мучило его? Вся ревность к Руми, все мысли о её близости с Джину моментально поблекли, исчезли, как дым, растворились в звенящей тишине между нами. Потому что то, что он только что произнес, было несоизмеримо глубже, интимнее и, возможно, гораздо опаснее, чем любая мимолётная улыбка или прикосновение. Мой взгляд встретился с его, и в этот момент в его глазах я увидела не просто признание, а какую-то уязвимость, надежду и... что-то еще, что я не могла назвать, но что ощущалось как тонкая, но прочная нить, внезапно связавшая нас. Я – его лекарство от казалось бы, неизлечимого диагноза. Слова Джину отдавались в каждой клеточке моего тела, обжигая и одновременно успокаивая. И теперь, когда я знаю правду, когда он открыл мне такую уязвимую часть себя, поменяется ли что-то? Я всё ещё не могла понять, что чувствую к нему. Внутри всё перемешалось: страх перед неизвестным, облегчение от его доверия, и да, та самая легкая ревность к Руми, которая теперь казалась такой нелепой и мелкой по сравнению с этим откровением. Наверное, я не должна влюбляться. Эта мысль, хоть и эгоистичная, казалась единственной защитой от водоворота чувств. Это одновременно и страшно, и очень смело – рискнуть открыться кому-то в этом безумном мире, где демоны и охотники живут среди людей. И что если хоть один раз в жизни я смогу быть с кем-то? Быть самой собой, без преувеличений, без масок, без страха быть осужденной? Если я могу быть его лекарством, может ли он быть моим? Я всмотрелась в глаза Джину. В их глубине я видела отголоски многовековой усталости, но и нечто новое – хрупкую надежду. Чувствует ли он то же самое? Или его любовь погасла четыреста лет назад, оставив лишь пустоту, которую я, быть может, могу лишь временно заполнить? Чтобы скрыть накал эмоций, я нарочито деловым тоном вернулась к предыдущей теме. — И когда именно HUNTR/X планируют запечатать Хонмун? Джину отвел взгляд, словно выныривая из наших личных размышлений обратно в реальность. — Через пару дней состоится самый ожидаемый конкурс «Кумир года». Там будем и мы, и команда Руми. Я кивнула, собирая обрывки информации. Значит, Джину собирается проиграть им? Это совершенно, конечно, не в характере айдола, для которого победа – смысл существования, но сейчас он говорил о чем-то гораздо более важном, чем музыкальные чарты. Это было его будущее, его свобода. Только вот, что от меня требуется? Моя роль ощущается одновременно неопределенной и критически важной. — И тогда ты сможешь жить как обычный человек в нашем мире… — произнесла я и в голосе слышалось обещание, словно я говорила не только о его будущем, но и о нашем общем. Да. Я подвела этот итог. Он должен остаться со мной, даже если так не должно быть. Как-никак, он человек, а не демон.  Эта мысль укоренилась во мне, заглушая все былые сомнения и страхи. Быть его "лекарством" казалось одновременно тяжелой ношей и самым важным делом в моей жизни. Внезапно, словно ледяная вода, меня окатила волна реальности. Элиз. Моя подруга, которая лежала в больнице из-за всего этого безумия. Наваждение, окутавшее нас с Джину, мгновенно рассеялось. Я резко отстранилась, отходя на шаг назад. — Вчера вечером произошла ужасная ситуация и… мне нужно в больницу. Джину тут же взволнованно подался вперед. — Ты ранена? — Нет-нет, — я замотала головой, пытаясь собраться. — Мою подругу чуть не убил демон. Она в тяжелом состоянии и еще не пришла в себя. Джину приоткрыл рот, но, не найдя слов, ничего не сказал, лишь его глаза наполнились болью и какой-то мрачной решимостью. Его мир, его проблемы — они уже затронули тех, кто мне дорог. — Поэтому мне нужно пойти и проведать ее, — выдала я, ощущая себя неловко, прерывая такой интимный момент. — Увидимся позже? Я собиралась уже повернуться и уйти, но прежде чем я успела сделать хоть шаг, почувствовала легкое, но настойчивое прикосновение к своей руке. Его пальцы мягко обхватили мое запястье, заставляя меня остановиться. — Я пойду с тобой. Он был настойчив. Его пальцы, всё ещё лежащие на моей руке, сжали её чуть крепче, и в его глазах читалась не просто решимость, а какая-то глубинная, непреклонная потребность быть рядом. Словно не принимал отказа. И это меня удивило. Это была лишь моя проблема, моя вина, что я не смогла защитить Элиз, но то, что Джину захочет тоже подключиться, было в новинку. Может, он чувствовал вину, что дорогой мне человек пострадал из-за таких, как он? Или это было что-то другое? Я кивнула. Спорить не было смысла. Мы молча вышли на улицу, и свежий воздух, казалось, был пропитан запахом предстоящей тревоги. Благо, путь до больницы был близким. Через несколько минут мы оказались перед массивным, серым зданием, которое, казалось, втягивало в себя дневной свет, излучая лишь прохладу и отчужденность. Автоматические двери бесшумно распахнулись, и помещение встретило нас удушливым коктейлем из больничного запаха — дезинфектанта, застоявшегося воздуха, едва уловимого металла и чего-то сладковато-приторного, что всегда ассоциируется с болезнью. Этот аромат цеплялся за одежду, проникал в легкие, обволакивая всё вокруг. Под высокими потолками, освещенными безжалостными флуоресцентными лампами, царила постоянная суета. Звуки были приглушены, но ощутимы: скрип резиновых подошв по отполированному линолеуму, шепот голосов, далекие звонки и писки медицинского оборудования, глухой стук каталок, проезжающих по коридорам. Врачи и медсестры сновали туда-сюда, словно муравьи в потревоженном муравейнике, их лица были серьезны, а движения целенаправленны. Их белые халаты мелькали на фоне бледно-зеленых и бежевых стен, создавая ощущение стерильной, но неумолимой борьбы. Всё здесь было подчинено одной цели — исцелению, но это место также ощущалось как прихожая между жизнью и… чем-то ещё. Джину, со своей необычной аурой, яркий, даже в обычной одежде, казался чужеродным элементом в этой серо-белой гамме. Его присутствие, обычно такое притягивающее, здесь казалось почти неуместным, слишком живым для этого места, где жизнь часто висела на волоске. Я подошла к регистратуре. За стойкой, увешанной объявлениями и расписаниями, сидела женщина лет тридцати. Её волосы были туго собраны в пучок, а очки сползли на кончик носа. Глаза, усталые, но цепкие, сразу уставились на нас. Чтобы выяснить, в какой палате лежит Элиз, пришлось пройти через настоящий допрос. — Кем вы приходитесь пострадавшей? — Спрашивала она, перебирая бумаги, её голос был плоским и равнодушным, как будто мы были не встревоженными друзьями, а очередными нарушителями порядка. — Имя? Фамилия? Телефон? Каковы ваши отношения? Бесит. Неужели без допроса уже нельзя человека проведать? Каждая секунда казалась вечностью, пока она медленно, скрупулезно вносила данные в свою систему, не отрываясь от своих бюрократических ритуалов. Её взгляд скользнул по Джину, задержался на его лице, но она быстро отвела его, не дав себе возможности выразить удивление. Интересно, она узнала его? Наконец, с неохотным вздохом, она указала на нужный коридор, словно делала нам величайшее одолжение.  Палата Элиз находилась на третьем этаже. Коридор здесь был тише, чем внизу, но эхо наших шагов всё равно отдавалось от стен. Перед нужной дверью, обозначенной табличкой с номером, я долго не решалась зайти. Деревянная поверхность казалась неприступной стеной, за которой скрывалась болезненная правда. Меня до сих пор мучила совесть, тяжелым камнем давившая на грудь. Вина, словно невидимые цепи, сковала меня, не давая двинуться с места. В голове роились самые мрачные мысли: вдруг её состояние только ухудшилось? Вдруг она не пережила эту ночь? Или проснулась, но теперь ненавидит меня за то, что я втянула её в этот кошмар? Джину, заметив моё напряжение, подошёл ближе. Его присутствие, обычно такое сильное, здесь ощущалось как якорь. Он не пытался подтолкнуть, просто стоял рядом, его взгляд был полон понимания. — Ты слишком много думаешь об этом, Юна, — тихо произнес он, и в его голосе не было осуждения, только мягкое увещевание. Да, он прав. Если я продолжу стоять здесь, терзая себя, то будет только хуже. Элиз нужна моя поддержка, а не моя вина. Я глубоко вдохнула, пытаясь отогнать страх. — Подожди здесь, пожалуйста, — попросила я Джину, не желая, чтобы он видел Элиз в таком состоянии, или чтобы его появление как-то повлияло на неё. Или чтобы он, демон, стоял рядом с жертвой другого демона. Оставив Джину в коридоре, я набралась смелости и, потянув за холодную металлическую ручку, медленно открыла дверь палаты. Изнутри донесся слабый, но тревожный писк аппаратов жизнеобеспечения. Сначала я увидела Элиз. Она лежала на кровати, бледная, почти прозрачная, окруженная проводами и трубками, которые тянулись от бесшумно работающих аппаратов. Капельница медленно отсчитывала капли жизни в её вену. Её грудь еле заметно поднималась и опускалась, а лицо было мирным, даже слишком мирным, словно она просто спала глубоким, тревожным сном. Вид её заставил мою грудь сжаться от боли и сожаления. А потом взгляд метнулся к другому человеку, сидящему на стуле у её изголовья. Моё сердце замерло, а потом забилось с удвоенной силой. Что он здесь забыл? — Бэйби?! — вырвалось у меня, словно удар молнии. Взгляд парня встретился с моим. В его глазах не было ни грамма удивления, только какая-то мрачная, отстранённая решимость, словно он знал, что я приду и эта встреча неизбежна. Его присутствие здесь, в палате моей подруги, было совершенно сюрреалистичным. — Я не думал, что демоны способны на такое, — резко, с горечью сказал он, его голос был низким и напряженным, но без тени обычной насмешки. — Если бы только не Гви-Ма… Его слова лишь подлили масла в огонь моего замешательства и раздражения. Он говорил о контроле Гви-Ма, о демонах, но его присутствие здесь, у кровати Элиз, было куда более шокирующим. Я шагнула вперед, мои ноги сами понесли меня к стулу рядом с кроватью Элиз, и я опустилась на него, не отводя взгляда от Бэйби. — Я знаю, что он вас контролирует, — я заставила себя говорить ровно, хотя внутри всё кипело, — но сейчас я хочу услышать не это. Тебе нравится моя подруга? Я задала вопрос в лоб, потому что вся эта ситуация была слишком странной, слишком личной, чтобы обходить углы. В его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, но он быстро это скрыл. От его ответа зависело многое. Моё сердце колотилось, требуя ясности, требуя правды, которая, казалось, скрывалась за каждым углом в этом новом, безумном мире. Бэйби ответил не сразу. Он отвел взгляд от меня, переведя его на бледное лицо Элиз. На его лице промелькнула такая искренняя нежность, такая неподдельная печаль, что у меня перехватило дыхание. Это был не тот Бэйби, которого я видела на всех экранах Кореи. — Я бы хотел сказать, что она как и все остальные фанатки, но это не так, — его голос был тихим, почти нежным, совершенно не похожим на его обычный тон. Он звучал так, словно каждое слово давалось ему с трудом, но было необходимо произнести. — Элиз словно солнце в хмурый день. От нее исходит такая бешеная энергия, что хватило бы на весь мир. Я слушала, затаив дыхание. Это было больше, чем я ожидала. Гораздо больше, чем просто "нравится". Его взгляд погрустнел ещё сильнее, когда он снова посмотрел на Элиз, его рука неосознанно потянулась к её руке, лежащей на одеяле, но остановилась в паре сантиметров, словно боясь нарушить хрупкий покой. — Но я не могу и допустить мысли о том, что больше не увижу её улыбки, — его голос дрогнул. — Знаю, мы мало с ней знакомы, но это странное притяжение к ней меня не отпускает. Моё сердце сжалось. Странное притяжение. Как же я понимала эти слова. Это было так же иррационально, так же необъяснимо, как и то, что я чувствовала к Джину. Неужели этот безумный мир, где грань между человеческим и демоническим стиралась, еще и открывал врата для самых невозможных чувств? В моей голове пронеслась вихрь мыслей. Бэйби, демон под контролем Гви-Ма, влюблен в мою подругу, обычную девушку. Это было опасно, безумно, обречено. Но вместе с тем, в его словах была такая болезненная искренность, что я не могла её игнорировать. Его глаза, обычно полные задора или скрытой угрозы, сейчас были наполнены искренней тревогой и... любовью. Моя первоначальная злость утихла, сменившись сложной смесью сочувствия и новой тревоги. Если он так к ней относится, значит, он не хотел причинять ей вреда. Это все Гви-Ма...  Я молчала, не зная, что ответить. Все мои представления о демонах, о Бэйби, о его роли в этой истории, рассыпались в прах. Он был не просто исполнителем чужой воли, он был... человеком, пусть и с демонической сущностью, способным на такие же глубокие, мучительные чувства, как и любой другой. И в этом осознании было что-то невероятно пугающее и одновременно очень человечное. Я перевела взгляд на тумбочку у кровати и заметила в небольшой стеклянной вазе букет белых ромашек. Их нежные лепестки казались такими хрупкими на фоне стерильной больничной обстановки.  — Как ты узнал, что это её любимые цветы? — спросила я, и мой голос прозвучал удивительно ровно, несмотря на бурю внутри. Бэйби снова отвел взгляд, на этот раз его щеки чуть порозовели. — Нашел ее страничку в социальных сетях. Точно. Элиз же любит выкладывать фотографий с цветами, особенно с ромашками, когда наступает их сезон. А он не промах, раз так тщательно искал. Это не просто вежливый жест, это знание о ней, знак искреннего интереса. Перебросившись ещё парой фраз, которые казались мне пустыми и бессмысленными на фоне этой сюрреалистической исповеди, я встала со стула. Моя голова кружилась, а горло сжимало. Боюсь, что если задержусь здесь ещё на несколько минут, то поддамся эмоциям и заплачу. Вид Элиз, слова Бэйби, вся эта невозможная ситуация – всё это было слишком для меня. Я вышла быстро, лишь бросив Бэйби короткое, сдавленное «До свидания». Дверь за мной бесшумно закрылась. Удивительно. Он демон, под контролем Короля демонов, и ему нравится моя подруга, которая является человеком. Кому скажи, подумают, что я несу чушь. Хотя, в какой-то степени это так и звучит. Вся моя жизнь перевернулась с ног на голову, и теперь я даже не знала, что считать нормой. Джину сидел всё моё время отсутствия на скамейке в коридоре, его фигура была чуть сгорблена, но он выглядел терпеливым. Представляю, как ему было скучно, запертому в этой больничной рутине. Он тут же заметил меня, встал и подошёл, его взгляд был полон беспокойства. — Всё в порядке? — Его голос был мягким, участливым. Я сделала глубокий вдох, пытаясь собрать мысли. — Показатели в норме, но она ещё не проснулась, — ответила я, и в моих словах было больше надежды, чем уверенности. Я подняла на него глаза, и вся усталость, весь шок от увиденного и услышанного, вырвались наружу в одном простом желании, которое жгло меня изнутри.  — Знаешь, я хочу, чтобы всё было как раньше. Мой голос дрогнул, а глаза предательски защипало. Я сжала кулаки. — Я боюсь терять друзей и оставаться одна. И это одиночество… оно сводит меня с ума. В горле стоял ком, который мешал дышать, но я продолжила, чувствуя, как с каждым словом трещина внутри меня расширяется. — Я не прощу если… если Элиз… Голос окончательно дрогнул, и я не смогла договорить, слова застряли где-то в груди, превратившись в беззвучный, а потом и в совершенно явственный всхлип. Слёзы хлынули, жгучими дорожками стекая по щекам, и я почувствовала, как меня накрывает волна безысходности. Джину тут же среагировал. Он крепко обнял меня, прижимая к себе. Его руки обхватили меня, словно он мог спрятать меня от всего мира, от его жестокости и несправедливости. Его тело было тёплым и сильным, и в его объятиях я почувствовала себя невероятно маленькой и защищенной, хотя в то же время осознавала всю нелепость ситуации: я плачу в объятиях демона в больничном коридоре. — Юна, здесь нет твоей вины, — твердо говорил он, его голос был низким и успокаивающим, а ладонь мягко поглаживала мою спину вверх-вниз, как будто он мог стереть мою боль. — Это лишь стечение обстоятельств и времени. Я зарыдала ещё сильнее, спрятав лицо в складках его рубашки. Ткань намокла от моих слёз, но он не отстранялся. Наверно, ему должно быть неловко, стоять здесь, обнимая рыдающую девушку, под любопытными взглядами проходящих мимо людей. Но как бы не так. Джину продолжал крепко обнимать меня, его объятия становились только сильнее, а шепот слов утешения звучал прямо у моего уха, проникая сквозь шум моей собственной боли. В его объятиях я почувствовала себя настолько... увиденной. Он не пытался обесценить мои чувства, не говорил "не плачь", он просто был рядом, предлагая свою тихую, непоколебимую поддержку. И в этот момент, когда мир вокруг казался хаосом, его присутствие было единственным, что имело значение. Спустя какое-то неопределенное время, которое казалось одновременно вечностью и мгновением, мы покинули больницу. Больничный запах понемногу выветривался из моей одежды, но тяжесть последних событий всё ещё давила. Однако благодаря Джину я чувствовала себя значительно лучше. Его объятия, его тихая поддержка смогли облегчить мои переживания, и я ему была безмерно благодарна. Словно он являлся самым сильным обезболивающим, способным притупить острую боль и вернуть меня к хоть какой-то ясности мысли. Мы шли рядом друг с другом по знакомым улицам, и молчали. Да и слова здесь не нужны были. Странно, ведь обычно я не могу и минуты протянуть без разговора, находя повод для новой темы, а с Джину я наслаждалась этой тишиной. Она была не неловкой, а какой-то уютной, наполненной невысказанным пониманием. Каждый шаг рядом с ним ощущался естественно, словно мы всегда так делали, словно наши пути были предназначены для того, чтобы идти бок о бок. Он шел со мной до самого подъезда моего дома, доводя меня до порога привычной жизни. Мы остановились рядом с одной из старых деревянных лавочек, покосившихся от времени, под тенью раскидистого тополя. Я уже собиралась сказать ему "спасибо" и "до свидания", не ожидая ничего подозрительного, как вдруг услышала звонкий детский голос сзади себя: — Юна! Я повернулась. Кейт бежала ко мне со всех ног, её тонкие косички подпрыгивали в такт шагам. Она остановилась в нескольких шагах от нас, запыхавшаяся, и её глаза, большие и любопытные, чуть ли не вылетели из орбит, когда она наконец заметила, кто стоит рядом со мной. Её рот был открыт, но она ничего не говорила. Лишь завороженно, с каким-то благоговением смотрела на айдола. Обычная детская непосредственность мгновенно сменилась абсолютным шоком. — Мистер Джину, — прошептала Кейт, и в её голосе смешались недоверие и трепет, — это… это правда Вы?! Её маленький мир, казалось, перевернулся с ног на голову. Джину, до этого немного отстранённый, но собранный, прищурился, пытаясь вспомнить. Его взгляд скользнул по Кейт, а потом его словно осенило. В его глазах вспыхнуло узнавание. — Я вспомнил. Твой рисунок я все ещё храню. — Его губы тронула мягкая, искренняя улыбка, которой я редко видела.  Он, наверное, и правда был добрым человеком до всей этой демонической истории. Жаль только, что я знаю его только по своим снам. Девочка широко улыбнулась, её лицо озарилось чистой радостью. Она не ожидала такого ответа. Это было даже больше, чем она могла мечтать. Кейт подалась порыву и, не раздумывая, обняла Джину за ноги, который явно этого не ожидал. Он слегка пошатнулся от неожиданности, его взгляд на мгновение стал растерянным, но потом он осторожно положил руку ей на макушку, поглаживая волосы. Я стояла рядом, наблюдая эту сцену с лёгкой улыбкой. Это был такой контраст с тем, что мы только что пережили в больнице. Обычная детская радость, такая чистая и неподдельная. Кейт отстранилась от Джину, её глаза сияли, и она тут же переключилась на меня, словно только сейчас осознала полную картину. — Юна, — она тараторила, переполненная вопросами, — как ты вообще встретила его?! И как так получилось, что один из самых популярных айдолов — твой друг?! Её вопросы были наивными, но вполне логичными. Как объяснить маленькой девочке, что этот айдол на самом деле демон, который борется за право остаться человеком, и что я каким-то образом оказалась в центре этого безумия? Как сказать, что моя дружба с ним началась с самых странных обстоятельств? Я почувствовала, как моё лицо растягивается в вымученной улыбке. — Это… долгая история, Кейт, — уклончиво ответила я, бросив взгляд на Джину, который, казалось, наслаждался моей неловкостью, едва заметно усмехаясь. Он прекрасно понимал, что я не могу выдать все секреты. Тут же девочка нахмурилась, словно замечая, что что-то не так в моей уклончивой улыбке или в отсутствии третьего человека, которого она привыкла видеть рядом. — А где Элиз? Она разве не с вами? — Её детский голос звучал озабоченно, и этот невинный вопрос пронзил меня насквозь. Моё сердце пропустило удар. Я не смогу рассказать ей, что её старшая сестра оказалась в больнице, что она лежит там, бледная и без сознания, из-за этого демонического безумия. Я просто не смогу даже произнести это вслух, не разрушив её детский мир. Мой взгляд, полный отчаяния, перешёл с девочки на Джину, пытаясь найти в нём спасение, какой-то ответ. Парень, словно почувствовав моё безмолвное обращение, решил взять инициативу в свои руки. Он присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с Кейт, и его лицо приняло совершенно спокойное, дружелюбное выражение. — С Элиз всё в порядке, Кейт, — мягко произнес он, и в его голосе не было и тени лжи, лишь абсолютная уверенность. — Её Бэйби позвал сниматься в клип для нашей новой песни “Soda pop”. Я облегченно выдохнула, словно только что сбросила с плеч невидимый, но невероятно тяжёлый груз. Хорошо, что Джину нашёл что сказать, даже если это была неправда. Он умело прикрыл горькую реальность невинной ложью, которая в данной ситуации была куда милосерднее правды. Кейт завороженно смотрела на Джину, её глаза сияли ещё ярче, чем раньше. Ложь, казалось, была даже лучше правды для неё. — Правда?! — вскрикнула она, её голос был полон восторга. — Моя Элиз будет звездой в клипе?! Джину мягко кивнул, и на его губах появилась какая-то особенная, собственная улыбка. В ней сквозила нежность, отстраненная грусть и, возможно, легкая боль. А ведь в прошлом у него была сестра, погибшая четыреста лет назад, причем очень похожая на Элиз. И он помнил об этом, я чувствовала. Этот факт добавлял щемящей нотки в его слова и взгляд. Радость Кейт от услышанного была огромной. Её лицо сияло, глаза горели детским восторгом. Наверно, так круто разговаривать со своим кумиром и знать, что твоя сестра тоже будет популярной, станет звездой. Жаль только, что это неправда, а лишь исковерканная ложь, призванная защитить её от куда более жестокой реальности. Да и Кейт ребёнок. Она пока не готова к такой правде. И, возможно, никогда не будет. Джину и Кейт ещё немного поболтали, обмениваясь парой фраз, пока девочка не насытилась своей неожиданной встречей с кумиром. Затем, взяв меня за руку, Кейт потянула меня за собой. — Я так скучала по дому! Пошли скорее чай пить, бабушка мне столько сладостей передала! — Она говорила так быстро, что слова смешивались, но её энтузиазм был заразителен. Я улыбнулась. Да, мне нужно было отвлечься. Окунуться в эту простую, безопасную реальность, хотя бы на несколько часов забыть о демонах, охотниках и больничных койках. Я повернулась к парню, который молча наблюдал за нами, его взгляд был задумчивым. — Встретимся завтра? — Спросила я с надеждой, словно шагая по невидимой нити, что протянулась между нами и стала крепче после сегодняшнего дня.  В этом вопросе было не только желание узнать о дальнейших планах по запечатыванию Хонмуна, но и нечто большее, личное, необъяснимое. Парень кивнул, его взгляд встретился с моим, и в нём мелькнуло что-то теплое и обещающее. — Я пришлю сообщение. И с этим обещанием, я позволила Кейт увлечь себя в подъезд, оставив Джину стоять под тополем, наблюдая, как мы уходим. Весь день я провела с Кейтлин, пытаясь погрузиться в её беззаботный детский мир и хоть на время отвлечься от гнетущих мыслей. Сначала мы вместе смотрели мультики, потом пили чай с теми самыми бабушкиными сладостями, которые Кейт бережно хранила, и я даже, к своему удивлению, увлеклась игрой в куклы. Как-никак, ей только десять лет, и ей всё ещё интересны игрушки, истории, которые можно придумать с ними. Эти часы, проведенные в такой простой, непритязательной радости, были для меня настоящим спасением. Посреди игры, когда я увлеченно пыталась завязать крошечное платьице куклы, девочка отвлекла меня неожиданным вопросом, словно стрелой, пронзившей мой маленький пузырь беззаботности. — Слушай, Юна, — начала она, её взгляд был прикован к куклам, но в голосе слышалась необычная для неё серьезность, — а ты и Джину встречаетесь? Я замерла, кукольное платье выпало из моих пальцев. Я удивилась такой прямоте вопроса. Даже для Кейт, которая всегда была непосредственной, это было слишком неожиданно. Щеки вспыхнули. — Нет, мы… дружим… — ответила я, и в моем голосе закралась такая явная неуверенность, что даже я сама это заметила. Слова прозвучали не убедительно, скорее как попытка убедить саму себя. Теперь я не была уверена. А точно ли мы друзья? После всего, что произошло, после его откровений, после того, как он обнимал меня в больничном коридоре, когда я рыдала... Разве это просто дружба? И я понимала, с каждой минутой всё острее, что я, возможно, являюсь для него чем-то большим. Как и он для меня. Эта детская проницательность Кейтлин всколыхнула в моей душе водоворот чувств, заставив вновь задуматься о невидимой нити, что связывала нас с Джину. — Жаль, — как-то расстроенно сказала Кейт, её маленький лобик нахмурился, словно она была серьёзным экспертом по отношениям. — Вы друг другу подходите. Вы как будто та самая парочка из дорамы, которая влюбилась друг в друга в другой жизни. В груди кольнуло. Кейт умела подбирать сравнения. Прям будто в воду глядит. Это было слишком точное попадание, слишком близко к тому, что я сама чувствовала, но боялась даже признаться себе. "В другой жизни" — эти слова отозвались во мне болезненным эхом, вспоминая Джину, его многовековую историю и потерянную любовь. — Я понимаю, — ответила я, стараясь придать голосу уверенности, хотя внутри всё сжималось от её слов. — Но порой двум людям нужно время, чтобы обдумать, что и как делать дальше.  Я не лгу. Нам действительно нужно время, чтобы разобраться во всём, что нас связывало, и что могло нас связать в будущем. Кейтлин кивнула уже более энергично, её детская непосредственность снова взяла верх, и на лице появилась надежда. — Надеюсь, что между вами всё будет хорошо! Её искреннее пожелание согрело меня, добавив каплю света в этот сложный день. После насыщенного дня, в часов десять вечера Кейт пошла спать, и дом погрузился в тишину, нарушаемую лишь далёким шумом города. Я же, вместо того чтобы последовать её примеру, села на балконе с кружкой кофе. Холодный ночной воздух приятно бодрил. Спать особо не хотелось, хотя надо бы восстановить режим сна, который окончательно сбился после всех этих событий. Звёзды мерцали на тёмном небе, равнодушные к моим переживаниям. Я пила кофе, чувствуя его горьковатый вкус на языке, и думала. Думала об Элиз, лежащей в больнице, о Бэйби, чья искренность поразила меня, о Руми, айдоле и охотнице. И, конечно же, о Джину. Его объятия в коридоре, его забота и это обещание встретиться завтра — всё это прочно засело в моей голове. Слова Кейт о "парочке из дорамы, влюбившейся в другой жизни" теперь звучали не как детская фантазия, а как тревожное предзнаменование. Мой мир изменился навсегда, и я, кажется, была на пороге чего-то, чего боялась и чего одновременно отчаянно желала. Сидя в удобном кресле на балконе, я погрузилась в свои мысли, когда вдруг почувствовала лёгкое, едва уловимое прикосновение к своей ноге. Словно кто-то провёл перышком. Меня прошиб электрический разряд. Я дёрнулась и быстро встала, проворачиваясь лицом к креслу. То, что я увидела под ним, нельзя было назвать адекватным. Хотя, моя жизнь давно стала ненормальной, и пора бы уже привыкнуть. Из-под кресла, словно выныривая из невидимой воды или растворяясь из воздуха, показалась голова тигра, а следом и само тело. Он был синим, невероятно синим, как глубокое море и большим, значительно больше обычного тигра, что было вообще неестественно. Его глаза светились тусклым янтарным светом, а мощные лапы бесшумно ступали по плиткам балкона. Когда он подошёл ко мне, его громадная синяя морда была совершенно невозмутима. Он раскрыл пасть, и из неё выпала какая-то бумажка, сложенная вдвое. Я осторожно опустилась, подняла её и раскрыла. Открытка. От… Джину? То есть, это его животное-помощник? Демонический фамильяр, что ли?  Эта мысль пронзила меня, объясняя его необычное появление. Я кивнула тигру, чья морда, несмотря на её внушительность, теперь казалась довольно глуповатой и даже немного милой в своём ожидании. Достала из кармана карандаш и быстро написала на обратной стороне его открытки пару строк о том, что встречусь с ним завтра. Место встречи я выбрала мой пансионат. Заодно заберу зарплату, раз уж всё равно там окажусь. Это было хорошее, нейтральное место, далёкое от демонических интриг, насколько это вообще возможно. Получив ответное письмо, тигр снова двинулся к креслу. Он начал исчезать под пол, его синее тело медленно растворялось, как будто он был каким-то призраком или миражом, а не плотью и кровью. Я молча следила за ним, пока тот совсем не исчез, оставляя после себя лишь лёгкий ветерок и запах чего-то лесного. Осталась одна на балконе, с лёгким холодком в душе. Мой мир, казалось, ежедневно преподносил мне новые сюрпризы, и этот синий тигр был лишь очередным напоминанием, что отныне я живу на грани двух реальностей. И что Джину, видимо, нашел способ поддерживать связь, даже когда нас разделяет расстояние. Посидев ещё несколько минут, я развернулась и пошла к кровати. Странно, что глаза начали слипаться сами. Обычно после кофе, наоборот, чувствуешь бодрость, а не сонливость. Я ещё недолго полежала в кровати, наслаждаясь тишиной, а после отключилась. Эпоха Чосон. 400 лет назад. Осенний воздух в Ханьяне всегда казался мне особенно чистым, но сегодня, в день Чхусок, он был пропитан не только прохладой, но и ароматом свежего риса, сладкого кунжутного масла и дыма от благовоний, витающего над тысячами домашних алтарей. Это был Праздник урожая, день, когда даже в стенах дворца ослабевал ледяной панцирь этикета, а у простых людей жизнь бурлила и пела. Я стояла у высокого окна своих покоев, наблюдая, как золотые листья клёна, словно миниатюрные танцовщицы, кружатся в лёгком ветре, прежде чем коснуться мощеного двора. Солнце разливалось по крышам, окрашивая черепицу в тёплые, медовые тона. Мне двадцать один, и это не первый мой Чхусок. Но каждый раз этот праздник был самым трудным временем — время, когда семья должна быть вместе, а я чувствовала себя самой одинокой в этом огромном, напыщенном дворце, словно золотая птица в слишком большой клетке. — Джину, — позвала я, даже не оборачиваясь. Я знала, что он стоит там, как всегда — неподвижная, черная тень у двери, сливаясь с темнотой полированного дерева. Он — мой охранник, и я осмелюсь сказать, единственный человек, который видит меня настоящей, без всех этих титулов и ожиданий. — Да, Ваше Высочество, — его голос был нежным, словно мы были в близких отношениях. — Сегодня мы будем проводить Чхаре? — спросила я, и мой голос, несмотря на все мои усилия, дрогнул от невысказанной тоски, которая накатывала каждый раз, когда речь заходила о церемониях. — Да, Ваше Высочество. Ритуалы для покойной королевы назначены на полдень. Я стиснула зубы. Этот бесконечный цикл поклонов, ритуальных слов и безупречно расставленных блюд, которые потом никто не ел. Я знаю свой долг, я принцесса, но сегодня мне отчаянно хотелось чего-то живого. Чего-то, что не было бы просто строкой в протоколе или вечным напоминанием о потерях.                                    *** Полдник прошел в этой холодной, торжественной тишине, нарушаемой лишь шелестом шелка и приглушенными голосами. Я сидела, прямая, как статуя, в своей тяжелой церемониальной одежде, чувствуя на себе сотни взглядов. Я видела, как чиновники и дальние родственники вежливо переговариваются, их глаза скользят по мне в поисках намека на мое настроение или, что еще хуже, на мое будущее замужество, которое должно было укрепить династию. Я чувствовала себя экспонатом, выставленным напоказ, а не живым человеком. Как только последний чиновник покинул зал, я поспешила к себе, сбросив маску безразличия. — Джину, я хочу пойти к могиле матери, — сказала я решительно, снимая тяжелую парадную одежду, которая казалась свинцовой. Его реакция была мгновенной и напряженной. Он выступил из тени, его фигура стала более осязаемой. — Ваше Высочество, это не по протоколу. Вы должны остаться во дворце в день Чхусок, это может быть опасно… — К черту протокол! — Я не могла сдержать нахлынувших эмоций, слова вырвались резким потоком. — Сегодня Чхусок! Я хочу отнести ей сонпён, который сама слепила, а не те, что приготовили дворцовые повара, без души! И я не хочу видеть этих леди, которые только и ждут, чтобы обсудить мою судьбу и найти мне подходящего мужа! Он замолчал, и я увидела, как его плечи чуть опустились. В его глазах мелькнула тень понимания. Он знает, что спорить со мной в таком настроении — пустая трата времени. Он всегда уступает, когда речь идет о моем душевном состоянии, когда его долг охранника конфликтует с его пониманием моей внутренней боли. — Я знаю безопасный путь. Мы пойдем через черный ход, в простом дорожном одеянии. Никто не должен знать. Через час я уже была в простой синей одежде, без вышивки и украшений, моя голова была скрыта под широкой соломенной шляпой, которую я позаимствовала у одной и з служанок. Джину шел рядом, выглядя как обычный, неприметный охранник, сливаясь с толпой. Когда мы вышли за стены дворца, я вдохнула полной грудью. Этот воздух был другим — он пах землей, сухой листвой и, самое главное, свободой. Дорога была наполнена жизнью. Крестьяне шли семьями, смеялись, их лица были освещены праздничными улыбками, они несли корзины, наполненные едой и дарами. Я видела, как они делятся едой прямо на обочине, не стесняясь своей простоты и радости. Это было так далеко от показной роскоши дворца. Когда мы добрались до холма, где покоилась моя мать, я почувствовала, как напряжение уходит из меня с каждым шагом. Я опустилась на колени перед красиво украшенной каменной плитой, на которой была выбита её покойная имя. Я открыла корзину. Мои сонпён были неидеальны — некоторые слишком толстые, другие немного кривоваты, но в каждый из них я вложила свою любовь. — Мама, — прошептала я, выкладывая угощения на подношение. — Я принесла тебе то, что сделано моими руками. Не дворцовыми поварами, а мной. Джину отошел к старому дубу, чьи ветви-руки касались земли, давая мне необходимое пространство для уединения. Он всегда понимал это. Я провела рукой по каменной плите, прохладной под моими пальцами. — Сегодня Чхусок. Все благодарят предков за урожай. Я тоже благодарна... за то, что ты подарила мне жизнь. — Мой голос был тихим, почти не слышным, и я чувствовала, как с каждым словом тяжесть с души немного спадает. Я поднялась на ноги, отряхивая пыль с подола. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо над Ханьяном в нежные оттенки персика и алого. Воздух стал прохладнее, и золотая дымка окутывала холмы. Джину отошел от дуба, его фигура снова обрела чёткость, когда он направился ко мне. В его глазах читалось нечто большее, чем просто ожидание приказа. — Пойдёмте, Ваше Высочество, — произнёс он, его голос был привычно сдержан, но в нём угадывалась нотка заботы. Я кивнула, но не двинулась сразу. Вместо этого, я посмотрела на него. Под широкой соломенной шляпой его лицо было частично скрыто, но я чувствовала его взгляд. — Джину, ты когда-нибудь мечтал о другой жизни? Не здесь, не во дворце? — Мои слова были смелее, чем я ожидала. Вдали от золотых стен и шёлковых драпировок, под открытым небом, мне казалось, что я могу быть собой. Он замер, и его взгляд скользнул по горизонту, где сливались небо и земля, словно он видел там не только закат, но и несбыточные мечты. На его лице промелькнула мимолётная тень, которую он тут же попытался скрыть. Я шагнула к нему, сокращая расстояние, которое всегда нас разделяло. Теперь его лицо было более различимо в сумерках. Его карие глаза, обычно такие сдержанные, казались удивительно тёплыми, а на мгновение в них мелькнула почти болезненная тоска, прежде чем он снова взял себя в руки. — Я… я так устала быть принцессой, — вырвалось у меня. — Устала от протокола, от взглядов, от одиночества. Он молчал, но я видела, как его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на моих губах, потом снова вернулся к глазам. В этой тишине было больше, чем в тысяче слов. Было что-то запретное, что-то глубокое, что всегда пряталось под покровом его должности и моего положения. Границы между нами, невидимые, но прочные, казалось, истончились до предела. — Ваше Высочество, — прошептал он, и его голос был необычно низким, почти хриплым, пропитанным какой-то скрытой болью. Его рука медленно поднялась, словно он собирался коснуться моего лица, но остановилась в воздухе, застыв в нерешительности. — Если бы я только был равен Вашему статусу… Его слова стали признанием, горьким и безнадёжным. Они были барьером, который он сам возводил, следуя законам этого мира. Но для меня, здесь и сейчас, эти законы казались бессмысленными. Я протянула свою руку и осторожно коснулась его запястья. Кожа была тёплой, сильной, и в ответ на моё прикосновение я почувствовала, как его мышцы напряглись, а затем медленно, почти неуловимо расслабились. Это было первое касание, которое не было частью ритуала, не было случайным. Это было сознательное, смелое движение, нарушающее все дворцовые правила и негласные запреты. — Я знаю, — прошептала я в ответ, и моё сердце забилось сильнее, стуча в ушах. — Я знаю. В этот момент, под кронами вековых деревьев, между нами возникло что-то неосязаемое, но невероятно мощное. Обещание, которое никогда не будет произнесено вслух, но которое читалось в каждом вздохе, в каждом взгляде.  — Статус… — прошептал он, и в его голосе было смирение. Теперь он звучал глубоко, пронзительно, как струна, натянутая до предела. — Это лишь тень, Ваше Высочество, которую бросает мир, пытаясь скрыть истину. Но моё сердце не знает статусов. Оно не знает титулов. Его вторая рука поднялась, нежно обхватывая мою щеку, и его большой палец осторожно погладил кожу, посылая волну тепла по всему телу. Я замерла, не смея дышать. — Оно знает только Вас, — его взгляд, глубокий, как тёмное осеннее озеро, погрузился в мои глаза, и в нём я видела целую вечность. — Вашу отвагу, доброту, одинокую душу, которая так стремится к свободе. Вы — единственная, кто видел меня не просто бедным музыкантом, а человеком, способным чувствовать… способным любить. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, словно каждое слово было для него мучением и облегчением одновременно. — Вы — свет, что пробивается сквозь мою вечную тень, Ваше Высочество. И это мучение — быть так близко, дышать одним воздухом, делить одно и то же небо, и не сметь коснуться, не сметь желать, не сметь любить так, как я этого хочу. Его пальцы чуть крепче сжали мою щеку, его глаза закрылись на мгновение, словно он собирался с последними силами. — Но сейчас… сейчас, когда Вы коснулись меня, когда сказали, что устали… я не могу молчать. Я не могу больше держать это в себе. Мой долг… он сжигает меня, но моё сердце кричит о другом. Он открыл глаза, и в их глубине была такая отчаянная, такая всепоглощающая любовь, что у меня перехватило дыхание. — Я люблю Вас, принцесса Юна — прошептал он, и эти слова, произнесённые им впервые, пронзили меня насквозь, как самое острое лезвие, оставляя сладостную, но болезненную рану. — Любил с того дня, как впервые увидел, как Вы смотрите на мир с такой тоской и силой одновременно. И буду любить, даже если это безумие, даже если это будет стоить мне всего, что у меня есть. Его взгляд опустился на мои губы. Я не успела ничего ответить, не успела даже подумать. Он наклонился, и его губы, мягкие и горячие, нежно коснулись моих. Это был поцелуй, полный отчаяния, нежности, давно подавляемой страсти и горечи запрета.  В этот момент, когда его губы коснулись моих, а его слова, невысказанные и всё же столь глубоко прочувствованные, эхом отдавались в каждом уголке души, я поняла. Поняла с той абсолютной, пронзительной ясностью, что приходит лишь в самые решающие мгновения жизни, когда все маски сброшены, а стены рушатся. Джину… он был тем, кто мне нужен. Не просто бедняком, не просто спасителем, а тем единственным, кто принимал меня такой, какая я есть, и видел настоящей, без всех этих дворцовых одеяний, титулов и навязанных ожиданий. Мне не нужна была другая жизнь, если в ней не будет его. Без его теплого, глубокого взгляда, в котором отражалось моё собственное стремление к свободе. Без его рук, способных дарить утешение и защиту, что проникала до самых глубин. Не будет тихого шёпота у двери, не будет этих запретных, но таких искренних мгновений, когда наши души могли встретиться. Не будет стихотворений, песен и тайных встреч, посвященных только мне, если он не будет их автором или слушателем, если его присутствие не будет их смыслом. Мой мир, каким бы он ни был – величественным дворцом или скромным домом – казался пустым, словно выгоревшим дотла, без его присутствия. Я не хочу жить в этом мире без его любви. Ни в этом, что давит на нас вековыми традициями и проклятиями, ни в другом, что ждёт меня в будущем, ни в каком-либо ином измерении. Моё сердце, так долго бившееся в одиночестве, наконец нашло свою истинную мелодию, и она звучала в унисон с его, наполняя меня силой, о которой я и не подозревала. И пусть весь мир рухнет, пусть протоколы сгорят в огне запретов – я знала, что мой путь, моя единственная истина – это путь рядом с ним. И я постараюсь переубедить отца в своем решении, даже если это будет стоить мне жизни. Южная Корея. Наше время.  Я проснулась посреди ночи, резко, будто вынырнув из ледяной бездны. Сердце колотилось в груди с бешеной, неистовой силой, отбивая тревожный ритм в висках. Казалось, ещё чуть-чуть, и оно вырвется из рёбер, оставив в груди лишь зияющую, нестерпимую пустоту. Что со мной происходит? Что это за чувство, такое всеобъемлющее, такое жгучее, на грани боли и экстаза? Осознание пришло само, незваное, но неоспоримое, обрушившись на меня волной такой силы, что перехватило дыхание, затопив все мысли: Джину любит меня. Черт возьми, он действительно ждал меня четыреста долгих лет. Ждал, претерпевая вечное проклятие, жил с этой болью, с этим грузом на душе, с неотступным Гви-Ма, ради… ради меня? Он ждал… Тело содрогалось от нахлынувших рыданий. Это был не плач от горя, а буря, водоворот самых противоречивых эмоций: облегчения от найденной истины, отчаяния от осознания прошлых потерь, нежности, граничащей с невыносимостью, и какой-то дикой, необузданной, пьянящей радости. Хуже было то, что в этом калейдоскопе чувств я поняла нечто ещё более оглушительное, более важное, чем сам сон: я тоже люблю его. Люблю всё, что он делает, и всё, что он делал в прошлом, в той другой жизни, которую я только что пережила, пусть и во сне. Люблю его преданность, его молчаливую силу, его скрытую боль, его нежность, которая прорывалась сквозь сдержанность. Даже если я не помнила ту прошлую жизнь своим сознанием, моё сердце помнило. Оно знало. Оно откликнулось на зов его души сквозь века. Каждая слеза, что катилась по щеке, была не просто солью, а каплей той древней, вечной связи, которая теперь пронзила меня до самого нутра, обжигая и исцеляя одновременно. Вся моя прежняя жизнь, все мои мелкие тревоги, все ревности и страхи померкли, растворились перед этим колоссальным, всепоглощающим чувством. Я люблю Джину. И это было самое страшное, самое прекрасное и самое истинное, что я когда-либо испытывала. И я должна быть рядом с ним, несмотря ни на что. Эта мысль, чистая и непоколебимая, закрепилась в моей душе, став единственной истиной в мире, полном лжи и магии. Потому что я устала бежать от своих чувств, устала прятаться за страхом, устала игнорировать свои чувства, которые сквозь века пробиваются ко мне. Каждый миг, проведённый без него, теперь казался потерянным, каждая секунда — неполной. Он нужен мне. Нужен так, как воздух для лёгких, как свет для глаз, как земля под ногами. И всегда будет нужен, вне времени и пространства, вне проклятий и запретов. В этом мире, что бы ни случилось, что бы ни пыталось нас разлучить — будь то демоны или жестокая судьба — ничто не сможет нас разъединить. Мы найдем способ. Мы преодолеем. Потому что я больше не та принцесса, скованная протоколом, и он больше не тот бедный музыкант, обречённый на одиночество. Мы те, кто должны быть счастливы вместе. И я сделаю все, чтобы в этот раз все получилось.