5-6

5 Жизнь следопыта отличалась от обычного городского и деревенского жителя долгими посещениями леса. Большинство простых горожан и даже деревенских жителей боялись и остерегались обитателей леса, Бенедикт же хорошо их знал, читал как открытую книгу. И тому же научил Кармира. Здесь он был как в своей стихии. Социализация же среди людей шла тяжко, потому что сам Бенедикт был не особо хорош в этом. Большую часть жизни он провел как отшельник, один, без какой-либо постоянной компании. Единственными моментами, когда Бенедикт мрачно пил эль в углу, глядя на дверь, Кармир наблюдал за людьми, изучая их так, как делал это на природе, следя за дикими животными. Он видел, как пьяные трактирщики скрывают страх за шутками. Как наёмники используют грубый сарказм, чтобы проверить новичков и установить иерархию без драк. Как торговцы говорят одно, а глаза выдают совсем другое. Он видел, как слова используются в качестве оружия, не летального, но все так же эффективного. Все это в перемешку с нравом Бенедикта, его способом общения — выражение одобрения, осуждения, — сформировали его собственный стиль общения. В один из таких дней в таверне внимание Кармира привлек самоуверенный, громкий торговец в дорогом, но потрёпанном кафтане. Он хвастался своим «невероятным» знакомством с капитаном городской стражи перед двумя лесорубами. — Да я ему, можно сказать, как брат родной! — орал мужчина, хлопая себя по груди. — Стоит мне слово сказать — и любой ваш спор он решит в мою пользу! Закон? Закон — это то, что между моим словом и его шпагой! Лесорубы покорно кивали. Бенедикт даже не повернул головы, продолжая считать монеты. А Кармир почувствовал знакомый, едкий привкус на языке — смесь презрения и желания проткнуть этот раздутый пузырь. Но торговец, заметив его оценивающий взгляд и необычную внешность, опередил Кармира и решил блеснуть остроумием: — А ты чего на меня уставился, цирковая обезьянка? Ни разу не видел как нормальные люди обсуждают свои дела? Кармир не вздрогнул и не опустил взгляд. Напротив, под капюшоном его губы тронула чуть заметная, холодная усмешка. Он сделал небольшой глоток воды, поставил кружку с преувеличенной аккуратностью и повернулся к торговцу, приняв выражение вежливого, даже слегка наивного подростка. — Нормальных людей, сэр, в цирк не берут. Зато диалог клоунов во главе с одним особенно громким видел. Очень уморительное зрелище, глаз не оторвать. — Он сделал паузу, будто вспоминая, и добавил задумчиво: — Правда, те хоть с красным носом и в париках были. А то ведь так и не отличишь от обычных людей. Он закончил и снова уставился в свою кружку, стараясь скрыть ухмылку под тенью капюшона. В его словах не было ни одного прямого оскорбления, из-за чего торговец на несколько минут притих. Настолько вежливый и спокойный тон сбил его с толку. А вот лесорубы, до которых смысл долетел раньше, начали давиться смехом. Сидящий рядом с Кармиром Бенедикт кашлянул, чем привлек внимание мальчика и подтвердил догадки торговца. Но реагировать на оскорбление со стороны подростка было уже поздно и унизительно. Растерянное лицо наглого мужчины только сильнее раззадорила Бенедикта и он уже в открытую, не пытаясь прикрыть это за кашлем, стал смеяться. Через мгновение он выпрямился, глубоко вздохнув. Его лицо снова вернуло прежнее выражение, но в суровом взгляде, брошенном на Кармира, читалось безошибочное одобрение. Он даже слегка, почти незаметно, кивнул. — Слышал, хозяин, у тебя тут цирк завёлся, — рявкнул он на перепуганного трактирщика, перебрасывая ему монету. — Мы пойдём, а то шум мешает деньги считать. И он двинулся к выходу. Кармир поднялся и последовал, чувствуя, как по всему телу разливается странное, горячее удовлетворение. Он не просто ответил. Он выстрелил — тихо, точно, с леденящей вежливостью, и попал в самую суть. А хриплый смех Бенедикта был наградой, дороже любой похвалы. На улице, отойдя на приличное расстояние, Бенедикт крякнул и проронил сквозь усмешку: — Твой язык порой острее любого ножа. Не растеряй этот дар. 6 В деревне все знали друг друга. Она располагалась на отдельном острове, окруженная морскими водами. Ронан обожал воду, она была его второй стихией. А еще он любил ловить рыбу. В деревне все знали его благодаря прадедушке, знаменитому на всю округу рыбаку, которому удалось даже как-то убить морское чудовище. Насколько эта история была правдива, Ронан не знал. Но она передавалась уже несколькими поколениями и с каждым разом обрастала лишними, захватывающими дух подробностями. И мальчик думал, что когда-нибудь, возможно, ему удастся переплюнуть своего предка. — А ты уверен, что справишься? — Спрашивает рыжеволосая девушка, садясь на близлежащий камень, остаток руин старого замка. — Конечно. Я уже тренируюсь. Не веришь в меня? — Я просто не понимаю, почему ты так хочешь переплюнуть своего прадеда? Сейчас нам и без морских чудовищ хорошо живется. Может, — она сделала задумчивое, серьезное лицо, — у него своя семья и друзья, а ты берешь и лишаешь их родственника. — Эрин, — Ронан усмехнулся, — ты правда в это веришь или шутишь надо мной? — Я правда в это верю! — Эрик подняла подбородок с вызовом. Её рыжие волосы, выбившиеся из косы, трепетали на морском ветру, как пламя. — Кто сказал, что у чудовищ нет своих печалей и радостей? Может, у того самого Серого Призрака как раз сегодня годовщина свадьбы с Прекрасной Медузой, а ты со своим гарпуном всё испортишь. Ронан рассмеялся, лёгкий, искренний звук, который редко можно было от него услышать. Он откинул голову, глядя на чаек, кружащих над волнами. — Тогда я ему извинения принесу. И приглашение на пир, раз уж война между нашими кланами отменяется. Будем есть жареную рыбу и слушать, как он рассказывает байки о том, как пугал дедов наших дедов. — Очень мило, — фыркнула Эрин, но в уголках её глаз заплясали веснушки от сдерживаемой улыбки. Её голос стал тише, серьёзнее. — А если серьезно…ты ведь не так свое будущее представляешь? Ронан замолчал. Он поднял с земли плоский камень, покрутил его в пальцах, привычным движением запястья запустил в воду. Камень трижды отскочил от гладкой поверхности, прежде чем утонуть. Ронан смотрел на расходящиеся круги, пока они не исчезли. — А что с будущим? Ну, наверное обзаведусь семьей, найду себе красивую жену и мы вместе будем следить за хозяйством. — Он исподлобья посмотрел на подругу, пытаясь скрыть ухмылку. Конечно, он не думал об этом всерьез. Повторил то, что твердят взрослые. Ронан никогда особо не думал о далеком будущем. Да, взрослая жизнь ему казалась чем-то далеким, недосягаемым. Он жил сегодняшним днем. Эрин подобрала ноги, обхватив колени руками. Её взгляд стал проницательным, как у чайки, высматривающей рыбу в воде. — Врёшь, — сказала она просто. — Ты говоришь как мой дядя в трактире после третьей кружки. А сам в это не веришь ни на грош. Ты видишь себя не с женой у очага. Ты видишь себя… — она махнула рукой в сторону безбрежного моря, — на другом краю карты. Там, где кончаются все знакомые нам истории и начинаются новые. Ронан перестал ухмыляться. Он снова взял камень, но не стал его кидать. Просто вертел в пальцах, ощущая его шероховатую, холодную поверхность. — А зачем думать о том, чего не знаешь? — его голос прозвучал тише, без привычной бравады. — Сегодня есть солнце, ветер и целое море, которое нужно слушать. Завтра будет шторм, и надо будет спасать лодки. Послезавтра… кто его знает. Может, правда чудовище выползет. А может, и нет. Зачем загадывать? Он повернулся к Эрин, и в его глазах, обычно таких спокойных, горел тот самый внутренний огонь, который она в нём пыталась разглядеть. — Я не хочу повторять подвиг прадеда. Или следовать по стопам отца. Я хочу… чего-то своего, нового, Эрин. А чудовище… мне бы просто убедиться, что оно есть. Какое оно и что скрывают за собой морские глубины. Смогу ли я, как и он, выйти на разговор с самой большой тайной, что есть у нашего дома. Не для славы. Для… понимания. Чтобы знать, что я — не просто правнук легенды. Что я — часть той же истории. На своих условиях. Эрин верила ему. Она знала его слишком хорошо, чтобы представлять Ронана, заключенного в рамки обычной спокойной семейной жизни примерного отца и мужа. Мысли о «хозяйстве» и «жене» казались ему такими же далёкими и абстрактными, как звезды на небе. Эрин смотрела на него, и её насмешливость растаяла, уступив место чему-то тёплому и печальному. — Ты страшный романтик, Ронан из Зеленого острова. Прямо как рыцари из этих баллад. Смотри, чтобы жизнь тебе все не испортила. — Пусть пробует, — Ронан ухмыльнулся, и в этой ухмылке было больше от его прадеда-Китобоя, чем он сам думал. Он встал, отряхнул песок со штанов. — А сейчас, — его голос снова приобрёл лёгкие, насмешливые нотки, — я близок к тому, чтобы обыграть тебя в камешки. Или ты уже сдаёшься, морской философ? Эрин рассмеялась, вскакивая на ноги. — Мечтай! Я тебя снова в пух и прах разгромлю, Китобой! Они провели у руин древнего замка весь день и двинулись по домам только когда солнце закатилось за горизонт. Дома у Ронана было многолюдно — помимо родителей его также ждали младшие братья и дедушка. У крыльца его встретила мать, Бриджит, которая явно выжидала его уже некоторое время. — И где ты пропадал? На дворе уже ночь! — её резкий голос словно гром среди ясного неба отвлек Ронана от далеких мыслей. Она стояла в дверном проёме, заслоняя собой тёплый свет из дома, и скрестила руки на груди. — Вся еда остыла, отец голодный, братья без дела носятся, а дед спрашивает. И вся деревня, наверное, видела, как ты с той рыжей Эрин по скалам лазил. Не пара ли вам уже остепениться? Не дети уже. Ронан сдержанно вздохнул, снимая пыльные сапоги. — Мам, мы просто… говорили. О море. О чудовищах. — О чудовищах! — она фыркнула, но уголки её губ дрогнули. — Лучше бы о картошке поговорили, которую ты до вечера так и не выкопал. Или о дровах, которых к зиме как не было, так и нет. Чудовища тебя накормят, когда шторм будет и сети пустыми вернутся? — Дед сказал, после того как он с Духом моря поговорил, уловы стали богаче, — парировал Ронан, пробираясь мимо неё в дом, где пахло жареной рыбой и тёплым хлебом. — Дед много чего говорит! — мать последовала за ним. — А жизнь-то идёт здесь и сейчас. Руки вымой и за стол. Внутри царил привычный, шумный хаос, окутанный теплом из камина. Отец, Маттиас, уже сидел во главе стола, поедая свою порцию. Младшие братья с неохотой вышли из-под стола, где устроили небольшое укрытие. Дед Фергус сидел в своём кресле у камина, неподвижный, как истукан, но его слеповатый взгляд, казалось, видел Ронана насквозь. — Явился, морской пес, — насмешливо заметил Фергус. — Опять с этой неугомонной Эрин лазили по заброшенному замку? — Как ты узнал? — Я это чую. А мать тут жалуется, что ты не помог ей с картошкой. Нельзя так, Ронан, ты уже не ребенок, я в твоем возрасте уже сам хозяйство вел, не давал матери так напрягаться. — А прадедушка… Фергус тяжело вздохнул. — А прадедушка в твои годы уже чудовищ пугал, чтобы они нам не мешали, — закончил за него Фергус. Его голос потерял насмешливую нотку и звучал скорее уставшим и слегка раздаженным. — Знаю, знаю. Легенда. Якорь, на котором держится вся твоя молодость. — Он помолчал, его подслеповатые глаза с морщинистым веками, казалось, вглядывались в пламя, видя в нём что-то недоступное остальным. — Но он был последним в своем роде. После него… после него мы решили, что достаточно. Что лучше спокойно ловить рыбу и растить детей, чем искать встречи с тем, что может этих детей лишить семьи. Ты ведь не знаешь, что с твоим прадедом случилось после? Маттиас перестал есть, внимательно глядя на старика. Бриджит, замерла с половником в руке. Даже братья притихли, почуяв смену атмосферы. Ронан медленно покачал головой, не отрывая взгляда от деда. Легенда всегда обрывалась на: «И так он победил Серого Призрака, и море успокоилось». Никто не говорил о «после». Фергус тяжело откинулся на спинку кресла, и тени от огня заиграли в его небольших от морщинистых век темных глазах, а лицо окрасилось в — Мало победить морское чудовище. Ты никогда не можешь победить саму стихию моря. Твой прадед пошел против самой стихии, он недооценил ее силу. А море… Оно беспощадно с особенно отважными. Ронан замер, не дыша. — На что ты намекаешь? — Его лодку нашли через три дня, — голос Фергуса взрогнул. Он был уже не старым дедом, а мальчишкой, которому только что сказали, что отец не вернётся. — Пустую. Сети были целы. Вёсла на месте. Ни течи, ни пробоин. Только на носу… один-единственный след. Как будто что-то огромное и шершавое обняло борт и утянуло его за борт. Тело так и не нашли. Фергус закрыл глаза и тяжело вздохнул. — Он утонул? Его утащили морские духи? Что случилось дальше, дедушка! — Ну все, хватит отвлекать дедушку от ужина, Ронан! — строго перебила Бриджит, её голос дрожал, но она взяла себя в руки, пытаясь вернуть хоть каплю нормальности в комнату, насквозь пропитанную горем многолетней давности. — Видишь, он устал. И еда стынет. — Она судорожно поправила скатерть, не глядя ни на кого. Фергус медленно открыл глаза. В них не было слёз. Была пустота, выжженная годами. — Жизнь продолжается, Ронан. И все, что случилось много лет назад, должно стать для тебя уроком, мальчик мой. Береги жизнь и не жертвуй ею ради каких-то бессмысленных подвигов. Семья это твое счастье, дорожи им и береги его. А стремление к недостижимым целям может свести с ума. Или убить. Ронан слушал, и слова деда падали в его душу, неприятно задевая за живое. Он не был согласен с ним, но и спорить не осмеливался. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Всю оставшуюся трапезу мальчик сидел тихо, глотая холодную похлёбку, которая казалась безвкусной. Шумные братья, встревоженные непривычной тишиной взрослых, ели, перешёптываясь. Когда ужин закончился, и Ронан вышел под предлогом отнести помои свиньям, его нагнала мать. — Дед… он хочет как лучше. Беспокоится за тебя. Мы все хотим. Но послушай и меня, — Бриджит положила руку ему на плечо. — Страх — плохой советчик. Он может уберечь от одной беды и загнать в другую. Решать тебе. Только помни: какой бы путь ты ни выбрал, все зависит от самого тебя. И будь готов, что за все ошибки придется платить. Надеюсь, тебя это не остановит. — При этих словах она потрепала по голове и толкнула вперед. — А теперь иди, покорми свиней. Он вышел в прохладный вечерний воздух, пахнущий солью, влажной землёй и навозом. Шум прибоя был громче, настойчивее. Он вывалил помои в корыто, наблюдая, как свиньи с радостным хрюканьем накидываются на еду.Он задержался у загона, глядя на тёмную полосу моря. Дедушкин страх был огромным, чёрным облаком, нависшим над его мечтой. А слова матери… они были похожи на слабый, но упрямый огонёк маяка где-то вдали. Не указывающий безопасный путь в гавань, а предупреждающий о рифах, но всё равно светящий вперёд, в открытое море. И тогда он их увидел. Не там, где должен был гореть огонь одинокого маяка на дальнем рифе, а южнее. Два, нет, три слабых, мерцающих огонька. Они то исчезали в ложбине между волн, то появлялись вновь. Слишком ровные, слишком жёлтые для холодного морского сияния. «Лодки рыбаков с соседнего острова побольше,» — автоматически подумал он. — «Возвращаются с ночного лова. Поздно как-то.» Но что-то смутило его. Расстояние. Направление. Рыбаки с Огненного острова не ходили так далеко на север в это время года. Да и огни… они горели слишком ровно, как будто не колыхались на маленькой лодке, а были надёжно закреплены на чём-то большом и устойчивом. Он прищурился, пытаясь разглядеть. Но ветер поднялся, нагоняя рваные тучи, которые накрыли луну. Огни пропали в кромешной тьме и больше не появились. «Показалось» — успокоил себя Ронан, отряхивая странное, липкое чувство тревоги. Оно часто настигало его к ночи, после историй деда о захватчиках в прошлом. Он махнул рукой, как бы отмахиваясь от глупых предчувствий. Какие захватчики? Их островок был слишком мал, слишком беден и слишком неудобен для большой гавани. О нём все давно забыли. Так говорил отец. И он никогда не ошибался…