7-8

7 Они вошли в бухту на рассвете, когда большая часть мужчин была уже в море. Ранним утром, когда Ронан с отцом и дядей вышли на повседневную рыбалку, он заметил что-то странное, исходящее со стороны земли. Они только закинули сети. Ронан, стоя на носу, протирал солёные брызги с лица и смотрел на родной остров, розовый в первых лучах. Дым. Чёрный, густой, не похожий на тот, что обычно поднимался из трубы кузницы. Слишком плотный. — Пап! — голос Ронана сорвался на крик. — Смотри! Все обернулись. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только плеском волн. Потом Маттиас отдал команду развернуть все лодки. Такое нельзя было оставлять без внимания. Но море, обычно их союзник и кормилец, стало сообщником захватчиков. Ветер, дувший с берега, замедлял их. Каждая минута пути была пыткой. Ронан, изо всех сил налегая на весло, не сводил глаз с острова. Он видел, как дым становился гуще. Видел, как у пирса качались чужие судна. Когда они, наконец, ворвались в бухту, было уже поздно. Пирс был занят чужаками. На берегу пылало несколько домов, в том числе их. Ронан выпрыгнул из лодки по пояс в воду и побежал, не слыша окриков отца. Он не видел знакомых фигур матери, младших братьев поблизости. Только потом, спустя несколько мгновений Ронану удалось различить в шуме знакомый голос, срывающийся в крик. И перед Ронаном предстала картина, которую он не мог вообразить даже в самых страшных кошмарах: как мать выбегает из дома, и один из наёмников оглушает ее выстрелом из арбалета. А затем он увидел как другой тащит за волосы Эрин из соседнего дома неподалеку. Не выдержав Ронан было рванулся вперёд с рёвом, но сильные руки отца схватили его и грубо толкнули назад. — Нельзя! Их слишком много! — прошипел Маттиас. — Они заберут тебя! Нам нужно… Но ему не дали договорить. Чужаки уже заметили лодки у берегов. Отряд отделился и двинулся к ним. Бой на берегу предстоял короткий и жестокий. Рыбаки с ножами и баграми не имели никаких шансов против закалённых в стычках наёмников. Отец, Маттиас, яростно рубился, прикрывая отход остальных к лодкам, крича Ронану хриплым, надрывающимся голосом: «В море! В открытое море! Плыви!» Ронан, уже по пояс в воде, цепляясь за борт лодки, обернулся по зову. И увидел, как отца, только что отбросившего одного наёмника, пронзает толстый арбалетный болт. Он вошёл чуть ниже ключицы с такой силой, что Маттиас сделал шаг назад, наступив на мокрый песок, и рухнул на колени. В его глазах не было боли — только шок и стремительное понимание роковой ошибки. Он даже попытался подняться, но вокруг него уже сомкнулся круг врагов. — Папа! — рёв Ронана был нечеловеческим. Лодка, подхваченная волной и последним отчаянным толчком, рванула от берега. Ронан, захлёбываясь солёной водой, растерянно смотрел на отдаляющийся остров. Он был один. В пятнадцати метрах от берега, где стояли чужаки. Один на один с морем, которое теперь стало единственным путём к спасению и вечным напоминанием о провале. Инстинкт выживания, вбитый в него с детства, оказался сильнее шока. Одна лодка в открытом море рано или поздно была бы найдена, а от острова он отплыл не так далеко. Недолго думая, Ронан нырнул, как тюлень, в воду и поплыл уже от лодки, вдоль берега, к другой стороне острова, где возвышался старый заброшенный замок. Ронану казалось, что там его никто не найдет. Во всяком случае, когда они с Эрин там играли в прятки и порой оставались на весь вечер, взрослые долго не могли найти их. Пришлось подниматься по склону, нет, бежать. Раньше это казалось легким, сейчас же тело не слушалось — конечности тряслись и ноги спотыкались, спутывались в траве, а острые камешки местами неприятно вонзались в ноги. Он забрался в единственную уцелевшую башню, в ту самую нишу, где они с Эрин прятались от взрослых и проводили вечера, читая книги и рассматривая звездное небо. Там он и сидел, прижавшись спиной к холодной каменной стене, покрытой мхом и глядел пустыми глазами на полоску видимого моря. Он не строил планов. Мозг отказывался работать. Вскоре Ронан уснул и проспал до самого вечера. На мгновение, когда он очнулся, ему показалось, что это все ему приснилось. Но болезненное осознание, что произошедшее — реальность, — пришло к нему сразу, как только он заметил чужака поблизости. Один из наёмников, отправленный патрулировать побережье на предмет беглецов или спрятанных ценностей, забрёл в руины. Ронан не сопротивлялся. Когда в проёме ниши возникла чужая тень, он даже не пошевелился. В нём не осталось ни ярости, ни страха. Только ледяная, всепоглощающая пустота. Наёмник, увидев перед собой просто мокрого, дрожащего подростка с мёртвыми глазами, даже не обнажил меч. Он фыркнул, грубо схватил Ронана за шиворот и потащил вниз, к ожидавшей у подножия скал шлюпке. Он сдался, как слабый никчемный трус. В тот момент Ронан подумал, что лучше бы его поглотило беспощадное море. 8 От прежнего Ронана осталась лишь материальная оболочка. Короткие непослушные, часто пахнущие прежде морской солью светлые волосы выросли, а взгляд голубых глаз уже давно потерял искру жизни. Он стал выше и шире в плечах. Доспехи были ему как вторая его кожа — он привык к их весу, как и к оружию. Привык к поведению простых горожан при виде него — при виде таких, как он, все сразу становились аккуратнее в словах, с опаской глядя в его сторону. На его руках было уже так много крови, смертей, он сбился со счету. Да и стоило ли считать? Пути назад не осталось. Прежний Ронан давно затонул в море, погиб. Исчез, как когда-то его прадед. Первые годы в плену Ронан не мог свыкнуться к новой «жизни». Вскоре он стал оружием в чужих руках. Вещью. Многие юные ребята, попавшие с ним в плен, не дожили до своих восемнадцати лет, но, к своему счастью или больше все-таки к сожалению, стремление выжить и крепкое здоровье Ронана спасло от неминуемой гибели. Но это касалось лишь его внешней оболочки, внутри остались одни руины, ничего от прежнего подростка-мечтателя не уцелело. Обрывчатые воспоминания о родном доме, Эрин, родителях, вылазках в море… Море. Ронан старался не думать много о прошлом, это лишь причиняло боль и мешало выживать, делало его слабее. Он старался контролировать себя, свои эмоции, во время бесконечных тренировок, поход и боев он забывался, отключался и двигался лишь по инерции, защищая и атакуя. В этом и заключалась его суть все эти пять лет невольной службы тем, кто когда-то дал приказ сжечь дотла его дом, его родню. Его надежду на будущее. Отчасти он завидовал тем, кто пал от его рук. Эти люди попали в лучшее место, а он словно наказывал себя дальше, оставаясь в живых. Вскоре Ронана «повысили» в звании. Теперь он не считался просто оружием. Теперь он был ценной единицей, владел чуть большей автономией и мог распоряжаться тем небольшим временем, которое ему давалось, как отпускное. И пока все остальные его «сослуживцы» тратили отданные им деньги на выпивку и другого рода развлечения, Ронан копил все золотые монеты, которые получал. По началу он просто не хотел ничего, затем задумался о покупке свободы. Ронану хотелось погибнуть на воле, а не выполняя очередной приказ будучи оружием в руках тех, кто когда-то точно так же дал приказ разделаться с его родиной. Свобода оказалась горькой и удушающей, как пепел. Купленные за кровь монеты открыли ему выход в мир, но что такое свобода для плененного все эти пять лет человека? Ронан стал скитальцем, призраком на дорогах чужих королевств. Он нанимался на самую грязную, опасную работу. Ему было плевать на плату, главное его целью было изнурение. Физическая боль была единственным, что отвлекала его от кошмаров и неприятных мыслей, преследующих его призраков прошлого. В том числе и убитых им людей. В один из дождливых дней на границе Лордства Трех Холмов состоялась встреча Ронана со своим новым наемником. Шайка из человек десяти, обложила одинокую карету. Купеческая, подумал было Ронан, привычно оценивая добычу. Но нет — герб на дверце, потускневший от грязи, но узнаваемый: Наклоненный в бок кубок с алой каплей на лазурном поле. Знать. Бедная, если ездит без охраны. Из кареты вышел человек. На вид лет сорока-сорока пяти в простом, но добротном плаще. В руке — не меч, а посох с серебряным набалдашником. Он встал перед своей возницей-мальчишкой, пытаясь что-то кричать разбойникам о чести и законе. Его голос был тверд, но в глазах читалась не столько злость, сколько тяжелая, усталая горечь. Горечь человека, который уже слишком много терял. Разбойники смеялись. Один уже тянулся к кинжалу. Ронан наблюдал с гребня холма. Это не его дело. Знать везде гнилая. Пусть режут друг друга. Его пальцы сами собой сомкнулись на рукояти меча. Старая, железная привычка. Но он увидел, как мужчина шагнул вперед, подставив себя под удар, чтобы прикрыть мальчишку. Не геройский порыв — довольно глупое решение. Так когда-то встал его отец с рыболовным багром против солдат в ржавых латах. Что-то в Ронане, давно застывшее, дрогнуло. Он не крикнул, как в детстве. Не бросился в бой с воинственным кличем. Он просто начал спускаться. Тяжело, неспешно, как лавина. Его пластинчатый доспех, купленный на последние сбережения, застучал по камням мерным, похоронным звоном. Первые трое заметили его слишком поздно. Удар клинком пришелся по одному из них, четко попав в одно из уязвимых мест, прикончив его на месте. Второй разбойник среагировал, но его меч отскочил от наплечника, а ответная колющая атака Ронана прошла сквозь кожаную кирасу, как сквозь масло. Третий застыл на мгновение, увидев в щели шлема не глаза, а две голубые льдинки мертвого моря, и этого мгновения хватило для очередного смертоносного удара. Тишина наступила внезапно. Остальные разбойники отшатнулись, глядя, как их товарищи пали за какие-то три десятка секунд. Они были головорезами, а не солдатами. А перед ними стояло нечто, что не дышало злобой, не источало ярости. Оно его и олицетворяло. И было смертельно. — Уходите, — голос Ронана прозвучал хрипло, будто не использовался годами. В нем не было угрозы. Приказ. Разбойники не стали спорить и как околдованные его аурой убрались с места преступления. Ронан повернулся к карете. Он не стал вытирать клинок о плащ мертвеца, как делал всегда. Просто вложил в ножны. Дождь смывал кровь со стали. Старый сэр не побледнел, не задрожал. Он смотрел на Ронана так, как смотрят на внезапно обрушившуюся скалу — с изумлением и уважением. Он отодвинул испуганного возницу и сделал шаг навстречу. — Я — Эрлай из дома Рейне, — сказал он, и в его голосе вновь зазвучала та самая усталая твердость. — Мой титул и земли ничего не стоят для таких, как они. Но, похоже, в наше время все еще существуют благородные рыцари. Благодарю тебя. Ронан молчал. Он ждал, когда после благодарности последует предложение денег. Очередной контракт. — Моя крепость — полндя пути отсюда, — продолжил сэр Эрлай, его взгляд скользнул по доспехам Ронана, по отсутствию на них какого-либо герба, по шрамам на открытых частях рук. Он видел не просто наемника. Он видел воина. Выбитого из колеи, но железного. — У меня не достаточно золота, чтобы оплатить такую службу. Но у меня есть крыша, горячая еда и… долги. Много долгов. Перед людьми, которые зависят от меня. Мне нужен не наемник. Мне нужен щит. Хоть на время. Хоть один. Ронан кивнул. Ему не нравилась перспектива оставаться без денег, а от предложение в крыше над головой и еде не отказался бы даже такой отчаявшийся воин-одиночка.