Часть 4. Бритва Оккама (2011/2012)

— Прости меня, Гарри, — Барселона легко потрепала по руке беднягу Манчестера; тот, вопреки своему характеру, не стал впадать в буйство и доказывать несправедливость собственного поражения, только устало пожал плечами, будто ему, в общем-то, все равно, — сегодня не твой день. Не было никакой причины торопиться, но вниз по лестнице она бежала, словно за ней кто-то гнался, и перепрыгивала через две ступеньки. В раздевалке ее встретили овациями; польщенная, Барса захлопала тоже, произнесла во весь голос, чтобы перекричать остальных: — Ну что вы? Я же ничего не сделала! Я просто смотрела с трибуны! Это вы заслуживаете аплодисментов, вы — настоящие герои… — взглядом она нашла Лионеля — тот будто нарочно спрятался за остальными и пытался откупорить бутылку шампанского, — Лео, окажи мне услугу, принеси мне кубок. На секунду все замерли, будто кто-то остановил время; не сговариваясь, все глянули на Пепа, который стоял у стены, будто проведя между собой и общим весельем какую-то невидимую черту, и только улыбнулся — скорее, состроил гримасу, долженствующую обозначать улыбку. — Желание дамы — закон. Помощник Пепа приблизился к Лионелю, чтобы забрать у него бутылку; Лео глянул на него беспомощно и вопросительно, точно ребенок, потерявший родителей в толпе. — Что? — спросил тот с деланым удивлением. — Иди, она же ждет. Барселона сама толком не понимала, почему попросила Лионеля сделать это — должно быть, все еще испытывала стыд перед ним за историю со Златаном, хотела, чтобы он ощутил в полной мере, что ему доверяют и от него не откажутся. В конце концов, трофеи не всегда подносит тренер или капитан — выбрать можно кого угодно, хоть запасника, просидевшего весь матч на лавке. Разве не заслужил этого тот, кого уже открыто называли живой легендой? Лионель схватился за кубок неловко и с опаской, будто боялся, что тот взорвется или расплавится у него в ладонях. Повернулся к Барселоне, встал на колено — чтобы протянуть трофей ей, ему пришлось поднять его почти у себя над головой. — Я… эм… — что поделать, в произнесении торжественных речей он никогда не был силен, — для меня это большая честь… — Нет, дорогой мой, — решив не мучить его почем зря, Барселона приняла кубок, прикрыла глаза, пропустила через себя сладостное, экстатическое чувство победы — если и стоило иметь человеческое тело, то только ради таких моментов, — это для меня — честь. Она бы по-матерински коснулась губами его макушки, но для этого пришлось бы наклониться с тяжелым кубком в руках, а это было совсем не так просто. Впрочем, на них и без того смотрели с молчаливым благоговением — все, кроме Пепа, странно сосредоточенного, с замершим, темным взглядом, с каким люди обычно отдают приказ кого-нибудь расстрелять. Те, кто стоял рядом, отступили от него на полшага; остался на месте только его помощник, но и тот смотрел на Пепа с тревогой и даже опаской. — Давайте же праздновать, — приказала Барселона в попытке освободиться от опутавшего ее дурного предчувствия, — у нас достаточно поводов. И выпивки тоже достаточно. Будто стремясь подтвердить ее слова, забытая на скамейке бутылка пальнула пробкой в потолок. Барселона метнулась к ней, чтобы подставить кубок под хлынувшую из горлышка пену; раздевалка наполнилась смехом и тостами, и любая угроза торжеству оказалась забыта — но, как выяснилось уже совсем скоро, только на первый взгляд. *** Реал не изменял своей поганой натуре — если не мог победить Барселону, то делал все, чтобы ее взбесить; она, в свою очередь, относилась к его демаршам с неизменным снисходительным равнодушием, и это заставило его в матче за Суперкубок перейти любые возможные рамки. Его люди сражались, как разъяренные тигры, но им не хватало ни слаженности, ни умения, и в конце концов они позабыли о совести и приличиях, устроив безобразную свалку прямо у кромки поля. Барселона бросилась к ним, едва дождавшись финального свистка; всех успели оттащить друг от друга, развести в стороны, чтобы они не сцепились заново, но воздух в подтрибунке был неприятно тяжелым, и летали в нем обрывки чьей-то ругани, и Барселона поздравила своих скупо, сквозь зубы — мысли ее были даже не о вырванной у Реала победе, а о том, как бы найти этого напомаженного ублюдка и наподдать ему по первое число. — Давай, я все-таки гляну, — услышала она голос человека из бригады врачей, — осторожно, посмотри на меня… Обращался он ни к кому иному, как к помощнику Пепа — тот выглядел будто бы невредимым, но Барселона все равно приблизилась к ним, спросила отрывисто, давая понять, что не потерпит мямленья и вранья: — Что случилось? Что это с тобой? Тот ответил не сразу, и Барселона схватила его за плечо, пристально вгляделась ему в лицо — вроде бы, в нем не было ничего необычного, кроме того, что правый глаз немного покраснел и слезился. — Тебе вмазали, что ли? Кто? — Моуринью, — подсказал врач, бесцеремонно оттесненный ею в сторону. — Он ему чуть глаз не выбил. — Ничего подобного, — запротестовал помощник Пепа, — со мной все в порядке, я… Барселона почувствовала, что вот-вот взорвется. — Ты же врезал ему в ответ? — спросила она, встряхивая его, будто несговорчивого шпиона на допросе. — Вломил как следует, да? Отвечать ему было не обязательно. По его выражению лица все было понятно и так. — Моуринью, — повторила Барселона и, прибавив к этому несколько незамысловатых проклятий, кинулась туда, куда удалялся со своими людьми Реал. Помощник Пепа воскликнул ей вслед: «Каэтана, стойте!», но она не слышала его: внутри у нее бушевал шторм, сравнимый по силе с теми, которые сносят лодочные сараи и крыши прибрежных домиков на Коста Брава, и сквозь него было не докричаться какому-то человеку. — Ты, — она поймала Моуринью у самого входа в раздевалку, развернула к себе, прижала к стене, сжав в кулаке ворот его футболки, — ты свинья, как был ей всегда, так и остаешься! Какого хрена ты себе позволяешь? Он, должно быть, крепко ударился затылком, потому что взгляд его помутнел на секунду, но даже это не смогло убрать вечную издевательскую ухмылку с его лица. — Вот как, значит? Может быть, я спасал этого беднягу! Ты же знаешь сама — «если глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось»… Барселона схватила его за горло. — Что за дерьмо ты несешь, мудила? Имей в виду, если еще раз… — Каэтана! — Реал вклинился между ними, оттолкнул Барсу в сторону, хоть это и стоило ему, побежденному, значительного усилия. — Какого черта ты вытворяешь! Не позорься! — Это я?! Это я позорюсь? — оставив Моуринью хрипеть и откашливаться, Барселона надвинулась на своего главного врага. — Задай тот же вопрос этому недоумку, который у тебя теперь главный! Если он еще хоть пальцем тронет кого угодно из моих людей — я сама все пальцы ему отрежу по одному! Реал смотрел на нее своим обычным презрительным взглядом, и Барселона успела подумать, что сейчас бросится на него, не обращая внимания, что рядом нет никого из ее союзников, что вокруг сплошная сливочная стена — и тут сквозь эту стену прорвался Пеп, взял Барсу за плечи, заставил отойти назад. — Я прошу, — произнес он негромко, и она передернулась от звука его голоса совсем рядом, попыталась стряхнуть его руки, но он держал неожиданно крепко, — давай не будем превращать этот… инцидент в побоище. Все уже осознали… — Кто осознал? Он? — вопросила Барселона, указывая на Моуринью; тот пришел в себя и наблюдал за ними с мстительным удовольствием. — Посмотри на его рожу, он же никогда… — И все же, — сказал Пеп терпеливо и настойчиво, словно имел дело с ребенком, истерично требующим купить слишком дорогую игрушку, — если ты сейчас его убьешь, у нас будет слишком много проблем. Смотри, сколько здесь свидетелей. Пошли в раздевалку. Тебя там ждет кубок. Воспоминание о трофее заставило Барселону перевести дух. Действительно, стоило его забрать — кубок уже должен был истосковаться по новой хозяйке… — Ладно, — буркнула она, позволяя Пепу себя увести, — пошли. За ее спиной Реал выговаривал Моуринью: «Я говорил тебе к ней не приближаться! Она сумасшедшая!», но ответа Барса не расслышала — ее встретила, подхватила и унесла прочь родная сине-гранатовая толпа. Злость схлынула, как поток воды, ушедший в песок, но чувство от обретения трофея все равно оказалось расплывчатым, стертым, будто кто-то провел по нему ластиком. Барселона не ощутила даже толком тяжести кубка, чуть не выпустила его из рук, как какую-то ненужную вещь; металл был холодным, слишком холодным — как и те несчастные, которые были мертвы. выходите по одному с поднятыми руками предъявите документы черт возьми похоже мы крупную рыбу поймали да и эта рыбка тоже ничего «Уходите, — сказала бы им Барселона, если бы могла, — уходите, оставьте меня в покое». Но они не ушли бы и не оставили, и знание это отпечаталось в ней поверх любых побед и любых выигранных чаш. Она все еще стояла в раздевалке «Камп Ноу» и сжимала в руках трофей, и Пеп, и Лионель, и все остальные ждали от нее слова признательности, но она не могла говорить, ведь ее задушили и закопали, и тело ее разложилось в громадной тени Пеньялара, и все, что случилось дальше, было всего лишь видением или посмертным сном. — Я благодарю… — жалко пробормотала Барселона, не уверенная, что ее услышат из-под толщи земли, — благодарю вас всех. Наверное, с этого момента все и пошло кувырком. *** Россель встретил ее в своем кабинете, как самую дорогую гостью; не привыкшая видеть от него подобное радушие, Барселона только приподняла брови, но ничего не сказала. — Садитесь, госпожа Гампер, — сказал президент, — сейчас принесут кофе. Может, его секретари были достаточно сметливы, чтобы управляться с бумажной работой, но кофе они варили из рук вон плохо. Барселона сделала один короткий глоток и отставила чашку подальше. — Вы хотели меня видеть. — Да, есть разговор, который лучше не вести по телефону, — Россель смотрел на нее хмуро и беспокойно, будто до сих пор сомневался, стоит ли быть с ней откровенным. — Разговор… о Гвардиоле. В груди у Барселоны что-то сжалось, но в мыслях при этом проскочило, как искра, короткое и черт знает откуда взявшееся «Наконец-то». — О Гвардиоле, — повторила она, усмехаясь. — Что с ним не так? Вы им недовольны? — И да, и нет, — похоже, Россель готовился к такой постановке вопроса. — Результатами команды может быть недоволен только идиот, вы сами это понимаете. Но если говорить о нем самом, о его… — он щелкнул пальцами, будто в замешательстве, какое выбрать слово для лучшего определения Пепа, — …персонаже… Это было занятно. Даже забавно по-своему. — Что не так с его персонажем? — Я знаю, — взгляд Росселя сделался пронзительным, — не так давно у вас был конфликт. — Это как будто и не большой секрет, — ответила Барселона, тщательно сохраняя в голосе невозмутимость. — Мы все уладили. — Уладили сами разногласия или то, что послужило их причиной? Барселона какое-то время молчала. Россель тоже. Даже сквозь закрытое окно было слышно, как гудят бетономешалки и скрежещут подъемные краны — там строили новую «Ла Масию». Россель неодобрительно покосился в ту сторону — очевидно, бесконечный шум порядком его донимал. — Я скажу вам как есть, госпожа Гампер, — произнес он, когда пауза стала слишком долгой. — Гвардиола — человек гигантских талантов и уже неоднократно доказывал это. Но он слишком много берет на себя в последнее время. Считает себя вправе в одиночку решать, какой будет политика клуба. Авторитетов для него не существует. Даже вашего. Барселона медленно выдохнула, призывая себя к спокойствию, и понадеялась, что из-за пасмурной погоды не будет очень уж хорошо видно, как вся кровь отхлынула у нее от лица. — Что же, — произнесла она, — такого стоило ожидать. — Я не хочу вносить разлад в команду, где и без того не все гладко, — сказал Россель чуть более расслабленно, явно удовлетворенный тем, что услышал, — и тем более не хочу принимать никаких поспешных решений. Но эта ситуация становится все более вопиющей. Я всего лишь хочу вас предупредить. — Спасибо, — сказала ему Барселона лишь потому, что было бы невежливо уйти, ничего не ответив. *** Барселона едва попробовала принесенный кофе и тут же, скривившись, выплюнула его обратно в стаканчик. Ладно Россель, но такого предательства в логове Пепа на «Камп Ноу» она точно не ожидала. — Какого хре… — она потянула из сумки пачку салфеток — утереть рот, чтобы на губах не осталось даже мельчайшей частицы этого мерзкого привкуса. — Твой помощник что, заболел? Ну и помои. Пеп быстро поднял голову от планшета, посмотрел на нее с недоверием, словно не мог понять, говорит ли она всерьез. — Да, заболел, — произнес он, изучив ее лицо взглядом. — Он в больнице. Барселона едва не поперхнулась повторно. — В больнице? Что с ним такое случилось? Авария? — Нет, — сказал Пеп, не меняя интонации, снова принимаясь что-то перелистывать в планшете. — Подозрение на рак. Барса только вздохнула. В этом все люди — мнят себя кем угодно, только не такими уязвимыми существами, которыми являются на самом деле. Живут себе и живут, строят какие-то планы, а потом заводится в них крошечная червоточинка и разваливает их до основания, убивает вернее и мучительнее, чем выстрел или петля. — Это печально, — сказала она, вспомнив, что обычно говорят в таких случаях. — Передай ему мои пожелания скорейшего выздоровления. — Он будет счастлив, — ответил Пеп с непонятной иронией и вдруг добавил, не отрывая взгляда от своих документов, — за столько лет можно было и запомнить, как его зовут. Барселона сделала вид, что не услышала его замечания. *** Переиграть Валенсию в полуфинале Кубка труда не составило, но она, похоже, ожидала от исхода матча чего-то совсем другого. Барселона только успела спуститься с трибуны, чтобы сказать ей что-нибудь вроде «В следующий раз повезет», а потом предложить выпить, но Валенсия пронеслась мимо нее, как вихрь, подбежала к своему человеку и, прежде чем он успел хотя бы рот открыть, коротко и хлестко ударила его по лицу. — Как ты нахрен достал со своими идиотскими заменами! Тут уже сложно было сделать вид, будто ничего не происходит. Все вокруг остановились, привлеченные зрелищем, как публика в цирке; человек нелепо держался за щеку и глядел на Валенсию почти затравленно. Она ни слова больше не произнесла и ушла, напоследок толкнув его плечом. — Ай, - Пеп коротко втянул в себя воздух, будто прилетело ему, а не чудаку-баску, — а ведь еще недавно их было не оторвать друг от друга. — Что поделать, дорогой Пеп, — сказала ему Барселона, давя искушение рассмеяться, — ничто не длится вечно. Тем более, прошло столько времени, а он все еще не принес ей ни одного трофея. Любая девушка обидится, если долго не дарить ей подарки. Пепа ее слова непостижимым образом задели, но его хмурый и отчужденный вид не выглядел как что-то, чему стоит придавать большое значение. Добродушно пожелав ему хорошего вечера, Барса пошла догонять Валенсию — надо было все-таки пригласить ее на стаканчик, чтобы она в своем расстройстве еще кого-нибудь не пришибла. *** — Прости, Каэтана, — Челси, как всегда, выглядела великолепно: в отглаженном плаще, брючном костюме, с неизменной тростью в руках; за бриллиантовый кулон, висевший у нее на шее, наверняка можно было купить если не половину Лионеля, то половину Криштиану Роналду точно, — теперь моя очередь. — Наслаждайся, — процедила Барселона в ответ. Больше ничего ей не оставалось — только с достоинством принять тот факт, что в этом году Кубок Чемпионов достанется не ей. В подтрибунке она наткнулась на Росселя — тот смотрел на нее пристально, будто ждал от нее чего-то, но она прошла мимо него, не замедляя шага. Единственным ее желанием сейчас было не вести многозначительные пространные беседы, а вернуться домой, в квартиру на виа Лайетана, выпить полбутылки сухого вина и как следует выспаться; вдобавок ко всему, за ней, как тень, неотступно следовал Пеп. *** Барселона ворвалась в кабинет, толкнув дверь с такой силой, что та чуть не ударилась о стену — спас металлический столбик, вкрученный в пол рядом с порогом как раз для подобных случаев. — Какого еще хрена ты делаешь, Пеп! От газеты, брошенной ему в лицо, Пеп умудрился увернуться. Подобрал ее с пола, открыл, прочитал заголовок на первой полосе и поморщился, будто его настиг приступ желудочной колики. — Вот же ублюдок, — проговорил он почти шепотом, — он все-таки это слил… — Кого еще ты называешь ублюдком?! — Барселона подошла к столу, оперлась о него ладонями, нависла над Пепом, чтобы он смотрел на нее снизу вверх — как оно и полагалось. — Что это еще за хрень? Почему о том, что ты говорил с Росселем, требовал от него перевернуть вверх дном весь состав, я узнаю из гребанной желтой прессы?! — А о твоих беседах с Росселем я узнаю спустя два месяца от его болтливых секретарш, — сказал Пеп напряженно и упрямо, отшвыривая газету прочь — до мусорного ведра та не долетела и осталась лежать на полу. — Почему я должен был спрашивать у тебя разрешения? Я главный тренер команды и надеюсь, что мое слово еще имеет какой-то вес! — Ты, — Барселоне не хватало воздуха, слова выходили бессвязными, оборванными, будто переданными сквозь помехи, — ты хочешь избавиться от Дани, Жерара… по твоему мнению, потерять место в старте может даже Лионель? — Ну, в последнем они приврали, — заметил Пеп, откидываясь на стуле, — но возможно, и с другими все было бы иначе, не показывай ты так усердно, насколько тебе плевать на мою работу. Ты прекрасно знаешь: игроки в рот тебе готовы смотреть, и когда ты в очередной раз… — Да! — Барса ударила по столешнице кулаком; удивительно, как на лакированной поверхности не осталось вмятины. — Да, они готовы! Потому что я была здесь задолго до того, как они, да и ты тоже, вообще появились на свет! Потому что они здесь — ради меня, а не ради тебя или кого-то там еще! Но ты, я вижу, ничему не научился. Тоже мнишь себя особенным? Пеп поднялся из-за стола. За прошедшие пару дней он спал с лица, и глаза его очертили темные круги, но Барселона была далека от того, чтобы испытывать сочувствие — да он как будто в нем и не нуждался. — Ты что, не видишь, что происходит? — спросил он, глядя на Барселону так, будто это она изменила его доверию. — Что ты делаешь со всеми нами? Не понимая, к чему он клонит, Барселона отступила на шаг. Пеп поднял руку, показывая ей раскрытую ладонь — пальцы его мелко тряслись, будто кто-то дергал за привязанные к ним нити. — Это уже почти год, — сказал он. — Я не жалуюсь. Никто не жалуется. Все принимают это как должное. Знаешь, что Моуринью сказал тогда Ибрагимовичу на матче? «Ну что, она уже достаточно промыла тебе мозги?». Я же рядом стоял. Я все слышал. И сейчас понимаю, как он был прав. Барселона не верила, что слышит это от него. Кто угодно мог произнести подобное, и она только посмеялась бы, но не щуплый мальчишка, который появился как-то в академии и сразу сказал, что будет играть в основе; не высокий, сильный парень, который выходил в центр поля и проделывал с мячом такое, что игроки соперника оставались ворон считать; не знающий свое дело, уверенный в себе мужчина, который стоял перед Барсой на одном колене и подносил ей трофеи один за другим. Не ее игрок, не ее тренер. Не ее друг. Не Пеп. — Ты — чудовище, Каэтана! — почти крикнул он, будто его ранили: скосили пулей или ударили в грудь штыком. — Ты требуешь невозможного, ты забираешь и забираешь, но не даешь ничего взамен! Только смотришь свысока на то, как люди приносят тебе в жертву самих себя, но тебе наплевать на них! Ты их ненавидишь! Я до последнего это отрицал, но боже мой, я был просто слепым! — Так уходи! Пеп осекся на полуслове. Похоже, и он отказывался верить в то, что услышал. — Так уходи, — повторила Барселона тихо и отчетливо. — Я не держу тебя здесь силой. Ты всегда мог идти куда тебе вздумается. Вот только… не боялся ли ты, что стоит тебе сделать шаг отсюда — и всей твоей успешной карьере конец? Что не будет у тебя больше ни чемпионства, ни кубков, ни славы? Что без того, что дала тебе я, ты просто очередное ничтожество? Пеп отошел от стола к окну. Лучи солнца падали ему на лицо, и он закрыл глаза, как человек, погружающийся в забытье. — Ты хорошо усвоила то, что наплел тебе Россель, — проговорил он с горечью. — Ты не думала о том, что он — проходимец, который думает только о деньгах, а на совещаниях в его кабинете я был единственным, кто пытался тебя защитить? — Единственным, — Барселона приблизилась к нему, двигаясь как сквозь холодный туман. — Ты всегда хотел быть для меня единственным, да, Пеп? Чтобы существовал только ты, и больше никого. Жаль, что ты забыл о главном правиле. Пеп по-прежнему не смотрел на нее. Он, конечно, знал, что она скажет. Он всегда был умнее многих других. — У нас здесь нет королей, — произнесла Барса, с трудом узнав собственный голос. Это все еще была не она — та, кто говорила. Это все еще был не Пеп — тот, кто отвечал. — Хорошо, — бесстрастно сказал он, отходя от нее и возвращаясь за свое место за столом. — Как только сезон закончится, я уйду в отставку. Надеюсь, ты сможешь потерпеть мое присутствие еще месяц. Ничто не могло так стремительно воскресить раздражение Барселоны, как его показное смирение. Он мог бы, наверное, исправить все, извиниться за то, что наговорил сгоряча, и Барса бы тоже признала, что сморозила глупость, но он решил строить из себя оклеветанного мученика и тем самым уверил ее, что она сделала все правильно. — Ни в чем себе не отказывай, — сказала она, направляясь к двери. — Думаю, за право стать твоим преемником люди будут готовы глотки друг другу грызть. — Не сомневаюсь, — хладнокровно ответил Пеп, — тебе это зрелище доставит искреннее удовольствие. *** Нельзя было даже предположить, что Росселю не донесут тут же. Он позвонил тем же вечером, когда Барселона сидела в ресторанчике в недрах переулков Эль Борн и заедала свою потерю отменными гребешками под соусом из белого вина. — Я слышал, вы с Гвардиолой сегодня… — С ним покончено, — оборвала его Барселона, не желая вдаваться в объяснения. — Найдите мне кого-нибудь другого. Лучшего из лучших. И поживее. Если мы провалим предсезонку из-за этого индюка… — Этот вопрос мы решили, — сообщил Россель не без гордости. — Команду примет Виланова. Он уже дал согласие. — Кто? В телефоне установилось недолгое растерянное молчание. — Тито Виланова, — произнес Россель таким тоном, будто беседовал с родственником, вышедшим из глубокой комы. — Это первый помощник Гвардиолы. Вернее, без пяти минут бывший первый помощник. Я думал, вы с ним неплохо друг друга знаете. — А, он, — Барселона сделала знак официанту, чтобы он подлил ей еще вина, и тут же вскинулась, когда услышанное полностью уложилось в ее сознании, — погодите-ка, почему он? С какой еще стати? — Принцип бритвы Оккама, и ничего более. Если есть множество решений — выбирай самое простое. Виланова знает систему Гвардиолы как никто, но при этом он намного более… приятный персонаж. С ним не будет больших проблем. Таким образом, мы срежем нашей бритвой все лишнее, но оставим необходимую суть. — Оставим суть, — повторила Барселона рассеянно, пытаясь понять, что чувствует и чувствует ли хоть что-то. — Ну, ладно. Пусть будет он, если вы так уверены. — Я буду держать все под контролем, — заявил Россель и прервал звонок. Барселона осталась сидеть неподвижно, глядя на остывающие ошметки гребешков и скопившиеся вокруг них маслянистые пятна соуса. Сколько пройдет времени, прежде чем жрать все это великолепие будут способны только мухи, питающиеся мертвечиной и тухлой кровью? — Нет, мне уже хватит, — официант подошел к ней с бутылкой в руках, но Барселона прикрыла бокал ладонью. — Принесите счет. Ей подали ручку, чтобы расписаться на копии чека. Барселона, улучшив момент, быстро черкнула на салфетке «Тито» и убрала ее в сумку. Стоило носить ее с собой как подсказку. Хотя бы первое время. *** Последним матчем сезона был финал Кубка Короля. Победа была добыта без особых проблем, но когда Барселона пришла в раздевалку, там было так тихо, словно кто-то умер. — Нет, умоляю вас, — заговорила она так, будто не отдавалось каждое слово в ее груди эхом тяжелым и гулким, как внутри огромного колокола, — сегодня вовсе не повод грустить. Пеп, будь так добр, принеси мне кубок. Пеп не двинулся с места. — Боюсь, у меня уже нет сил, чтобы поднимать такую тяжесть, — сказал он безучастно, глядя куда-то Барселоне через плечо, — да и Лео справляется на порядок лучше меня. Лионель напомнил Барселоне человека, угодившего под перекрестный огонь. Должно быть, эта сцена долго еще являлась ему в череде самых неприятных воспоминаний; он подал кубок Барсе, и она ничего не ощутила, кроме пронзительной, воющей пустоты. — Спасибо вам всем, — проговорила она, стараясь не выдать, что голос ее готов дрогнуть, — спасибо за этот сезон. Можете не ждать меня. Мне надо… я доберусь до дома сама. Увидимся летом. Никогда прежде она не сбегала так от своих людей — будто вор, застигнутый врасплох и стремящийся улизнуть с добычей, — но они не должны были, что бы ни случилось, видеть ее такой. Исполнилось ее давнее желание — она осталась наедине с трофеем, и никто не смел нарушить ее одиночество, но металл был так же холоден, как труп, и бездумно отражал свет, как глаза человека, который только что оказался убит. — Перестань, — люди были повсюду — в коридорах, в туалетах, в зале для прессы, — и Барселона спряталась от них в пыльной, душной подсобке, где был свален какой-то хозяйственный мусор, а на стене висело мутное, скособоченное зеркало, — перестань, оставь меня, перестань. связи с мадридом нет уже двое суток мы должны ехать туда хосеп если они доберутся до мануэля я никогда себе не прощу Кубок, лишенный жизни, бесполезный, упал на пол. Барселона привалилась к стене — единственной возможной опоре, — попыталась вдохнуть полной грудью, но на нее навалились, сдавили горло, удержали множеством рук. зачем убивать тебя у нас есть идея получше — Каэтана. И даже в этой гребаной кладовке ее все-таки нашли. Нет, не Лионель. И не Пеп. Тот, второй. — Уходи, — приказала Барселона. — Оставь меня одну. — Нет, — ответил он очень просто, как обычно произносят что-то вроде «за зимой приходит весна». — Нет, я не оставлю. «Я сильнее всех, — повторила Барселона про себя то, что обычно спасало ее. — Нельзя быть слабой с людьми, иначе они…». Мысль осталась незавершенной, как и любые другие мысли. Человек подошел к ней вплотную, обхватил одной рукой за талию, а другой поперек груди; Барселона рванулась прочь от прикосновения, но поняла вдруг, что он не причиняет ей боли, а просто поддерживает, не давая упасть. — Каэтана, пожалуйста, пожалуйста, — она с трудом различала его лицо в изуродованном трещинами зеркале и скорее угадывала, что выражение этого лица — как у человека, который истекает кровью. — Я недостаточно хорош? Барселона не понимала, что можно ответить на это. Человек склонил голову, уткнувшись ей в плечо, будто тоже искал опору или просил о помощи. Позабытый кубок по-прежнему валялся у их ног, и оба их отражения, собравшиеся в одно, ползли по его поверхности, как изломанная косая тень.