Часть 5. Ближе (2012/2013)

Лишившись Пепа, нужно было учиться жить без него, и Барселона не желала допустить у кого бы то ни было мысли, что она может скучать или страдать, или заниматься тому подобной ерундой. Долго она не думала — за пару дней до возвращения команды из отпусков дозвонилась до новоиспеченного преемника и позвала его выпить. — Раз уж ты теперь главный, — сказала она доверительно, заходя с ним в маленький коктейльный бар из тех, которые тут и там можно встретить на улицах Эшампле, — мы должны стать ближе друг к другу, разве нет? — Конечно, — ответил он, но, как ей показалось, несколько опасливо. Бармен, давно знавший Барсу в лицо, приберег для них ее любимый столик; правда, не успели они и пары шагов сделать, как им бросились наперерез какие-то парни, почти мальчишки, перед которыми на стойке выставили целую батарею из шотов: — Тито Виланова! Это же вы? Можно ваш автограф? Он не стал возражать: расписался в чьем-то блокноте, тщательно улыбнулся, пока с ним делали селфи, но во взгляде его мелькало выражение человека, которого спихнули с борта корабля в штормящее море и безжалостно приказали «плыви». — К такому я не привык, — признался он, освободившись из цепких объятий фанатов; Барса посмеивалась, уводя его в дальний угол зала, подальше от чужих глаз: — Придется привыкнуть. Ты теперь знаменитость! Ладно бы болельщики, но очень скоро и журналисты будут бегать за тобой, как привязанные… — Надеюсь, — произнес он, рассеянно приглаживая взлохмаченные волосы, — я живу достаточно скучно, чтобы они быстро поняли, что со мной им ловить нечего. — Кто знает, — Барселона сгребла со столика по соседству карту напитков, — эта публика из чего угодно готова состряпать сенсацию… это нам, можно сказать, повезло — нас не видят ваши аппараты и камеры. На серебряной пластине мы не отпечатывались вообще. Просто пустое место. Теперь, с вашей новой цифровой… аппаратурой на снимке видно размытый силуэт, но и только. Думаю, это к лучшему. Иначе папарацци проходу бы нам не давали. Они опустились за столик, попросили у подбежавшего официанта по коктейлю. Вечером буднего дня бар был полупустым; играла музыка достаточно ненавязчивая, чтобы разговаривать, не повышая голос, и крутился под потолком диско-шар, рассыпая по всему залу мелкие пятна света. Спутник Барселоны напряженно молчал — видимо, пытался осмыслить те последствия своего назначения, о которых до этого не задумывался. — Знаешь, почему я так ценю Лионеля? — спросила Барселона. — Не только за его мастерство и талант, разумеется. Но я видела в своих рядах множество талантов, и все-таки есть нечто, что делает именно его особенным. Ее собеседник глянул на нее с любопытством. — Что же? Барселона выдержала небольшую паузу, заговорила, загадочно понизив голос, хоть и не было вокруг никого, кто мог бы подслушивать их. — Когда я встретила его впервые, он был совсем мальчишкой — таким хрупким, что я даже испугалась, что в первом же стыке его зашибут насмерть. Я подозвала его, чтобы поговорить. И он сказал мне, что как-то раз увидел меня в трансляции и сразу понял, кто я такая, и с тех пор хотел играть только за меня. — Но он не мог видеть вас в трансляции. — Конечно, нет! — сказала Барселона торжествующе. — Но он каким-то образом вообразил меня — и угадал. До того я даже не представляла, что такое возможно. Может быть, так выглядит судьба или предназначение, или как еще люди это называют. Но тогда я поняла, что он — мой, и его нужно сохранить во что бы то ни стало. Человек несколько секунд молчал. Похоже было, что слова Барселоны всерьез впечатлили его. — Спасибо, что рассказали об этом, — проговорил он задумчиво. — Теперь мне многое стало ясно. — Думаю, о таком тебе точно стоит знать, — ответила Барса, еле удержавшись от того, чтобы добавить злорадно «Пеп не знал, и вот куда это его привело». — И прекрати уже говорить мне «вы». Оставь Мадриду эти идиотские церемонии. Он с улыбкой кивнул. Перед ними поставили наполненные стаканы, и Барселона с удовольствием глотнула горьковатый, пенистый джин-тоник. — Ну, за твои будущие успехи, — сказала она непререкаемо, без толики сомнения. — А их наверняка будет достаточно. — Спасибо, — повторил он чуть стесненно и хлебнул красную со льдом жижу из собственного стакана. Барселона недолго изучала его взглядом — он все еще сидел, как на иголках, будто обманом занимал чье-то место, и она вкрадчиво спросила, наклонившись вперед и подперев лицо сцепленными ладонями: — Пеп предлагал тебе уйти с ним, так ведь? Человек застыл на секунду со стаканом в руке. Потом поставил его на стол аккуратно, будто тот мог треснуть и развалиться, и ответил твердо, глядя Барселоне в глаза: — Да, предлагал. «Не будет юлить, — подумала она, — это хорошо». — Но ты отказался? — Да, — отозвался он с непонятным глухим упрямством. — Пеп, наверное, расстроился. — Должно быть. — И что он тебе сказал? Даже в полумраке было видно, что он взбледнул — едва заметно, но довольно красноречиво: услышанное от Пепа при прощании задело его, засело в нем, как заноза, и больше всего на свете бедняга хотел бы от этого избавиться. — Ничего особенного, — проговорил он слишком поспешно, чтобы Барса ему поверила. — Дал кое-какие советы по поводу игроков. Потом пожелал мне удачи. Барселона глубоко вздохнула и снова подняла стакан, поймала губами кончик коктейльной трубочки. — Ты не умеешь врать, — сказала она без обиды или раздражения, просто констатируя факт. — Это плохо. Тебе нужно научиться. Иначе любая пресс-конференция превратится в поедание тебя заживо. Ее собеседник, пусть уязвленный, не стал спорить. И все же он не пытался спрятать взгляд или перевести тему — оставался удивительно спокоен, будто закован в невидимый доспех, и Барселона вообразила неожиданно ясно, как блестящий, остроумный, привыкший все делать по-своему Пеп сломал зубы об этого незаметного, тихого человека и его непробиваемую броню. — Что бы он ни сказал, это уже не имеет большого значения, — сказал он. — У нас были разногласия по ряду вопросов. Но я остаюсь при своем мнении, пусть оно не совпадает с его. Вдобавок… Он замялся, впервые в чем-то засомневавшись; заинтригованная, Барса решила его подбодрить: — Ну же? Сказал «А» — говори и «Б». Я тебя не покусаю. — Вдобавок… — проговорил он тяжело, будто каждое слово требовало от него собраться с силами, — мне сложно было представить себя без… то есть, где-то в другом месте. Я впервые попал в клуб, когда мне было шестнадцать, и даже когда пытался играть в других цветах — все мои мысли были только о том, чтобы вернуться. Здесь мой дом и, наверное, моя жизнь. Я хотел бы остаться до той поры, как придется уйти на покой… если это возможно, конечно. Это было похоже на клятву верности — в душном полуподвале, заставленном столами и стульями, под прошлогоднюю попсу из динамиков, звон стаканов и громкий стук льда в наполненных шейкерах. Барселона улыбнулась своему собеседнику уже не насмешливо, а с теплотой, не скрывая, как ее тронули его слова и его неколебимая преданность. — Могу сказать, что тебе сдало отличные карты! — воскликнула она, воодушевленная, допила джин-тоник взмахом руки подозвала официанта. — Играй ими, как почитаешь нужным… и рассчитывай на мое полное доверие. «А Пеп со своим нескончаемым эго может идти к черту», — мысленно добавила она, мало-помалу пьянея и окончательно приходя в хорошее расположение духа. Они выпили еще по парочке, болтая об изменениях в составе и соперниках в Лиге Чемпионов, и на улицу вышли в ночь, когда улицы оделись в огни ламп и вывесок, а с неба опустилась долгожданная прохлада. У перекрестка курили, опираясь на двери своих машин, таксисты; спутник Барсы кивнул в их сторону: — Тебе нужна машина? — Нет, — отказалась она. — Я живу недалеко от набережной. Лучше пройдусь пешком. — Проводить? Барселона покачала головой. — Не стоит. Предпочитаю гулять одна. Он не стал настаивать. Посмотрел на нее взглядом долгим, будто оплавленным, и сказал коротко: — Спасибо за вечер, Каэтана. — Тебе спасибо, — она протянула ему руку, думая, что он пожмет ее, — Тито. Он сделал что-то странное и безрассудное — схватил не ладонь ее, а запястье, быстро поднес к губам, поцеловал с внутренней стороны; это не было похоже на один из тех церемонных жестов, которые Барса ненавидела со времен старой монархии, но подняло в душе ее волну смятения, заставило отступить, высвободить руку резче, чем следовало бы. Тито как будто опомнился, растерялся от собственной дерзости, отступил тоже, словно молчаливо просил извинения. — Доброй ночи, — пробормотала Барселона и ушла, стараясь не слишком спешить, чтобы это не напоминало бегство. В висках у нее стучало, в груди клокотало что-то горячее, хотя опьянение схлынуло по меньшей мере наполовину; «Не думай, не вспоминай», — повторяла она себе, перебегая площадь Каталонии, почти вслепую лавируя в толпе туристов, уличных торговцев и попрошаек. Виа Лайетана была совсем рядом. Квартира на последнем этаже старого дома никогда не была для Барселоны чем-то таким, как «Камп Ноу», но там можно было закрыть на замок дверь и опустить шторы на окнах, зажечь во всех комнатах электрический свет и ненадолго ощутить себя в безопасности. *** — Имей в виду, я тебе не девочка для битья, — Спартак смотрела на Барсу с вызовом, будто приехала не на лучший стадион в мире, а куда-то на задворки своей русской лиги, — я здесь за победой. Очевидно, правдой было то, что Барселона слышала про эту худощавую, болезненно выглядевшую девицу — она давно уже не умела здраво оценивать свои шансы. — Попробуй. Спартак обвела взглядом подтрибунку, где они встретились, чтобы поприветствовать друг друга перед матчем, коротко задержалась взглядом на людях Барсы, особенно на Тито. — Уже без Гвардиолы? — Да, — с каждой секундой Барселона все сильнее желала от нее отделаться. — У него бессрочный отпуск. — Понимаю, понимаю, — Спартак усмехнулась понимающе, даже с неким сочувствием, — те, кого мы так любим, вечно уходят в отпуск в самый неподходящий момент. А мы… мы просто довольствуемся тем, что осталось. Барселона заглянула ей за спину, где стоял ее главный. Человек был ей знаком, и вид у него был еще более несчастный, чем тогда, когда Валенсия на глазах у всех раздавала ему пощечины. — Похоже, твоя главная проблема сейчас — это отнюдь не я, — снисходительно заметила Барса, прежде чем уйти на трибуну к своим. — Удачи. Спартак огрызнулась ей вслед, но Барселона не стала слушать. Нет, она не настолько сошла с ума, чтобы разговаривать с ней, как с равной. *** Бенфика давно уже знала, что никто не пожмет ей руки, не подойдет к ней ближе, чем на два шага. Что-то неясное, но угрожающее клубилось вокруг ее строгой, угловатой фигуры — только коснись, и оно пристанет, и ты не отмоешься от этой заразы вовек. Один из ее людей проклял ее, и с тех пор она ничего не выигрывала, и один ее вид навевал на всех, кто встречался с ней взглядом, кладбищенскую холодную жуть. — У тебя новенький? Как мило, — она растянула в улыбке бескровные губы. — А где же предыдущий? Вы повздорили, не так ли? — Ему нужен был отдых, — Барселона старалась не дышать глубоко — вдруг проклятие витает в воздухе, прорастет в ее легких, как сорняк. — Я его отпустила. — Это полезно, — согласилась Бенфика, — людей иногда нужно менять, чтобы они не думали о себе слишком много. Я бы сказала, что это их главный недостаток, но есть еще один, куда больший — думаю, ты и сама понимаешь. — Просвети меня, — проговорила Барселона сквозь зубы. Бенфика подступилась к ней, уставилась ей в лицо по-птичьи немигающими глазами, в которых будто навек застыли слезы — когда ее человек умирал, она явилась к нему и рыдала, и умоляла его о прощении, но он остался непреклонен, и его проклятие осталось с ней, и теперь уже ничего нельзя было исправить. — Они умирают, Каэтана, — сказала Бенфика, мучительно скалясь, как в гримасе сильнейшей боли. — Они умирают. *** Автобус полз в гору по пробке со скоростью улитки. Барселона долго сидела молча, глядя, как ее отражение расплывается в оконном стекле, и пыталась нашарить в своей душе хоть отголосок радости от победы. Это было совершенно безнадежно — казалось, все застила неживая улыбка Бенфики, ее голос, ее слова, прозвучавшие как пророчество. Тито сидел рядом, тоже молчал, уткнувшись в планшет; сдаваясь, Барса осторожно обратилась к нему: — Как думаешь, он мог меня проклясть? — Что? — Тито недоуменно взглянул на нее. — Проклясть? Кто? — Пеп, — ответила Барса шепотом, чтобы ни в коем случае не услышал никто из игроков. — Когда он уходил, то наверняка был чертовски зол. Ты знаешь, с Элизой произошло то же самое. — Ты про Бенфику? — Тито рассмеялся как будто бы с облегчением. — Каэтана, я думал, только люди умеют придумать себе что-нибудь и начать в это верить так истово, что оно потом действительно происходит с ними в реальности. Элизе нужно было объяснение ее неудачам, к которым она не привыкла, и для этого она выдумала это проклятие. А теперь она настолько убеждена в его существовании, что заранее не думает ни о чем, кроме проигрыша. И в самом деле проигрывает. — Ты думаешь? — спросила Барселона, колеблясь; он выглядел абсолютно уверенным в своих словах, и ей отчаянно хотелось принять его правоту, но стоило только вспомнить белое, как алебастровая маска, лицо Бенфики, и темный суеверный ужас вытеснял из головы любые разумные доводы. — Не может быть! Ты же видел ее? — Видел, конечно, — мирно отозвался Тито. — Очень печальная женщина, которой явно обидно, что вы шарахаетесь от нее, как от зачумленной. Думаю, она нарочно пытается на вас нагнать страху, просто чтобы отыграться за ваше презрение. Барселона подавленно умолкла. Попыталась убедить себя в том, что он говорит правильные и логичные вещи, и снова потерпела неудачу. — И потом, — продолжил Тито, увидев ее терзания, — я уверен, что Пеп, даже если бы мог, не стал бы насылать на тебя никакое проклятие. Он был, конечно же, разочарован, что у вас все так получилось, но… он никогда бы не пожелал тебе зла. Она на миг пожалела, что в автобусе они не одни. Можно было бы упасть ему на руки, как в ту ночь на пути в Милан, и закрыть глаза, и чтобы он продолжал говорить что-нибудь — не так важно, что именно, ведь от одного его мягкого голоса становилось лучше и проще. — Наверное, я просто очень устала, — пробормотала она и в самом деле подавила зевок. — Отдыхай, — ответил он. — Тебе не о чем беспокоиться. Все в порядке. Автобус наконец-то повернул на светофоре и покатил вперед чуть быстрее. Барселона кое-как устроилась на сиденье, согнувшись и подтянув колени к груди, привалилась плечом к окну и провалилась в невнятную полудрему. *** Все действительно было в порядке, и Барселона думала об этом со смесью радости и неверия. Она больше не чувствовала себя на базе нежеланной гостьей, кого принимают с фальшивым радушием и от чьего тягостного общества стремятся поскорее избавиться; никто не мешал ей вернуться к мелкой работе, которой она всегда занималась — разгребать отчеты, отвечать на письма болельщиков, писать короткие заметки для сайта; она навещала своих на тренировках, сопровождала их на матчи и всякий раз убеждалась, что отсутствие Пепа ничему не повредило, что сезон идет своим чередом, и совсем скоро трофейная коллекция «Камп Ноу» пополнится новой добычей. Тито работал упорно и самозабвенно, ничем не напоминая обескураженного, потерянного человека, которым его пыталась рисовать пресса еще в начале сезона; не без удовольствия Барса отмечала, как заголовки вроде «человек, которому нужно ничего не испортить» сменяются на «истинный талант, переставший прозябать в тени», и преисполнялась от этого гордостью, будто ей удалось вырвать победу в нервном и выматывающем матче. — Вы так хорошо выглядите последнее время, мэм, — похвалила ее сотрудница бутика, где Барселона, решив сделать себе подарок на Рождество, мерила одну за другой пары дизайнерских туфель. — Просто расцветаете! Я так рада за вас. — Спасибо, — Барса послала ей сладкую улыбку. — Всего-то надо было выгнать одного и завести другого, не устраивающего мне сцены. Девушка охнула, всплеснув руками: — Я вас так понимаю, мэм! Моя жизнь тоже стала в разы лучше после развода. Было так хорошо возвращаться домой с работы и знать, что никто не будет доставать меня своей ревностью… — Да-да, — Барселона скинула последнюю пару и быстро задумалась, разглядывая гору остальных, сваленных рядом. — Это действительно очень утомляет. Заверните мне, пожалуйста, вон те черные и синие со шпилькой. Отправьте на мой домашний адрес. — Конечно, мэм. Барселона ждала, пока принесут распечатанный чек, когда в ее сумке зазвонил телефон. Говорил Россель, и голос у него был такой, будто кто-то в тот самый момент держал у его головы дуло заряженного пистолета. — Здравствуйте, госпожа Гампер. Вы не могли бы подъехать ко мне в офис? — К вам? — переспросила Барселона недовольно: в ее дальнейших планах было пообедать рыбой гриль в ресторанчике рядом с Санта-Мария-дель-Мар, а не выслушивать очередные стенания этого напыщенного кретина. — Прямо сейчас? — Да, прямо сейчас. Это крайне срочно. Барселона закатила глаза. — Я буду через двадцать минут. *** Она ожидала увидеть одного Росселя, но никак не Тито, который сидел за столом напротив и со странным отрешенным видом смотрел в пространство перед собой. На вошедшую Барселону он еле взглянул и бормотнул что-то невнятное в знак приветствия, и одного этого ей достаточно было, чтобы понять, что случилась какая-то беда. — Что происходит? — спросила она, занимая второй пустующий стул. — Что еще за срочное дело? Россель подвинул к ней какие-то бумаги. — Почитайте. Барселона быстро перебрала листы. Это были врачебные выписки, анализы — словом, что-то из области медицины, в которой она не смыслила ни черта. — Нужно было сказать тебе первой, — покаянно произнес Тито, нарушая тишину. Барселона бросила бумаги на стол. — Я не понимаю, что здесь написано. Мужчины переглянулись. Заговорил Россель, будто вызывая огонь на себя: — Болезнь, от которой Тито лечился в прошлом году, не ушла до конца. Ему нужна операция. Чем скорее, тем лучше. — В одной американской клинике согласны меня принять, — добавил Тито, — но это потребует времени. Два, три месяца. Может, больше. Барселона понадеялась, что кто-то из них сейчас рассмеется и скажет, что ее разыграли, поставив скрытую камеру в шкафу. Тогда она, конечно, наорет на них обоих, что они невыносимые дураки, но потом где-нибудь тайком расплачется от радости и облегчения. Но они молчали, только на стене тикали часы, отсчитывая время, которого, как выяснилось теперь, было так чудовищно мало. — Три месяца, — повторила она сдавленно, будто ей в горло засунули ком чего-то вязкого, с трудом пропускающего звуки. — На три месяца команда останется без тренера? — Именно это мы и хотели обсудить с вами, — сказал Россель. — Вернее, Тито настаивал на том, чтобы услышать ваше мнение. — Я могу сегодня же объявить о своей отставке, — добавил Тито, цепляясь за взгляд Барселоны; он снова был похож на человека, которого столкнули в бушующие волны, только теперь для верности еще и примотали к ногам тяжелый камень. Барселона подумала о бумагах, которые оставались лежать на столе — как просто было бы разорвать их в клочья и сжечь, только это не изменило бы ничего. — Ты хочешь уйти? — спросила она, глядя только на Тито и жалея, что нельзя убрать отсюда Росселя куда-нибудь подальше. — Ответь честно. — Я не знаю, как можно иначе, — отозвался он, как вынужденный признать поражение и сдаться на милость врага. Слова, произнесенные с такой интонацией, на вкус будто деготь — Барселона слишком хорошо помнила об этом. ты выбрала войну и проиграла война закончилась каэтана войска франко уже в городе республики больше нет просто перестань сопротивляться может тебе даже понравится красотка — А эти твои американцы, — сказала Барселона, постукивая пальцами по краю бумажных листов, — они тебя вылечат? — Прогнозы благоприятные, — ответил Тито. Зря он при этом на нее посмотрел — надежду, пронесшуюся в его глазах, как всполох сигнального огня в ночном небе, нельзя было отпустить. Так нельзя было отпустить и его, потому что он заслужил чего угодно, но только не этого. — Я не оставлю человека, который отказался оставить меня, зная, что я нуждаюсь в нем, — проговорила Барселона с решительностью, всегда внушавшей трепет всем, кто осмеливался перечить ей. — Это не в моих правилах. Тито, у тебя будет столько времени, сколько нужно. Ты продолжишь работу, когда вернешься. — Но… но команда… — кажется, у Росселя ее слова выбили почву из-под ног, — но матчи Лиги Чемпионов… — Команда подождет, — отрезала Барселона и добавила мягче и ласковей, обращаясь уже к Тито, — подожду и я. Он смотрел на нее потрясенно и счастливо, и ей почудилось на секунду, что он сейчас либо стиснет ее в объятиях, либо выпалит во весь голос что-то, что давно уже цвело и зрело у него на душе, но тут, черт его подери, опять встрял Россель: — Госпожа Гампер, может быть более благоразумно… — Вы хотели услышать мое мнение, — оборвала его Барселона, — я высказала его, кажется, достаточно недвусмысленно, чтобы вы поняли. Вы собираетесь спорить? Напоминаю вам: приходя в мой клуб, вы согласились играть по моим правилам. На этом она посчитала, что беседу можно закончить, и, поднявшись, вышла из кабинета. Руки ее немели, а под веками жгло, как от ядовитого газа; нельзя было допустить, чтобы ее слабость увидел кто-то из людей. *** В городе было чересчур сыро даже для конца февраля, но Барселона не замечала, что ее дурное, никчемное тело продрогло до самых костей. Стадион затих, будто бы уснул, но продолжали гореть прожекторы и на табло по-прежнему светилось «1 — 3». Барселона смотрела на свидетельство своего поражения безотрывно и бессмысленно, как человек, который внезапно ослеп. Все шестьдесят тысяч зрителей, что были на матче, разошлись, и никого больше не было на трибунах, кроме нее самой. — Каэтана, — раздался откуда-то сверху голос Реала, — ты ведь думаешь сейчас не об игре. Барселона быстро обернулась. Он стоял на лестнице у входа на сектор, едва не задевая край верхней ступеньки полами своего белоснежного плаща, и так внимательно изучал Барсу взглядом, будто видел ее впервые в жизни. — Мануэль Падрос Бернабеу, — ответила Барселона, — вали нахрен отсюда и оставь меня в покое. И он действительно ушел, так же бесшумно, как и появился, только бросил ей напоследок нечто непонятное: — Так странно иногда вспоминать, что в тебе есть что-то человеческое.