Тень Лунного света

      Я очнулся в Глухом Лесу. Незнакомом. Чужом. Воздух был влажным, густым от запаха гниющих листьев и чего-то первобытного, дикого. Тишина. Не та благодатная тишина долины, а глухая, давящая пустота. Ни гула чакры братьев. Ни смеха Ашуры. Ни спокойного дыхания отца. Только шелест листьев да далекий вой ветра.        «Бросили…» Мысль пронеслась, острая, как кинжал. Потом другая: «За что?» И третья, страшная: «Значит, я… ненужный? Ошибка?»       Боль в груди переросла в ярость. Черную, всепоглощающую. Она закипела в жилах, смешавшись с чакрой биджу, став ядовитой смесью отчаяния и ненависти. Моя шерсть встала дыбом, лунные кончики хвостов вспыхнули холодным, зловещим светом. Я зарычал. Звук, низкий и вибрирующий, разнесся по лесу, заставляя срываться с деревьев испуганных птиц. «Ненужный? Ошибка? Я ПОКАЖУ!»       Первыми жертвами стали деревья вокруг. Мощные удары хвостов, когтей, сгустки лунной энергии, вырывавшиеся из пасти, сносили вековые стволы как спички. Земля стонала под ударами, воздух наполнился едкой пылью и запахом гари от испаряемой моей энергией влаги. Потом пришел черед живого. Стая волков, привлеченная шумом? ИХ КРОВЬ на языке была теплой и соленой, их страх — сладковатым дурманом. Олени? Кабаны? Все, что двигалось, что ДЫШАЛО рядом, показывало, что ЖИВО, в то время как МОЙ МИР УМЕР — подлежало уничтожению. Я не просто убивал. Я стирал с лица земли все, что напоминало о жизни, о связи, о тепле. Моя боль требовала жертв. Моя ярость искала выхода в разрушении.       Леса вокруг моей «тюрьмы» быстро превратились в «Долину Костей». Ни птиц, ни зверей. Только обгорелые пни, глубокие шрамы на земле и тишина, нарушаемая лишь моим собственным рыком и завыванием ветра в мертвых ветвях. Я стал легендой ужаса. Путники обходили эти места за десятки ли, шепча о «Пожирающем Духе Лунного Света». Эта слава лишь подпитывала мою ярость. «Видите? Я не ненужный! Я СИЛА! Я СМЕРТЬ!»

***

      Время текло, тягучее и бесформенное, как смола на сломанных соснах. Первые годы после Разделения были огненным вихрем. Мощь, бурлящая в жилах незнакомого тела, огромного и неуклюжего, рвалась наружу. Мои когти, длинные и острые, как черный обсидиан, легко впивались в вековую кору. Каждый удар хвоста — каждый из девяти мощных хлыстов — высекал сноп искр из гранита и сносил молодые кедры, как тростинки. Звук был оглушительным — грохот падающих гигантов, треск расщепляемой древесины, мой собственный рев, низкий и гулкий, сотрясавший воздух и разгонявший стаи воронья черной тучей. Я крушил не со зла, а потому что мог, потому что огромные мышцы плеч и бедер требовали движения, а чакра, холодная и серебристая, как лунный свет, клокотала внутри, жаждая выхода. Это была игра в разрушение, дикий танец силы. Каждый новый поваленный гигант был криком: «Глядите! Я здесь! Где вы?!» Но ответом была лишь гулкая тишина, нарушаемая потрескиванием пожаров, что я невольно разводил, да едкий запах гари, въевшийся в мою угольно-черную шерсть, смешиваясь с терпким ароматом хвои и смолы. После буйства наступала сладкая, тяжелая физическая усталость. Мускулы ныли приятной болью, дыхание выравнивалось, и я засыпал прямо на теплой, еще дымящейся земле, свернувшись плотным клубком вокруг своих хвостов. Я пытался прижать их к груди, туда, где раньше грелись теплые, знакомые бока Курамы и других, ощущая лишь щемящую пустоту холодного камня внутри.       Потом пришел голод. Острый, скребущий, звериный. Охота была азартом, игрой на выживание. Запах оленя — теплый, солоноватый — нёсся по ветру. Звук его тяжелого дыхания и треск веток под его копытами заводил меня. Погоня сквозь чащобу, прыжок — мощный толчок задних лап, полет, — и вот я уже впиваюсь клыками в теплую шею. Вкус крови — медный, жирный, — разливался по языку. Триумф! Однажды, нажравшись досыта теплых внутренностей, я потрепал тушу молодого оленя, как щенок треплет тряпку — перекатывал ее, кусал уже остывающие бока. Но вскоре заскучал. Играть стало неинтересно. Я зарычал на безжизненное мясо, отшвырнул его лапой. Почему? Взгляд упал на мои передние лапы — роскошная черная шерсть была сваляна, слиплась от темной, запекшейся крови. Внезапно, остро захотелось стряхнуть эту липкую мерзость, отмыться. И зарыть тушу поглубже, спрятать, как прячут кость или доказательство какой-то непонятной, смущающей пакости. Я яростно разгребал когтистыми лапами холодную землю, швыряя комья грязи и прелых листьев, пока тушу не скрыла глубокая яма. Потом утоптал место лапами, фыркнул и ушел. Физическое ощущение сытости в животе боролось со странной тяжестью в груди, теплой и неприятной, как несварение.       Шли годы. Лес вокруг меня стал другим — тихим, настороженным, как зверь, затаившийся перед прыжком. Звери обходили мои тропы десятой дорогой, птицы не пели в моей чаще. Как-то в полнолуние, бродя по краю зыбкого болота, окутанного серебристым, колышущимся туманом, я увидел Ее. Лису. Но не просто лису. Она сидела на замшелом валуне древнего, полуразрушенного святилища, почти сливаясь с лунным светом. Ее шерсть была соткана из самого сияния луны, струилась и переливалась. Девять хвостов, легких, как дымка, медленно колыхались за ней. Но главное — глаза. Бездонные, как ночное небо, мудрые и печальные. Они смотрели на меня без тени страха. Любопытство пересилило настороженность. Я медленно приблизился, осторожно ступая по мокрому мху. Потянулся мордой, тихо тявкнув: «Поиграть?» Она не ответила звуком. Но в моем сознании, словно капля, упавшая в тихую воду, возник образ — одинокий цветок белого лотоса, склоняющий свой венчик к черной глади болотной воды. Красота и обреченность. А потом, прежде чем я успел коснуться ее носом, она просто растворилась, как туман на утреннем солнце. На мшистом камне остался лишь одинокий, нежный цветок, похожий на тот, что я видел в видении. Я осторожно тронул его подушечкой лапы — он рассыпался в мириады серебристых искр, унесенных легким ветерком. Я долго смотрел на пустое место, ощущая странное сжатие в горле, а потом лег на спину среди папоротников. Холодные лунные лучи ласкали мою шерсть. Я ловил их огромной черной лапой, пытаясь удержать призрачное сияние, и в голове ворочалось не слово, а чувство, смутное и щемящее: «Кто я для Луны?»       Позже я встретил другого. В особенно густой, молочной пелене тумана, где даже привычные звуки — шелест листвы, писк мышей — смолкли, я почуял его. Запах — тяжелый, как гниющая древесина, с едкой нотой озона и чего-то древнего, камня и пыли. И холодную злобу, которая висела в воздухе, словна ядовитый газ. Шерсть на моем загривке и спине встала дыбом сама по себе. Из белесой пелены, неспешно, как из небытия, выступила фигура. Медведь. Но не лесной гигант. Пепельно-серый, словно покрытый вековой пылью, огромный, как небольшой холм. Его глаза горели тусклым, адским красным светом, как тлеющие угли в пепелище. Из полураскрытой пасти капало что-то темное, маслянистое, оставляя на мхе черные, дымящиеся пятна. «Уходи, Чужой,» — проскрежетал «голос» у меня прямо в черепе. Это были не слова, а ощущение — ледяного ножа, вонзаемого в мозг, чувство чужеродности и отверженности. Я ответил низким, предупреждающим рыком, полным ярости и страха. Выпустил сгусток своей лунной чакры — ослепительно-серебристый луч, шипящий холодом. Он прошел сквозь призрачную фигуру, как сквозь дым, лишь на миг осветив туман изнутри. Его когти, полупрозрачные, свинцово-серые, вонзились не в плоть, а внутрь. Боль была невыносимой — не жгучей, а ледяной, пронизывающей до костей, до самой сути, замораживающей душу. «Сила без цели — лишь разрушение. Ты — ошибка в паутине мира,» — шипел он, уворачиваясь от моих яростных, но бесполезных атак с легкостью тени. Я метался, бил хвостами, рвал когтями туман, но попадал в пустоту. Наконец, подкошенный не физической усталостью, а леденящей болью и отчаянием, я рухнул на сырую землю. Медведь-призрак навис надо мной, его красные глаза пылали в сантиметрах от моей морды. «Зачем?» — вырвалось у меня, больше жалобный скулеж, чем вопрос. Он замер. Его форма заколебалась, стала менее плотной. «Потерянный щенок,» — прозвучало тише, почти с оттенком чего-то… усталого? И он растворился, как и появился. Я лежал, дрожа не от холода земли, а от обиды, усталости и всепроникающего холода внутри. «Глупый… медведь…» — проскрежеталось в голове обрывком мысли. Но потом, сквозь запах тлена и озона, пробился другой запах — слабый, едва уловимый, но невероятно теплый и живой, цветочный. И я, хромая, как щенок с разбитой лапой, потащился на него, физически ощущая каждый ушиб, каждую растяжку и усталость всего мира, давящую на плечи.       Были долгие периоды апатии, когда даже сила казалась тяжким бременем. Я мог лежать днями на широком, плоском камне у журчащего ручья, уставившись пустым взглядом в серое, низкое небо. Звук воды сливался в монотонный, убаюкивающий гул. Все желания угасли. «Зачем вставать? Куда идти?» — было единственным чувством, тяжелым и вязким, как болотная тина. Даже голод, сводящий желудок судорогой, не всегда мог сдвинуть меня с места. Солнечный луч, пробивший тучи и упавший рядом, вызывал лишь мимолетный интерес — «Тепло…» — но сил, чтобы подползти к нему, не находилось. Мухи садились на мою шерсть, я даже не шевелил ушами, чтобы их согнать. Как-то яркий мотылек, желтый, как кусочек солнца, сел мне прямо на мокрый нос. Я машинально дернул ухом — он вспорхнул, запорхав перед моими глазами. Я лениво следил за его порханием — «Забавно…» — и на миг, лишь на миг, стало чуть легче дышать, как будто камень в груди чуть сдвинулся.       Зимы были временем истинных испытаний, суровых и беспощадных. Одна особенно лютая, когда снег лежал выше моих колен, а ветер выл, как раненый зверь, резал морозом кожу под шерстью. Я пробирался сквозь метель, уже третий день ничего не ев, физически ощущая, как силы покидают меня, а холод проникает в кости. И вдруг — запах крови. Острый, манящий, теплый несмотря на мороз. За сугробом бился, истекая алым на белоснежный покров, молодой олень с переломанной, неестественно вывернутой ногой. Но вокруг, с горящими от голода и отчаяния глазами, уже кружила стая волков. Худые, с ввалившимися боками, ощетинившиеся, они были готовы драться за добычу до последней капли крови. Они заметили меня. Вожак, седой матерый волк с шрамом через морду, развернулся ко мне, оскалил желтые клыки и издал низкий, предупреждающий рык. «Моя!» Звериный азарт, инстинкт охотника и голод вспыхнули во мне ярким пламенем. Я сам оскалился, почувствовав, как холодная чакра забурлила в груди, готовая вырваться. Мощь! Я мог разорвать их всех! Отобрать добычу! Но в этот миг мой взгляд скользнул по оленю. В его огромных, темных глазах, полных боли и ужаса, я увидел отражение. Не свое, а тот же дикий, всепоглощающий страх, что когда-то был в моих глазах в первые дни, в глазах того молодого волка, которого я пощадил… И усталость. Бесконечную усталость от борьбы. «Они… тоже голодные?» — мелькнуло простое, почти детское чувство. Волки, почуяв мою мощь, сбились в кучу, но не отступали. Голод сильнее страха. Я сделал шаг вперед — стая напряглась. И тогда… я отступил. Опустил голову, убрал оскал. Моя чакра угасла. «На… ешьте…» — словно сказал я всем своим видом, повернувшись боком. Облегченный, почти неверующий вздох прошел по стае. Я развернулся и ушел, физически ощущая ледяной холод, сковывающий лапы, болезненное урчание пустого желудка и слабость в мышцах. Но в груди, под всеми этими тяготами, было странное, тихое спокойствие. «Не дрался… Хорошо…» Я нашел неглубокую пещеру, отряхнул с шерсти снег, свернулся в плотный шар, прикрыв нос хвостом, и уснул почти мгновенно, телом помня смутное тепло давно покинутого логова и братских боков.       В древнем лесу, среди гигантов-деревьев, чьи стволы были шире меня, а кроны терялись где-то в небесах, меня часто накрывала глубокая тоска. Воздух здесь был другим — густым, пропитанным запахом вековой смолы, влажной земли и самого времени. Я подходил к самому толстому, самому древнему дубу, его кора была изрезана глубокими морщинами, и прижимался к нему всем боком, впитывая его прохладу и немую силу. «Ты знало моих братьев?» — мысленно скулил я, прислушиваясь к скрипу могучих ветвей на ветру. В их шепоте чудилось знакомое, далекое рычание, вспыхивали ощущения — внезапный прилив тепла (рыжий, как осенние листья — Курама?), волна прохлады (глубокая синь океана?), гулкая мощь (твердь земли?). Просыпался я на холодной земле под деревом с физической тяжестью в груди, как будто огромный камень давил изнутри, и осознанием: «Опять… никого.»       А потом пришел Сон. Не поток картинок, а взрыв ощущений, ярких и чужих. Запах — горький, обжигающе-бодрящий, дымящийся («кофе?» — пронеслось где-то на краю сознания). Звук — быстрые, ритмичные щелчки («клавиатура?»), перекрываемые громким, раскатистым, знакомым до боли смехом («друг?»). Ощущение в теле — невесомость! Легкость в каждом мускуле, пальцы (пальцы!), быстро бегающие по каким-то гладким квадратикам. И чувство — чистая, безудержная радость! «Ха-ха! Десятый биджу! Лунный лис! Вот это поворот! Круто!» — ликовал чей-то голос, мой и не мой одновременно. Проснулся — контраст ударил с ошеломляющей силой. Тяжесть. Невероятная тяжесть огромного тела, прикованного к земле. Шершавость коры древнего дуба под щекой вместо мягкой подушки. Запах сырости, прелых листьев и своей же шерсти — вместо того, горького, бодрящего дыма. Паника! «Где?! Где смех? Где легкость? Где ТЕПЛО?!» — завыл я, жалобно и громко, как раненый зверь. Я терся мордой о холодную землю, о корни, пытаясь стереть реальность, вернуть тот сон. Соленые, горячие капли текли из моих глаз, скатывались по шерсти щек, оставляя темные дорожки на черной шерсти. Слезы. «Верните!» — выло что-то во мне, глубинное и безутешное. В сознании метались обрывки — «компьютер… форум… Наруто…» — яркие, но бессмысленные ярлыки, однако каждый пронзительно острый, как шип, пропитанный острой тоской по чему-то безвозвратно утраченному. Сквозь вой и отчаяние пробилось одно ясное осознание: «Я… БЫЛ. Другим.» Истерика постепенно выдохлась, сменившись глухой, всепоглощающей пустотой. Я лежал, физически ощущая соленые, липкие дорожки на шерсти, холод земли и гнетущую тяжесть в груди. Но в самой глубине этой пустоты зародилась крошечная, упрямая искорка: «Был… Другим. Значит… могу?» Я поднял перед собой свою огромную, покрытую густой черной шерстью лапу с острыми, как бритва, когтями. Повертел ее перед глазами. «Но я… это я. Лис. Райден.»

***

      Однажды, в пору буйства осенних красок, меня погнала стая. Не волков — огромных, злобных хищных птиц, потомков древних. Их пронзительные, злые крики резали уши, как стекло. Их тени, огромные и когтистые, настигали, скользя по рыжей листве. Чистый, животный страх гнал меня вперед, заставляя забыть усталость! Колючие ветки хлестали по бокам, рвали шерсть. Сердце колотилось как бешеный барабан в груди. И вдруг — провал! Земля ушла из-под задних лап. «А-а-а! Летююю!» — пронеслось в панике. Падение в темноту оборвалось неожиданно мягким приземлением на что-то упругое и влажное. Тишина. Глубокая, абсолютная, звенящая после птичьего гама. Только мое тяжелое, прерывистое дыхание нарушало покой. Дрожь от бега и страха постепенно стихала, уступая место изнеможению. Пахло здесь иначе — свежей хвоей, чистой водой и влажным мхом, пахло спокойствием и безопасностью. «Тихо…» — пронеслось облегченно в уставшем сознании. «Можно… отдохнуть.»       Я поднялся, отряхиваясь. Мох под лапами был невероятно мягким, пружинистым. Передо мной, под сенью незнакомых, но могучих деревьев, расстилалось озеро. Его гладь была абсолютно гладкой, как отполированное темное стекло, отражая свинцовое небо и черные силуэты хвойных великанов. Я подошел к самой кромке, чтобы напиться. Холодная, чистая вода обжигающе освежила пасть. И тут я замер. В неподвижной воде, как в зеркале, отразился он. Огромный. Угольно-черный лис. Шерсть лоснилась, отливая синевой в этом странном свете. Девять мощных хвостов веером за спиной, и на конце каждого — сияющая лунная кисточка, излучающая мягкий, фосфоресцирующий свет. И глаза. Огромные, миндалевидные. Цвета незамутненного неба — чистой, глубокой синевы. «Это… я?» — мелькнуло удивление, смешанное с недоверием. Я наклонил голову набок — отражение сделало то же самое. Осторожно тронул воду кончиком когтя — круги разбежались, исказив образ до неузнаваемости. Я невольно заворчал, раздраженно: «Вернись!» Вода успокоилась — образ вернулся. И по мере того, как я разглядывал его — мощь линий, красоту сияющих кисточек, глубину нечеловеческих глаз — во мне разливалось спокойствие. Это место… оно пахло моим. Безопасным. И тут, на миг, в отражении вместо лиса мелькнул другой образ — маленький мальчик с черными, торчащими ежиком волосами, с такой же небесной синевой в глазах. Он исчез так же быстро, как появился. Но желание родилось мгновенно, ярко и неоспоримо: «Хочу… стать как тот образ?» Почему? Потому что в памяти всплыло смутное ощущение — тепло очага, запах вкусной еды, звук доброго голоса. «Чтобы они… не боялись этого. Чтобы… не быть одному.»       Я медленно опустился, лег у самой воды на мягкий, изумрудный мох. Солнечный луч, пробившийся сквозь хвойную крышу, пригревал спину. Физическое умиротворение разливалось по телу. Внутри, в самой глубине груди, кристаллизовалась звериная решимость, твердая и ясная: «Попробовать. Научиться. Начать.» Я закрыл глаза, отгородившись от мира. Всё внимание — внутрь. Туда, где в центре моего существа, холодная и мощная, пульсировала чакра. Я сосредоточился на ее ощущении — серебристой пульсации, наполняющей каждую клетку. На первом шаге долгого пути к контролю.