Глава 16. «Ты стонала мое имя».

В воздухе всё ещё витал бас, остатки клубного шума отдавались глухим эхом в их сознании, но это уже было далеко. Лифт закрылся, и между ними осталась тишина, натянутая, как струна. Каваки стоял за её спиной, взгляд его был прикован к изгибу её спины, к мелькающей в отражении лифта шее, к оголённым лопаткам. Платье всё ещё держалось на ней как вызов. Он сжал челюсть, чувствуя, как в нём разгорается нечто, что он больше не может сдерживать. Сумирэ повернулась к нему, и в её глазах плескался огонь — полупьяный, горячий, отчаянный. Они молчали. Всё уже было сказано без слов. Дверь люкса отворилась, персонал как по щелчку рассыпался в воздухе, и в тот же момент Каваки, захлопнув за ними дверь, прижал её к стене. Поцелуй был яростным, почти грубым. Он не спрашивал — он брал. Пальцы жадно обхватили её лицо, скользнули вниз, по шее, и остановились на талии, притягивая ближе, ближе, как будто между ними вообще не должно было быть ни миллиметра воздуха. Сумирэ ответила с тем же жаром. За три недели напряжения, намёков, осторожных взглядов, невысказанных желаний — теперь это было неизбежно. Её пальцы зарылись в его волосы, срывая резинку, его верхняя одежда уже валялась на полу. Он подхватил её, не дожидаясь ответа, и понёс вглубь люкса, где в полумраке уже была готова широкая кровать с чёрными простынями. Сумирэ прижалась к нему, её пальцы цеплялись за ворот его рубашки, рвали ткань. Они оба уже неслись на всех парах в безумие, не останавливаясь. На кровать она упала, тяжело дыша, с разбежавшимися волосами и приоткрытым ртом. Платье было задрано, глаза блестели. — Посмотри на себя, — Каваки встал над ней, тяжело дыша, взгляд потемнел. — Ты знаешь, что творишь со мной, в этом чёртовом платье? Он сорвал с себя рубашку, ремень отлетел в сторону. Под тяжёлым дыханием в нём плескалось пламя — острое, нетерпеливое, голодное. Он смотрел на неё сверху, нависая как хищник — с глазами, в которых пылал огонь, с приоткрытым ртом, с телом, которое будто дрожало от сдерживаемого желания. Сумирэ лежала под ним, уже частично раздетая, с грудью, едва прикрытой лифом, с дыханием, которое никак не хотело выровняться. На ней — те самые глаза мужчин из клуба, только теперь в них не было страха. Было только одно: "возьми меня". Каваки опустился снова. Его язык скользнул по её шее, затем ниже — по ключице, вниз, вдоль ложбинки между грудей. Он не просто целовал — он изучал, как будто хотел оставить след в каждом сантиметре. Пальцы грубо стянули лиф, отбросили его прочь. Он сразу накрыл губами сосок — сначала один, потом другой. Посасывал, прикусывал, пока она выгибалась, извивалась под ним, стонала в пространство, не зная, как сдержаться. Она уже вся была в его власти. Он был резким, грубым, но каждый его жест отдавался по телу мурашками. В этом было что-то животное — голод, доминирование, мужская сила. Сумирэ дёрнулась вперёд, села на нём, расставив ноги по обе стороны его бёдер. Руки дрожали, когда она расстёгивала его брюки. Он чуть приподнялся, помог ей — и через секунду она уже сидела на нём, чувствуя его под собой. Он был горячий, сильный, пульсирующий от нетерпения. — Так хочешь меня? — прошептала она, теряя голову, прижавшись лбом к его. — Возьми. Целиком. Он прижал её к себе одной рукой, другой схватил за затылок, и с рыком, почти звериным, вошёл в неё в один резкий толчок. — Чёрт, — выдохнула она, вцепившись в его плечи. — Каваки… Он двигался под ней — резко, мощно, так, как она и представляла. Она склонилась вперёд, прильнула к его губам, прерывая поцелуями стоны, пока он снова и снова толкался в неё, крепко сжимая её бёдра. Он будто срывал на ней весь контроль, накопившийся за месяцы. А она принимала — всё. Каждую секунду. Сладко, жадно, глубоко. В какой-то момент он снова перевернул её, уложив на спину и прижав руки к матрасу. Его движения стали ещё интенсивнее. Она чуть ли не кричала — от удовольствия, от чувства, которое затапливало её. В его взгляде было что-то безумное — "она моя, и только моя". Он прикусывал её кожу, оставлял следы — под грудью, на шее, на бёдре, на животе. Следы, которые не исчезнут завтра. Следы, которые будут говорить: «я был здесь». Он схватил её за талию и сел, поставив её к себе спиной на колени. Его рука легла на её горло, вторая — на живот. Он начал двигаться снова — медленно, с напором. Её стоны сливались с его. Она тянулась назад, хваталась за его волосы, царапала плечи. Он дышал в её ухо, шептал: — Ты сводишь меня с ума. Ты даже не представляешь, что творишь. Когда она дошла до предела — тело затряслось, выгнулось, из губ сорвался крик, который, наверное, был слышен даже внизу. И только тогда он позволил себе кончить — мощно, глубоко, зарывшись в её шею, с хрипом, который пронзил всё её нутро. --- Сумирэ лежала, не в силах шевелиться. Простыни сбились, по телу текли капли пота. Волосы растрёпаны, кожа вся в поцелуях и укусах. Грудь подрагивала от прерывистого дыхания. А Каваки лежал рядом, не отпуская. Его рука до сих пор обвивала её талию, будто боялся, что она исчезнет. Он посмотрел на неё снизу вверх — взгляд был не просто ласковым. Он был… полным. — Мы только что перешли черту, — сказал он хрипло. — Назад дороги нет. Сумирэ медленно улыбнулась, вытирая каплю пота со лба: — Я и не собиралась возвращаться. Спустя какое-то время, когда дыхание обоих наконец успокоилось, Каваки тихо поднялся с постели. Он посмотрел на Сумирэ — она лежала, не шевелясь, с прикрытыми глазами, будто боялась разрушить момент. Лист белой простыни едва скрывал её изогнутую фигуру. — Пойдём, — сказал он хрипло, подходя ближе. — Я наберу тебе ванну. Сумирэ открыла глаза, на губах — ленивая улыбка. Она молча кивнула. Вскоре она уже шагала за ним, босиком по мраморному полу, прикрываясь его рубашкой. Он открыл дверь в просторную ванную. Полумрак. Подсветка подсвечивала огромную купель, наполненную почти до краёв. Пенящиеся масла, еле уловимый аромат амбры и жасмина. Роскошь. Уют. Тишина. Каваки проверил температуру воды и протянул ей руку. Сумирэ молча вошла, его взгляд скользнул по её телу — как в первый раз. Он видел её всю. Но она снова, как будто заново, заставляла сердце колотиться чаще. Она устроилась в воде, откинувшись на край, и через секунду он зашёл следом. Приблизился сзади, обнял её. Она прижалась спиной к его груди. Тепло воды, тепло тел — слились. Его подбородок лёг ей на плечо, руки обвили талию. — Всё ещё ревнуешь? — прошептал он, касаясь губами её уха. — Хм… — выдохнула она, медленно проводя пальцами по его бедру под водой. — Если вдруг эта Ада появится снова — я ей волосы вырву. Серьёзно. Он рассмеялся низко, тихо, чуть стиснув её в объятиях. — Ты мне нравишься такой. Сумирэ повернула голову, их губы встретились в медленном, влажном поцелуе. Не спешном, но с явным желанием продолжить то, что они начали в спальне. Он начал целовать её плечо, потом ниже — вдоль ключицы, вдоль позвоночника, пока одна его рука не соскользнула под воду, касаясь её живота… потом чуть ниже. Она дернулась, развернулась к нему. — Ещё? — прошептал он, прижавшись лбом к её лбу. — Мы не насытились? Сумирэ ответила взглядом — в нём пылало и желание, и мягкая привязанность. Она снова оседлала его прямо в воде, обвивая руками за шею, целуя, прикусывая губы, двигаясь медленно и с наслаждением. Это уже не была та грубость. Это было что-то другое — более глубокое. Он смотрел на неё снизу вверх, как будто она — его единственный воздух. Когда они снова достигли пика, уже без слов, в этой тишине и пене, оба чувствовали: между ними что-то изменилось. Это было больше, чем просто тело к телу. Это была близость. Признание. Сумирэ опустила голову ему на плечо, закрыв глаза. Он гладил её по спине, не говоря ни слова. Они ещё долго сидели так в воде — сплетённые, мокрые, тёплые. Не как просто любовники. А как двое, кто наконец нашёл друг друга.