Д.

«Мы должны удвоить усилия, чтобы обеспечить в рамках Министерства обороны

среду, свободную от сексуальных домогательств.»

— Министр обороны Дик Чейни, из меморандума «Стратегии Министерства обороны

по искоренению сексуальных домогательств в военной и гражданской среде»

12 июля 1991 г.

***

      Д. шмыгнула носом — было холодно, но грела мысль, что дежурство закончится буквально через десять минут, и, если поднажать, она будет в казарме через восемь минут, и в душе — через одиннадцать, так что проскочит перед часом пик. А потом может случиться чудо и ей разрешат отдохнуть до обеда — такого пока ни разу не происходило, но старшие говорят, что чем дольше она здесь, тем выше вероятность этого.       Она смотрела на дорогу перед воротами, развлекаясь тем, что проверяла, как долго получится не моргать. Забавно, что, похоже, даже с открытыми глазами мозг всё равно отключался на долю секунды, как будто показывал видеозапись, где кадры сменялись скачками. Но всё мгновенно приобрело чёткость, когда она почувствовала прикосновение к плечу. Она тут же развернулась, сжимая винтовку. На неё, приподняв бровь, смотрел Кайл.       — О боже, как страшно. Детка, твои глаза мечут молнии. Убьют быстрее, чем эта штучка, которую ты на меня наставила.       Технически он был прав — патронник у неё был пустым. Тем не менее…       — Я тебе в задницу его затолкаю, если ещё раз так подкрадёшься!       — Звучит интригующе, но ты бы хоть выпить мне сначала купила. Ну, короче, пост и приказник без изменений. Принимаю.       — Сдаю. — Д. протянула журнал. Кайл потянулся к нему, но вдруг схватил её за запястье.       — Да ты замёрзла. Согреть? Ты заслужила небольшую награду за труды. — И вот её руку уже прижимают к паху, чтобы впечатлить явно присутствующей эрекцией. Голова закружилась. Д. сглотнула, чувствуя, что слова застревают в горле, но смогла произнести голосом, твёрдости в котором было побольше, чем в члене, к которому продолжали прижимать, несмотря на сопротивление:       — И правда небольшая. Не стоит хлопот — я лучше пробегусь.       Кайл загоготал, взял наконец журнал и, как ни в чём не бывало, сказал:       — Хорошего отдыха, бро. Увидимся.       Д. не побежала. Был риск запутаться в собственных ногах и позорно упасть. Также она старалась не тереть руку о штаны, пока остаётся в поле зрения человека на посту.       Но из душа её практически выгоняли, возмутившись, что она торчит там целую вечность.       Спать её так и не отпустили, проорав, чтобы она тащила свою задницу на построение.

***

      Учебка прошла нормально. Настолько, насколько вообще применимо слово «нормально» к демо-версии ада на земле. Но Д. справлялась, и это вызывало такую гордость за себя, что помогало не просто восставать из мёртвых по утрам, а бодро вскакивать.       Она писала восторженные письма домой и жалела только о том, что не подписала контракт сразу после школы, а два года пыталась спорить с судьбой и наследственностью и строить гражданскую жизнь.       За два месяца странность случилась буквально раз — однажды перед отбоем одна из девушек рассказала, что инструктор провёл с ней душещипательную беседу, проявляя невиданное понимание и сочувствие. Он сетовал на систему, которая лишает рекрутов развлечений и слишком уж жёстко регламентирует их жизнь. Вспомнив, как ему самому было тяжело в таких условиях, он предложил, если что, ночью «случайно» отключить сигналку и собраться у него в офисе поболтать. Над спальным отделением почти в унисон пронеслось «Фу-у-у-у», а потом все с хихиканьем начали обсуждать, почему старые и толстые мужики считают, что кто-то к ним пойдёт. Сержанту было лет сорок. На фоне рекрутов он действительно выглядел тяжеловесно, так что никто не стал вступаться за его привлекательность. И никто не подумал, что он хотел просто поговорить. О чём говорить с подростками, на которых ты несколько недель только орал и называл тупорылыми мешками мяса с глазами?       Тем не менее, после полуночи пара девчонок прокралась к выходу и тут же вернулась, чтобы доложить, что он правда открыт. Все недолго пообсуждали, не сбежать ли искупаться, но потом решили, что река в октябре не стоит такого риска.       Пошла только Л. Но что с неё возьмёшь — никто и так не считал её нормальной. Неизвестно, во сколько она вернулась, но утром перед построением видок у неё был так себе, а ещё ей советовали не просто прополоскать рот, а выпить полбутылки Листерина, чтобы от неё меньше воняло перегаром. Это не помогло, но Л. сказала: «Забористая штука! Можно отметить выпуск — не тратьте свой пока».       А потом была база. И всё стало совсем другим.

***

      Она проснулась от того, что ей что-то сказали прямо в ухо. Или это были не сами слова, а ощущение влажного горячего дыхания. А когда сознание включилось, обоняние услужливо подсказало, что ещё и воняет каким-то сладковатым крепким алкоголем. Откуда это всё появилось рядом, если дверь была заперта изнутри, оставалось загадкой. Д. отпихнула раздражитель, но он тут же вернулся и сказал то, что она уже смогла разобрать:       — Напяливай ФФ и выкатывайся — жду.       Дверь хлопнула и снова стало тихо. Появился гигантский соблазн притвориться, что ничего не было, и продолжить спать, но вдруг происходит что-то серьёзное? Но почему разбудили только её? Соседка по комнате ворочалась, но вставать не планировала.       Наверное, не стоит в первую же ночь на базе притворяться, что ты всё проспала. Д. спустилась с верхней койки и начала одеваться.       — Да это просто вливание в отделение, ну, приветственная вечеринка в твою честь, — совсем не сонным голосом сказала вдруг соседка. — Все через это проходят.       — Ну… ладно, — Д. затянула шнурки. — Это официальное мероприятие или?..       — Или. Удачи, — соседка отвернулась к стене, давая понять, что разъяснения закончились.       За дверью ей тут же объявили:       — Добро пожаловать на станцию отбытия! Выберите способ доставки: медэвак, бро-экспресс или ручная тяга.       — А я могу… просто пойти?       — Эвак так эвак, — секунда — и она оказалась заброшенной на плечи и её куда-то тащили, заботливо и крепко поддерживая за задницу. Это была неправильная точка контакта руки, но что-то подсказывало не упоминать это прямо сейчас.       Когда получилось вдохнуть, она подумала, что это даже весело и напомнило, как в учебном лагере они бесконечно эвакуировали друг друга через поле, задыхаясь то от тяжести, то от смеха. И даже крики сержанта о том, что «Хватит ронять раненого на голову! Я вам щипцами потом башку из плеч буду доставать?» не портили восторг. Особенно, когда Д. смогла перетащить Фила, весившего в два раза больше неё. Ну, не в два, но значительно больше. А когда она сбросила его за чертой, он начал придуриваться, кашлять и слабым голосом просить передать его жене, что он её любит, передать родителям, что он спас мир, и вообще, он не хочет умирать девственником, так что нельзя ли… Д. напомнила про жену. Он напомнил, что умирает. Филу было семнадцать. Его воображаемая жена фигурировала потом в их разговорах до конца учебки.       Ностальгию прервал удар головой о косяк двери, за которым последовало извинение и приземление на пол.       Похоже, они были в комнате отдыха, выдержанной в эстетике армейского минимализма с нотками и-так-сойдёт, обусловленными ограниченным бюджетом и вкусами дизайнеров, насмотренность которых была ограничена примерно такими же помещениями в разных частях страны. Продавленный диван. Два кресла, которые явно были не из того же клана, что диван. Телевизор с видеомагнитофоном. Остов цветка в горшке. Разномастные стулья, сложенные штабелем в углу. Микроволновка. На стенах — какие-то выполненные от руки таблицы. В качестве доминирующих ароматов были выбраны запах пота, табачного дыма и старого кофе. Праздничную атмосферу поддерживала слегка хриплая музыка из однокассетного бумбокса.       Центром притяжения явно были два стола, сейчас выдвинутые на середину. Д. подтащили прямо к ним, и она имела удовольствие сразу насладиться настольным творчеством, прослеживающимся между кружками, шотами, бутылками, уже смятыми и только что открытыми пачками чипсов и прочими атрибутами вечеринки. В основном здешние художники пользовались маркерами и ручками, но некоторые предпочитали резьбу по виниловой плёнке. Не сговариваясь, эти творцы следовали единой теме и единой примитивной технике. Если была изображена не пышногрудая дама, то существующий сам по себе член. Иногда два эти персонажа взаимодействовали. У отслоившегося края было вырезано FUCK THIS PLACE, чуть повыше — FUCK WHO WROTE THIS, и короновало это всё UCK YOU ALL. Д. была хороша в разгадывании головоломок и сразу догадалась, какой буквы не хватает. Почему-то руки зачесались дописать недостающее, но было нечем и некогда — все присутствующие бросили дела и уставились на неё. Одиннадцать человек, из которых только одна девушка — на вид, не старше самой Д. Один из них взял пустую банку из-под пива, подул в неё, как будто проверяя микрофон, и возвестил:       — Торжественный приём в честь новенькой объявляю открытым! Чё смотришь? Не ссы, никто ещё не ушёл отсюда не принятым в нашу тёплую компашку. Итак, господа и девчушки, новенькой нужно имя.       — У меня есть имя.       — Кто тебе такое сказал? Эти гражданские наговорят! Хм, имя — дело ответственное. Оно отражает сущность человека, его истинное я. Поэтому, чтобы не скатиться в поверхностные впечатления, мы копнём глубже. Сейчас каждый скажет, что в тебе самое важное, выдающееся и запоминающееся.       — Но мы же… не знакомы? — попробовала напомнить Д., но все уже начали вопить, перебивая друг друга:       — Грудь! Сиськи! Буфера!       — Народ сказал своё слово! Отныне ты — Booby Trap!       — Чё-то длинно, — возразил кто-то. — Может, просто Трэп?       — Может, просто Booby?       — Ну что вы, мы не скатимся до такой примитивности! Кстати, Трэп, знакомься со второй представительницей семейства сисячьих — это Али.       — Алисон? — уточнила Д., протягивая руку. В ответ ей руки не подали. Али только хмыкнула и приложилась к банке.       — Аллигатор, — пояснили за неё.       — Почему Аллигатор?       — Потому что умеет как следует открывать пасть, — сказал в свой банку-микрофон ведущий вечера, и все оглушительно загоготали. Но, глядя на Д., которая, похоже, шутку не поняла, он подмигнул ей и сказал: — Ну, она трюки всякие умеет. Единственный человек в мире, который может лампочку не только засунуть в рот, но и обратно достать. Она у нас талант. А ещё она из Луизианы.       — М-м, понятно, — протянула Д., и вдруг кто-то закрыл ей ладонями глаза и прокричал в ухо:       — Угадай кто?       — Ты меня сюда притащил, — угадала она.       — Точно-о-о-о! Я Вол. Сокращённо от Дьявол.       В этом подразделении явно умели подбирать имена.       — А можно мне уже открыть глаза?       — Нет. Конкурс!       И уже ведущий продолжил:       — Правила просты! Перед тобой четыре шота. Ты не видишь, но просто поверь нам. Тебе нужно угадать, с чем мы смешали водку. А, и это, их надо полностью выпить. Но руками не трогать. Вот прямо что и кого угодно трогай, а шоты — нет. Поняла?       Д. никогда не пила водку. Ну, то есть как-то на вечеринке ей дали попробовать коктейль и сказали, что там водка. Но на противный сок больше походило. Так что она не поняла, как в эту игру играть, но её головой кивнули вместо неё, и Вол, закрывая ей глаза уже только одной рукой, второй надавил на затылок, давая понять, что ей надо наклониться к столу.       Нос попал в какую-то жидкость, от которой сразу защипало, кажется, даже в мозгу, но Д. тут же скорректировала наводку и обхватила губами шот, который, на счастье оказался металлическим и довольно лёгким, так что получилось запрокинуть с ним голову. Язык и горло обожгло как огнём. Полились слёзы, сопли и слюни. Вол вытер её лицо её же собственной футболкой, задрав её, и заявил, что глаза лучше завязать, так как он не хочет дальше мараться. Так и сделали, но он от неё не отошёл, объяснив, что будет контролировать, чтобы она не использовала руки. Делал он это, прижимая её руки к бокам. Она снова вытерла нос о плечо, прокашлялась и сказала:       — Табаско.       — И это правильный ответ! На этой дегустации мы заботимся о наших клиентах, так что дайте ей кто-нибудь воды — надо очистить вкусовые рецепторы.       К её губам поднесли горлышко бутылки. Это была не вода, а пиво — но лучше, чем ничего. И сразу же снова пихнули к столу. На этот раз она выпила что-то мерзко горькое и только по запаху догадалась, что там добавлен кофе, причём, столько, что «коктейль» практически перестал быть жидким.       Д. была даже рада, что ничего не видит — голова кружилась так, что комната, наверное, сейчас вращалась бы перед глазами и на ногах устоять было бы совершенно невозможно. Вол уже не просто припечатывал её ладони своими — он обхватил её под грудью и прижимался всем телом, когда она стояла прямо. Когда наклонялась, последовали толчки бёдрами и звук полароида.       — Хватит меня толкать! Я не м-могу попасть! — Д. поняла, что язык заплетается. Или его просто свело от атаковавших его ужасающих вкусов. Язык может свести? Она не дала себе подумать над этим, вступив в сражение с очередным шотом. Этот почти сразу выскользнул. В рот попало совсем чуть-чуть, остальное стекло по подбородку на футболку.       — О-о-о, так не пойдёт! Будет пятый тогда! Ну, а тут что?       — Да я не поняла, что это за херня. Как будто лекарство.       — Кто-то совсем плохо знает мыло на вкус! Но ничего, у тебя всё впереди!       На следующем её сразу стошнило. Но, судя по звуку и гулкости, кто-то успел подставить ведро. Ведущий посетовал, что «столько белка пропало зря», и в качестве штрафа ей пришлось съесть скорлупу от яйца, которое было подмешано в этот раз. Она немного порезала десну, но вкус был даже приятным по сравнению со всем остальным. Пятое она угадала, хотя снова пришлось бороться с тошнотой — там был сухой суп.       После этого повязку с глаз сняли и пару раз подбросили Д. в воздух, восклицая, что у неё не самые ужасные результаты.       Но она не успела порадоваться возвращению зрения, так как глаза снова завязали, пообещав, что сейчас будет ещё более захватывающая игра, где ей разрешат пользоваться руками. Вол всё ещё прижимался к ней, хотя в этом не было никакой необходимости. Д. слегка лягнула его, и он отошёл, но через пару минут снова приклеился.       В этот раз она угадывала предметы на ощупь. Шершавый пластик, знакомые очертания, очень знакомый щелчок.       — Пряжка от Alice! — воскликнула она, внезапно почувствовав себя как будто на детском дне рождения. Вокруг засвистели и зааплодировали. Она последовательно угадала, что перед ней чехол от берушей, очистной шомпол, оружейный мультитул и противогазный фильтр. Каждый раз вокруг поднималась такая волна восхищения, будто Д. получала Нобелевскую премию. Как минимум. Щёки раскраснелись уже не только от алкоголя, но и от гордости за себя.       И тут её руку сунули во что-то слегка вязкое, липкое и комковатое. Д. взвизгнула. Тут же зажала себе рот не пострадавшей рукой, а вторую принялась яростно тереть о штаны. Все ржали и спрашивали, как же она не узнала сразу колонию опарышей.       — Придурки! Говорите сейчас же, что это! — Д. потянулась к повязке, но Вол её остановил.       — Да успокойся ты. Всего лишь размокшая лапша. Я бы даже сожрал такое, если бы голодный был. Но раз ты такая нервная, ограничиваем движения. Сейчас я твоя рука.       Он обхватил её запястье и положил ладонь на что-то округлое, слегка влажное, скользкое, длинное, тёплое и твёрдое. Д. сразу сжала его и хмыкнула:       — Детский сад. Это банан. Вы что его, в штанах подержали, чтобы нагреть?       — Молодец! Выходишь в финал. Последний предмет.       В первый момент захотелось закатить глаза и сказать, что шутка, повторенная дважды, конечно, смешнее. Но… это был не банан. Поверхность была слишком живая. И реагирующая на прикосновения. Захотелось сжать и изо всей силы дёрнуть на себя, но, видимо, это было предсказуемо, потому что Вол прошептал ей в ухо:       — Только попробуй.       Она замерла. Повисла тишина. Все ждали. Сейчас явно решалась её судьба.       — Корнишон?       Взрыв хохота. Она подлетает вверх и оказывается у Вола на плече. Срывает повязку. Ей протягивают бутылку, не заморачиваясь на стопки. Ликование.       Прерванное появлением нового действующего лица. За завесой табачного дыма дежурный сержант выглядит видением — призраком дисциплины, бестелесным намёком на устав.       — Вы тут не охренели?       — Нет! — прозвучал в ответ нестройный хор.       — Тогда ладно. Новенькую в первый день не прикончите хоть. Если утром хоть один не сможет притвориться трезвым — вы у меня все пожалеете. Из окон не выпадать, геноцид соседнего отделения не устраивать. Я ничего не видел. Должны будете, ясно?       — Да, сэр! Сэр, а это Трэп!       — Рад за неё. Трэп, добро пожаловать в братство. А будут проблемы, заглядывай, — он подмигнул ей и удалился.       — Трэп, с тобой благословение сержанта! — проорал ведущий и уже чуть тише продолжал: — А вот сейчас будет трудно, но та-а-а-ак интересно. Если угадаешь, кому принадлежал последний предмет, можешь ему отсосать.       Д. посмотрела в блевательное ведро, которое небрежно задвинули под стол — кажется, оно прямо сейчас снова будет использовано по назначению. Вол опустил её на пол, она ещё раз отхлебнула из бутылки, чтобы выиграть время, и выдавила:       — Али?       — О, у Али точно есть яйца, но нет хера — мы проверяли. Ну чё ты, давай! По секрету: больше неправильных ответов нет.       Наверное, можно было выбежать и догнать сержанта.       Может быть, они просто шутят.       Если она убежит, будет хуже.       — Я… уже поздно. Спасибо за праздник. Вы клёвые.       — Что, не хочешь выбирать? Ну и правильно. Али вон не выбирала. Али у нас мастер работы на конвейере. Легенда!       Али показала на пальцах V и закурила сигарету от предыдущей.       — Ребят… у меня это… герпес на губе начинается… я бы не хотела…       — Трэ-э-э-эп, ты что, заразная? Мы тебя так в clap переименуем! — разочарованно протянул кто-то.       — Короче, ладно. Разочарование вечера, но уж как-нибудь переживём. Последнее испытание, — возвестил ведущий. — Трэп, ты уже своя. Но свои ли мы тебе? Доверяешь ли ты нам как себе? Вот это и проверим! Встаёшь сюда, падаешь спиной назад, мы тебя ловим.       Д. выдохнула. Подошла куда сказали. Закрыла глаза. Послушала обратный отсчёт от десяти. Начала падать.       Инстинкты успели предупредить, что её никто не ловит и она почти смогла подставить локти, но затылок всё равно встретился с полом, взорвавшись болью.       — Твой напарник пал раньше тебя, — хмыкнул ведущий. — И такое бывает. Вдруг некому прикрыть. Жива?       Она осторожно села. Помотала головой. Потом кивнула.       — Отлично. Вы с Али убираете. До встречи, бро. Ты отлично справилась.       Ей помогли подняться. На прощание все дали пять.       Ещё полчаса они с всё так же молчащей Али прибирали, вытаскивали мусор и даже мыли пол. На сон осталось примерно два часа.       Утром Д. чувствовала себя как никогда ужасно физически. Но морально? Ей улыбалось так много людей! Как будто не только остальные в отделении, но и весь взвод, а возможно, даже вся рота уже знала, что теперь она своя.

***

      Она не думала, что кто-то запомнит её слова про герпес — ну, правда, там же не было трезвых людей, да и такая ли это важная информация, когда у тебя куча обязанностей, а вокруг буквально тысячи людей?       Но за ней как будто следили: проходя мимо, спрашивали, как здоровье, каким гримом она пользуется, не нужен ли ей рецепт снадобья, которое избавит от недуга (почему-то во всех рецептах присутствовал алкоголь)? Она улыбалась или пожимала плечами, или делала вид, что спешит ещё больше, чем обычно. Первыми реакциями были усмешки, потом они начали хмуриться, смотреть исподлобья, как будто Д. провернула какое-то невероятное мошенничество, жертвами которого они стали.       Первым, кто её задел после приветственного дня, был Кайл на смене дежурства, и это как будто оставило на ней несмываемый, яркий, светящийся в темноте отпечаток, который начал притягивать остальных. При разговоре ей клали руку на плечо, а потом эта неуклюжая конечность «соскальзывала» на грудь. Могли хлопнуть по заднице, проходя мимо — сначала только если сталкивались один на один, а потом уже и при других. Никак не реагировавших других. Как будто страдающих ситуативной слепотой других. Она огрызалась, хлопала по рукам, старалась держаться спиной к стене и отрастить глаза на затылке, но это мало помогало. Вместо шлепков просто последовали хватания за промежность с вопросом, насколько это её заводит. О, можешь не отвечать, и так чувствуется, что ты уже намокла. Иногда они говорили, что проверяют, не мужик ли она — ведь все женщины были вне себя от радости от их внимания, и только она странная. Д. услышала это от пяти человек подряд. Они не заморачивались на оригинальные реплики, а, видимо, передавали друг другу разговорник.       Она начала вздрагивать, если кто-то просто проходил мимо. Иногда просыпалась от ощущения, что у кровати стоят и смотрят на неё. Ей начали делать комплименты, что она «наконец-то избавилась от щекастости». Каких-то особо выдающихся щёк у неё и так не было, а теперь они почти втянулись.       Не все проявляли к ней повышенный интерес. Но никто не считал, что происходит нечто ненормальное. Забавное — да. Неуместное — наверное. Мерзкое — нет.       При этом они умели переключать регистры так, что Д. порой начинала думать, что это она сошла с ума, и ей всё показалось. Когда были работы по MOS, на неё могли слегка наорать за нерасторопность или то, что кому-то таковой казалось, — но это и с другими случалось. Но там её ещё и хвалили — не явно, не прямо, это было бы слишком, но достаточно, чтобы чувствовать себя на месте.       Иногда Д. жаловалась соседке по комнате — потому что больше некому, не напишешь же такое домой — но та советовала не обращать внимание, просто отмахиваться, как от надоедливых мух. Да, но…       Мухи не могут прижать к стене. И они, конечно, мерзко потирают лапы, посидев на куче мусора, но почему-то упавшая в лазанью муха не так тошнотворна, как сослуживец вдруг засовывающий палец в твой кофе. И ты просто инстинктивно знаешь, где его палец был до этого. И осознаёшь, что ошибалась, думая, что ничего не может сделать этот кофе отвратительнее.       Она начала представлять, как рука кого-то из них оказывается под крышкой капота, в сцепке прицепа, в лебёдке, в двери — и она успевает захлопнуть, отпустить, нажать, а потом просто наслаждается криком, сказав только: «Что, не туда сунул руки?».       Д. отказывалась прятаться в своей комнате в те промежутки, которые, слегка издевательски, называли «свободным временем». Она ходила в зал не в четыре утра, как некоторые её сослуживицы, а тогда, когда хотела. В общем-то, если удавалось договориться пойти вместе с адекватными людьми, было безопасно. И комнату отдыха она не избегала.       Дверь была приоткрыта, так что без труда можно было расслышать, как кто-то занимается сексом. Нет, не реальные люди — это было слишком громко и вдохновенно.       — Эй, ты совсем придурок? — риторически спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. В поле зрения любого человека, проходящего рядом, сидел на диване и дрочил тот, кто требовал называть его Хищник. Д. делала вид, что забывает, и звала его то Лось, то Енот. Хищник не вздрогнул. Не схватился за пульт от телевизора. Его рука даже не прекратила движение. Он только усмехнулся.       — Помочь пришла?       — Ну можно хотя бы отбоя дождаться?       — Я дождусь. Сюда придёшь? Давай лучше ко мне. — Хищник встал, всё так же не выпуская из руки член, который ситуация вообще не смутила.       — Это для всех комната, а ты… — она чувствовала, что начинает звучать беспомощно. Сделала шаг назад. Наткнулась спиной на кого-то. С трудом удержалась от крика.       — Полегче, хватит людей с ног сбивать.       Д. выдохнула. Это был Сэмми.       — Хищник! Какого хрена я вижу твой болт? О, что там? Это новое?       — Вол где-то достал. Ещё лучше, чем «Шлюз 69», потому что тут школьницы.       — М-м-м, что-то они больше похожи на разведённых усталых тёток, — с сомнением сказал Сэмми.       — Ну, тебя бы так трахали, я бы посмотрел, на кого ты бы стал походить!       Д. не хотела слушать эту занимательную дискуссию и ускользнула, но ей вслед успели крикнуть:       — Приходи в карты играть!       Пару раз от карточных вечеров она увернулась. Потом ей стали говорить, что это не по-товарищески, и она совсем не поддерживает командный дух.       Она пошла. Ясное дело, это был стрип-покер. Играла она на удивление хорошо. Поразительно хорошо для человека, видевшего карты примерно третий раз в жизни. Все подозрительно легко переживали своё поражение. Просили сделать музыку громче, отпивали из бутылки и устраивали шоу, даже если просто снимали носок.       Каждый сам выбирал последовательность раздевания. Некоторые как будто специально пришли в минимуме одежды. Уже три человека сняли всё и получили шлепок от сидящего справа, — так тут было заведено. Али сидела голая по пояс. Снизу. Д. говорила себе, что всё это даже забавно. К тому же маячила перспектива забрать банк: пачку сигарет, банан, передачу субботнего дежурства, постер с Памелой Андерсон и чьи-то трусы. Как минимум одна позиция ей нравилась.       Ногам без носков было немного холодно, но в остальном Д. была самой одетой. И бухло было без отвратительных примесей. Так недалеко и до радости.       И тут она проиграла. Это вызвало небывалый ажиотаж. Кто-то начал свистеть. Д. встала. Взялась за низ футболки и… не смогла её снять.       — Трэ-э-эп! Ну, чего ты? Бро! Поддержи компанию! Ты не в андресс-коде! Ты чего там, надела для нас прозрачные кружева? — послышалось со всех сторон.       — А можно… я не буду? Давайте я высунусь из окна и что-нибудь проору? — этого ей делать тоже не хотелось, но если выбирать…       — Ладно, — сказал Сэмми.       — Чего? Нет!       — Да пусть желание вместо раздевания! — настаивал Сэмми.       Д. уже пошла к окну, но её догнала реплика:       — Целуй Али.       Это был голос Сэмми. Д. обернулась. Он выглядел довольным собой.       — Ты же не хочешь сосаться ни с кем из этих придурков, так? Ну вот, Али.       — Точно! — поддержали его. — Она не кусается! Мы проверяли. Целуй! Целуй! Целуй!       Могло быть и хуже. Оставалось только догадываться, какой запах и вкус сложился там после смеси табака, алкоголя, крендельков и консервированных бобов, которые Али употребила, но если быстро… Она просто прижалась губами, но ей в рот тут же засунули язык, а за грудь схватили и сжали, будто пытаясь скомпрессовать. Д. дала себе слово держаться пять секунд. Пять, четыре, три… Али потянула её футболку вверх. Д. оттолкнула её.       — Кончай с этим! Мы так не договаривались! Всё, больше я не проиграю. Ставлю свой лифчик. — И как фокусник она вдруг вытащила его из выреза футболки и швырнула на стол.       — О-о-о! Серьёзные дела начались! Специальный коктейль за смелость!       Ей поднесли не очень чистый стакан, пахнущий чем-то химически-фруктовым.       — Trailer Park Martini!       Было очень сладко.       Окончание партии она уже не помнила.

***

      — Идёшь на обед? — соседка потрясла её за плечо.       — Обед?! — Д. резко села и тут, как плохо закреплённые паллеты, на неё накатила тошнота и такая головная боль, что в глазах потемнело.       — Я не смогла тебя на завтрак разбудить. Да не паникуй, суббота. И тебя почему-то даже на разгрузку не искали. Видимо, ты с кем надо вчера пила? — соседка почти игриво приподняла бровь. — Но выглядишь дерьмово. Ладно, я пошла.       Д. рухнула обратно. Кажется, отключилась.       Второй раз она очнулась уже в сумерках. Во рту была такая сухость, что даже дышать было трудно. Она закашлялась и перекатилась на бок. Только сейчас поняла, что лежит в футболке и штанах. И тут начало включаться ощущение тела. Нет, болела не только голова. Боль была везде. Она начала всхлипывать, и это запустило дремавшее обоняние.       Она сползла на пол. В голове вдруг вспыхнуло воспоминание: смех. Ей говорят, что она выиграла. Обещают приз. Провал. Снова голос, недовольно спрашивающий: «Ты долго ещё?» и предложение не ждать. Провал.       Соседка зашла и включила свет.       — О господи!       Д. закрыла лицо руками. Просто было слишком ярко. Тишина. Соседка села на пол неподалёку.       — Тебе надо в душ.       Д. кивнула.       Казалось, что одежда к ней прилипла и оторвётся только вместе с кожей. Нет, не казалось. Футболка и штаны вроде бы даже сохранили форму, а не опали кучей, как полагается вести себя ткани. Шампунь пах ментолом, но не охладжал, а обжигал. И совсем не смывал запах. Наверное, потому что тот был не на коже, а в горле, в носу, внутри. Повсюду.       Соседка охраняла дверь душевой, заглядывая каждые десять минут, но ничего не говоря.       Неизвестно, сколько бы это ещё продлилось, но пришла дежурный сержант и сказала выметаться и освободить место.       — Ложись пока на мою.       Д. осторожно легла, натянула одеяло до глаз. Молча смотрела, как её постель сгребают в наволочку вместе с одеждой.       — Я схожу в снабжение, вдруг дадут замену вне графика.       Почти тут же в комнату влетел весёлый Вол и, остановившись у её кровати, спросил:       — Спишь, что ли, уже?       Она смотрела на него расширившимися от ужаса глазами и молчала.       — Молчишь? Правильно делаешь. Молчание, оно знаешь, золото. На, — он бросил ей пачку орехов в шоколаде. — Для себя берёг, но как не поделиться со своим бро. — Он погладил её по голове и вдруг вдавил голову в подушку. — С тобой всё будет нормально — что я, не знаю, что ли? Просто отнесись с пониманием, — он похлопал её по щеке и вышел.       Хотелось броситься за ним и швырнуть в стену так, чтобы пробить её. И прыгнуть следом.

***

--- ВЫДЕРЖКА ИЗ ЗАЯВЛЕНИЯ ---

      Имя: ****************       Дата подачи: 14 мая 2001 г.       Форма: Свидетельские показания в рамках обращения по инциденту 1991 года       Статус: принято военным следственным управлением (CID)       «…Я пошла к своему сержанту. Он сказал, что я третья за неделю, и спросил, не считаем ли мы службу шуткой. Он решил, что если я не одна, это подтверждает, что мы все врём. Вызвали командира отделения. Он даже не стал отпираться. Сказал, что есть шесть свидетелей, что я была не против. Сержант тогда повернулся ко мне и сказал: «Ты предоставила им возможность. Они действовали по обстоятельствам. Это ну никак не насилие». Мне дали два дня отпуска. Я попросила перевести меня. Заявление рассматривали 214 дней. Сказали, что аборт я должна оплачивать сама, если хочу сохранить работу. К сержанту я больше не ходила. Он намекал, что перевод надо «заработать». Ну, и меня предупреждали, что если буду болтать, заявят, что я лесби, и тогда уволят без компенсации. А я ещё надеялась, что мои антидепрессанты оплатят. В переводе мне отказали, и я сама уволилась. Льготы заработать не успела. Ветеранская страховка мне не полагается. Как-то так.»