З.

«Все были уверены, что эта проблема касается только женщин»

— Нейтан Гэлбрит, заместитель директора Управления по предотвращению и реагированию

на сексуальные преступления Министерства обороны США, 2006

***

      Дождь был тёплым. Вода стекала по лицу и попадала в рот. Он закашлялся и подумал, что надо добраться до укрытия. Но сначала открыть глаза. Открывай! Открывай, мать твою! Послушался только левый.       Но даже он видел что-то неправильное: почему вода такого цвета? Почему он вообще видит цвет воды? И почему он вдруг перестал дышать, когда в поле зрения попалась валяющаяся тут же бутылка шампуня? Со второго раза получилось отпихнуть её плохо слушающейся рукой, которая потом нащупала мокрую стену и попыталась зацепиться за неё. Кафель. Надо убираться отсюда.       З. смог встать на четвереньки. Отдышался. Пополз к полотенцу, валявшемуся неподалёку прямо на полу. Добрался. Снова отдых. Пока он собирался с силами, на полотенце падали розоватые капли, постепенно становящиеся красными. Он поднялся, но сразу же началась такая дикая тяжесть и головокружение, как будто он только что сошёл с центрифуги после перегрузки не меньше 7g.       Он вытер рвоту с груди и живота, кое-как обмотался этим же полотенцем и пошёл туда, где, как он предполагал, находится его комната.

***

      С утреннего построения его выгнали к врачу.       — Я в порядке, — бросил он такому же Doolie, отряженному в сопровождение, и тут же, как специально, запнулся за собственную ногу и чуть не согнулся пополам от спровоцированной этим волны боли, вспыхнувшей в животе и выстрелившей во всех направлениях.       — Я в жизни не видел никого более не в порядке, — отметил сопровождающий, пытаясь придержать его, но тут же получил по руке.       — Тебя не учили не отпускать комментарии по поводу чужой внешности? — говорить было сложно из-за распухшей губы и щеки, которую он теперь постоянно прикусывал, но молчать не получалось.       Смотреть на мир одним глазом оказалось делом нелёгким: З. теперь постоянно ошибался с расстоянием. Правый глаз слегка приоткрылся, но давал такое нечёткое изображение, что проще было держать его закрытым. То, как выглядела голова, он попытался скрыть под фуражкой, но дурацкая рана разошлась и по лицу потекла струйка крови. Наверное, если бы он не так сильно сжимал зубы, всё бы обошлось.       У входа в медцентр он остановился и сказал:       — Отличная прогулка, дальше я сам.       — Наверное, я должен…       — Не опоздать на занятия? Тебе сказали довести, ты довёл. Я не сбегу, — в подтверждение своих слов З. взялся за ручку двери. Настаивать не стали, и к секретарю он подошёл уже один.       — Имя, номер отделения, причина визита, — спросили его, особо не удостоив взглядом.       — Мне сказали к вам пойти. Понятия не имею зачем.       После этого на него посмотрели, явно намереваясь громко объяснять, куда ему стоит пойти с такой причиной визита. Но почему-то секретарь передумал.       — Пропуск есть?       — Нет. Пообещали, что и так фейс-контроль пройду.       — Оформлю обращение без записи, будешь ждать.       — Сколько?       — Я похож на предсказателя? Пока не вызовут. Начнёшь помирать, может, и без очереди протиснешься. Но ты выглядишь слишком живым.       — И я о том же.       Молчаливая очередь сидела. З. стоял. Хотелось лечь прямо на пол, но, наверное, это тут не приветствуется — на него и так смотрели с лёгкой брезгливостью. Правда, одна женщина подошла и протянула влажную салфетку. А потом ещё пару сухих. Он поблагодарил её и попытался прилепить бумагу к тем частям головы и лица, которые снова начали кровоточить.       Ждать было мучительно, но в глубине души он надеялся, что зайдёт последним, когда коридор опустеет. Не повезло — его вызвали через пару часов. Протиснуться по стене не получилось, пришлось заставить себя отлепиться и сделать пару шагов спиной к зрителям. Вряд ли на него смотрели. Он же на них не смотрел.       Его завернули в кабинет техника.       Как будто обычный чек-ап: взвесили, померили давление и температуру… Спросили, почему он не моется.       — Что?       — Сейчас поищу, кажется, у нас где-то тут были брошюры 30-х годов о важности гигиены.       — Я не…       — На что жалуешься?       — Голова вот, — З. наклонил голову и зачем-то ткнул пальцем, как будто без этого было непонятно, куда смотреть.       — Пил?       — Мне семнадцать.       На него посмотрели так, будто он ответил «Зелёный» на вопрос о годе рождения.       — Нет. Не пил.       — Что случилось? Регби?       — Упал в душе.       — Понятно. Никого больше не зацепил?       — Нет, я был один.       — А нечего одному ходить! Есть распорядок дня, значит, ему надо следовать!       — Я дежурил, не успел со всеми.       — Речь не спутанная… В глазах двоится?       — У меня монокль.       — Я тебя сейчас в здоровые запишу, если не будешь нормально отвечать!       — Ну, иногда туман какой-то. И тошнит. Можете просто зашить?       — Доктору тебя покажу.       Врач покачал головой и сказал, что нынешние кадеты покрываются синяками от любого неосторожного взгляда, да и вообще, он видел людей в худшем состоянии просто после соревнований между отделениями. З. пожал плечами.       Ему приказали раздеваться. Он стащил галстук и рубашку. На вопрос, собирается ли он снимать брюки, сказал: «Да нет. Холодно тут у вас». Техник записал отказ в осмотре и, кажется, вздохнул с облегчением. Они с врачом секунд пять обсуждали, не отправить ли его на КТ головы и решили, что не отправить. Дальше был поход в процедурную, долгожданные швы и выписка с освобождением от… всего.       — Пару суток посидишь без физподготовки, построений и учебников. Телевизор тоже нельзя. Пусть тебя сегодня кто-то проверяет каждый час. Найдут без сознания — пора вызывать нас. Всё, придёшь в пятницу.       Значит, до пятницы он обязан вернуться в строй. Звучало выполнимо.

***

      — Серьёзно? Ты закрылся? Нет, ну я рад за тебя, что ты отлично выспался, пока все на занятиях, а если бы инспекция пришла? Я не хочу из-за тебя получить взыскание, — сосед раздражённо протиснулся мимо З., который ещё и не с первого стука открыл, и начал тут же переодеваться в фф.       — Я не помню, как заперся. — З. смотрел на дверь, соображая, не могла ли задвижка сработать сама по себе.       — Ну ладно, у тебя с головой сейчас не в порядке, так что на первый раз забудем. Но осталось два страйка, — после этого сосед задержал взгляд на З. и переменил решение. — Четыре.       — Три осталось. Я съел твои печенья. И лапшу.       — Ах ты ублюдок! Это был НЗ! Иди вот сегодня и пополняй растраченное!       — У меня денег нет.       — На, — ему бросили десятку. — Говори спасибо, что я не могу устоять перед выразительным взглядом твоих прекрасных глаз. Глаза, — поправился он. — Зови меня теперь sugar daddy. Чёрт, рано?       — Чего рано?       — Ничего. Купи этот Oreo для бедных на все. Или нет. Разнообразь корзину леденцами. Короче… забей. Я сам.       Поведение соседа вдруг наполнилось какими-то недомолвками и странной осторожностью. З. уже два дня не доставалось полотенцем по заднице и из разговоров куда-то исчезло риторическое: «А отсосать не хочешь?», которым раньше он реагировал практически на любую просьбу — даже если после этого выполнял её.       И вот теперь эта, ничем не обоснованная и не заслуженная щедрость и доброта. З. не думал, что выглядит настолько жалко. Выходить из комнаты стало хотеться ещё меньше.

***

      Первые три дня он мылся в раковине в комнате. Дожидался, когда останется один, завешивал зеркало футболкой, раздевался и, заливая пол водой и зажмуриваясь, кое-как приводил себя в состояние, при котором окружающим бы не пришлось затыкать нос и морщиться. Ссадины всё ещё пощипывало. Смотреть получалось пока только на руки — всё остальное он хотел видеть так же, как мечтал бы разглядывать собственную оторванную конечность, которая почему-то валяется отдельно, и мозг отказывается признавать это своим.       Он торопился, но движения всё равно были заторможенными, и иногда он бросал на полпути, рассуждая, что завтра всё равно не надо к врачу, поэтому и так сойдёт.       Освобождение от занятий продлили ещё на пять дней, и, когда этот срок подходил к концу, З. решил, что пора прекращать заниматься ерундой. Голова уже почти не кружится — так что его останавливает от того, чтобы пойти в душевую? Вот именно, ничего!       Все на занятиях. Должны быть на занятиях. Почему им там не быть?       Он высунул голову в коридор и просканировал пространство. Конечно, никого нет. Более того, отсюда видно, что дверь в душевую распахнута, так что и там точно пусто.       Кажется, неделя без физподготовки совсем его подкосила — он начал задыхаться, сделав всего несколько шагов. Зачем-то начал держаться за стену. И смотреть строго под ноги, так что практически провалился в пещерообразное помещение, когда стена вдруг прервалась дверным проёмом.       З. выругался. Слово отразилось от стен и услужливо прозвучало громче.       — Уместно, — пробормотал он, щёлкнул выключателем и закрыл за собой дверь.       Испугаться внутри можно было разве что неистребимого запаха сырости и плесени и незримых следов присутствия двадцати людей. Всего двадцати. В учебке их загоняли в единственную душевую партиями по шестьдесят — вот где был квест «Втяни всё что можно, иначе будешь тереться о тех, кто слева, справа и вообще повсюду». Но реально прижиматься к кому-то сильно не рекомендовалось — за ними наблюдал сержант. З. тогда даже жалел его, так как думал, что не хотел бы себе такой обязанности. Но тому, наверное, было всё равно что перед ним: голый кандидат в кадеты или мусорный бак.       Сейчас он почти смеялся над собой за акробатику перед раковиной — надо было сразу сюда идти. Он по привычке пошёл к последнему душу, но вдруг начал пятиться и затолкал себя во второй от входа. Задёрнул шторку. Включил воду.       Голову вдруг сжало будто под многотонным прессом. И давило, давило, пока в мозгу что-то не взорвалось, расшвыривая всякий хлам, которым он забаррикадировал проход к воспоминаниям о той ночи, и пуская по оптическим и зрительным нервам обрывочные картины. Звук не всегда был синхронизирован с картинкой. Иногда его не было совсем. Иногда он нарастал так, что заглушал зрение. А потом вдруг на него свалилась вся сцена целиком…       Шторку отдёрнули. Такое случалось и раньше, если старшие кадеты считали, что кто-то слишком долго наслаждается душем, смеситель в котором лишь иногда выполнял свои обязанности на совесть — зачастую он самовольно решал экономить горячую воду. Но в этот раз вместо привычного: «Пошёл вон!», против которого не работали оправдания про намыленную голову, он услышал:       — Сойдёт, — и сразу за этим получил удар в живот и сложился пополам. Пинок по лодыжке окончательно лишил устойчивости и заставил упасть на колени. Его схватили за волосы и заставили поднять голову.       — Закрой глаза, открой рот.       Это была совсем дурацкая шутка. Или недоразумение. Вот, скорее всего, второе. Всё ещё с трудом хватая ртом воздух, он выдохнул:       — Да вы чё? Я не гей.       — О, правда? Извини, обознались. Ну, вставай тогда. — Волосы отпустили и протягивали руку. З. почувствовал, как от облегчения закружилась голова. Он взялся за эту руку помощи, и его тут же развернули и впечатали лбом в стену.       — Ты кого гомиком назвал, а, сука? — говорили негромко, но прямо в ухо и, кажется, барабанная перепонка готовилась разорваться. И наверное, оттуда начнёт вытекать мозг. А, нет, он уже делал это через нос. Или это пока просто кровь? В «пока» З. не сомневался: его кисть и плечо держали так, как это делают с намерением сломать, а на ступню давила чужая пятка. Если она чуть сместится, пальцы точно будут в труху.       И при этом в него упирался член, который происходящее очень вдохновляло. Как. Такое. Может. Быть? Как такое может быть с ним? Тут? Он дёрнулся в надежде, что не полностью смытое мыло поможет вывернуться. Его опять схватили за волосы, повернули голову так, что шея чуть не сломалась, и прижали щекой в стене.       И тут он увидел второго. Тот переминался с ноги на ногу, посматривал в сторону двери и явно чувствовал себя не в своей тарелке. Это была надежда.       — Пожалуйста, — прохрипел З. — Я не…       Тут и нападавший заметил безучастность третьего действующего лица и рявкнул:       — Ты помогать будешь?!       — Ты же справляешься.       — Эта скотина скользкая!       — Да я вообще не уверен, что…       — У тебя просто не стоит.       — Чего?       — Грёбаные импотенты вокруг! Опять подручными средствами будешь обходиться?       Кажется, хватка чуть ослабла. З. дёрнулся изо всех сил.       — Да выруби ты его! — зашипел второй.       Перед глазами полыхнуло красным.       Он очнулся, когда его засунули под холодную воду, потрясли и, усмехнувшись сказали:       — Не спи, сейчас будет самое интересное.       Он отключился примерно на второй минуте — на этот раз уже сам врезавшись головой в кафель.       Он трясущимися руками пытался натянуть одежду. Не сразу понял, почему футболка так душит. Переодел её как следует. Так и бросил мешок с вещами и почти побежал в медицинский корпус.       Он не знал, что будет говорить. Неважно, зачем стройная версия, если ему важно сымитировать спутанность сознания?       Секретарь посмотрел на него так, будто он потребовал срочно забронировать ему лучший номер где-то на Гавайях поближе к пляжу. Техник опять померил давление, заглянул в уши и посветил в глаза. Подозрительно прищурился.       — Нет у тебя ЧМТ. Не буду я тебя в госпиталь отправлять.       — У меня в глазах двоится.       — Вот будет троиться, тогда посмотрим.       — Меня сегодня три раза стошнило.       — Открой рот.       — Нет.       — Ясно. Хочешь ещё выходных? Ты на курорт приехал?       — Не хочу я выходных, мне надо в госпиталь!       — Ещё раз голос повысишь, я твоему старшему заявлю, — фельдшер вдруг уставился на него и спросил: — В псих. здоровье пойдёшь?       — Куда?       — Но учти — если они что-то найдут, тебя спишут. Нам не нужны психи. От вас проблем больше, чем пользы.       — Я не псих.       — Ну тогда и веди себя соответствующе! Что ты устроил? Я же уже дал тебе выписку?       — Так точно.       — Ну и всё. Иди в строй.

***

      Он всё ещё не мог вспомнить лиц. Приходилось подозревать всех. Кроме Тима — сосед точно был в этом не замешан.       Нет, там точно был кто-то из старших. И можно было почти наверняка гарантировать, что они тоже из Ванденберга и, скорее всего, с его этажа.       На десятый день, когда в комнате не осталось ничего съедобного, Тим заявил, что он не служба доставки еды в долг, а рассказы о том, что первые переселенцы варили ремни и ботинки, начали вызывать любопытство, но не порыв попробовать, он решил отправиться в Митчелл.       — Да не заметно ничего, — заверил его сосед после придирчивого рассматривания. — Ну, слегка неравномерный цвет лица. Хочешь, сходим к женщинам и попросим какую-нибудь краску для лица?       — Не называй их так, — З. в третий раз перевязал галстук.       — Красками для лица? Ну, я не знаю, как правильно.       — Да нет, женщины.       — Пф-ф-ф! Одна из них про тебя спрашивала раз сорок.       — Кто? Что спрашивала? То есть… мне всё равно.       — А если это Дженнифер?       — А если нет? — подражая его тону, протянул З., выходя из комнаты.       — Это Алиша, — проникновенно сообщил Тим, обнимая его за плечи.       — Да ну тебя! — З. отпихнул его, но тот быстро вернулся, снова повис на нём и спросил:       — Назовёте в мою честь первенца?       — Разве что десетерница, — буркнул З., перепрыгивая ногу, которую подставили в качестве подножки, и вслед им полетело:       — Что, Ломиллер, твой бойфренд наконец-то выходит в свет?       З. резко затормозил и начал медленно разворачиваться, но Тим потащил его дальше.       — Забей. Ортиз вчера за ужином засунул в рот бутылку кетчупа — почти до половины! Так что кто бы говорил. Их стол потом до часу ночи мыл пол в Митчелле. Но сначала их заставили написать кетчупом на этом полу: «Я больше никогда не буду имитировать непотребства в приличном обществе». Каждого!       — Прекрасно.       — Ортиз пытался сказать, что хотел продемонстрировать, как делается интубация.       — Странно, что ему не поверили.       — У меня чуть вода через нос не пошла. Но я не хотел там с ними застрять, так что сдержался.       — Ты герой. — З. чувствовал, что почти весёлое расположение духа, в котором он выходил из комнаты, медленно испаряется, создавая вокруг него туман. Язык двигался всё неохотнее, а на входе в обеденный зал губы вообще как будто склеились.       Он боялся, что все будут пялиться на него. Но… на него как будто не смотрели? Почему на него никто не смотрит? Его намеренно игнорируют?       Он понял, что стоит как вкопанный только тогда, когда Тим подтолкнул его в спину.       В тарелку ему что-то прилетело. К счастью, всего лишь камень. З. отодвинул его на край и продолжил есть свой омлет — у того всё равно не было вкуса, так что испортить его было невозможно. Тим тревожно оглядывался.       — Чёрт, я не успел заметить, кто это был!       — Doolie, ты! Ещё слово — и всё отделение получит дополнительные наряды! — бросил дежурный, которому слова разрешались — любой громкости.       Видно было, что Тим хочет начать спорить, но З. пнул его под столом, и они вернулись к еде.

***

      Второй раз это произошло на пробежке. З. не был идиотом и даже не пытался выходить из комнаты после заката — если только не ставили спецтренировку — нет, он начал бегать рано утром. Очень рано, но когда уже официально наступало утро, чтобы дежурный на выходе не задавал вопросов, когда было малолюдно, но не пустынно. Он даже не бегал по каким-то экзотическим маршрутам — только по Экэдеми-драйв до стадиона и обратно, не сворачивал в лес, чтобы отлить, и никогда, никогда не терял бдительности.       Вот и тогда, увидев, что навстречу бежит человек, З. сжал кулаки. Это помогло примерно никак. Столкновение было как от встречи с бетонной стеной. Его сразу оттеснили с дороги. Через ручей, сквозь кусты, абсолютно не разбирая дороги. Как таран, снаряд, несущийся поезд, затормозивший только тогда, когда З. врезался спиной в дерево. Рот заткнули не ладонью, а рукавом его собственной толстовки, которую сдёрнули с него за секунду.       В этот раз он видел лицо. Очень хорошо, невероятно детально. Видел намечающийся прыщ на лбу, полукруглый шрам на скуле размером с ноготь, голубые глаза, раздувающиеся ноздри и щель между передними зубами, когда нападающий широко улыбнулся и объявил:       — Спец. предложение! Только сегодня! Ты можешь выбрать: по-хорошему или по-плохому. Осторожнее с коленями, я пока засчитал это за конвульсии, но в следующий раз это будет расценено как сопротивление.       З. попытался помотать головой.       — Это значит, что ты будешь вести себя хорошо?       Снова попытка потрясти головой и выплюнуть ткань.       — Отгадай загадку: что общего между членом и вот этой веткой? Вижу, что отгадал. Но, согласись, разница есть.       Он пытался просочиться сквозь кору, обернуться вокруг неё так, чтобы его невозможно было оторвать, самому стать деревянным настолько, чтобы не один сустав не сгибался. Его невозможно будет удержать. Это не замкнутое помещение. И он в сознании. В одиночку с ним…       Его руки вдруг оказались так резко заведены за ствол, что в плече что-то хрустнуло. Он начал кричать в удушающую ткань. Реакции на это не было никакой. На него просто смотрели, как на совершенно неразумного человека, который почему-то не реагирует на очень логичные доводы.       — Иногда люди на обычной пробежке так ломают ногу, что их отчисляют по медицинским показаниям, — произнёс голос у него за спиной. — Но гарантий, конечно, нет. Другое дело — монокулярное зрение… Вот это точно билет домой.       Почему с ним разговаривали? Да, болтовнёй дело не ограничивалось — с него стащили ремень и обмотали вокруг шеи, но никто не пытался размозжить его череп, и плечо, похоже, вывихнуто, но ничего не сломано. Это другие люди? Этим чуть менее наплевать, сколько следов они оставят?       — И, возможно, для тебя это будет ударом и горьким разочарованием, но мой ассистент тут просто за компанию — ну так, подержать тебя за руку, сделать фото на память — для остального он как-то не в форме.       — У меня одинаково не стоит на свежую блевотину и на такое, — охотно признался «ассистент». — Ты вообще слышал, что он глотает? Фу! Я не готов окунаться туда, где был весь Ванденберг и половина Сижэна.       — Даже математически невозможно такое провернуть за две недели.       — Ну, не знаю, звучало убедительно.       З. начало казаться, что он бредит. Он не понимал, о чём говорят эти люди, почему они беседует так спокойно и действуют так слаженно. Кто в своём уме будет нападать на кого-то на территории академии? Пусть и в предрассветной серости, но там, где вокруг люди. Там, где он может пойти к своему AOC. Где медперсонал может начать задаваться вопросами, почему этот конкретный кадет зачастил к ним.       И тут до него дошло. Они знают о своей безнаказанности. Не надеются на неё, не ведут себя легкомысленно. Просто ЗНАЮТ. Он вдруг так обмяк, что повис на ремне. Его быстро схватили за волосы и помешали попытке перекрыть себе кислород.       Кажется, тот, что стоял перед ним, что-то разглядел в выражении его глаз, потому что вопросительно поднял бровь и вытащил кляп.       — Сколько там до построения? — вздохнул З. Его начала колотить дрожь, но он всё ещё пытался имитировать спокойствие. — Давайте быстрее — не хочу опаздывать.

***

      В третий…       Хотелось бы сказать, что смена стратегии сработала, и после второго раза всё закончилось. З. много раз слышал, что маньяки (а он считал нападавших маньяками и больше никем) не интересуются теми, кто не боится и не сопротивляется: якобы пропадает ощущение превосходства, борьбы, игры, а с ними и мотивация. Он стал амёбой, которая просто присутствует физически, но у неё нет костей, слов, реакций, нет никакого отношения к ситуации.       Он включился только когда остался один. Раскрыл ладонь, в которую вложили доллар, насильно разжав ему пальцы. Вытер лицо футболкой, надел толстовку и пошёл в сторону жилых блоков. Он даже не опоздал на построение. Но с физподготовки его опять отправили в медблок из-за плеча.       Тим спрашивал, что случилось. С чего он вообще взял, что что-то случилось? И он мог идти к чёрту со своими вопросами. Как объяснить происходящее человеку, у которого всё хорошо? Которому не надо два раза подумать, прежде чем решиться одному выйти в туалет? Практически все силы которого не уходят на то, чтобы просто притворяться, что ты ещё функционируешь и понимаешь, где ты и зачем?       Да в последнее время они и виделись с Ломиллером нечасто — даже дежурства у них не совпадали уже недели две и, как будто нарочно, если у Тима была прачечная, у З. — почта, а если Ломиллеру доставалась уборка туалетов, то З. оказывался в роли мусорщика.       В тот вечер его как будто настигло ещё одно проклятье: ему сказали, что, упс, ты сегодня единственная прачка и, надо же, в задачах не просто скинуть мешки на этаже, а разнести по комнатам и, следовательно, индивидуально забирать всё на стирку. Подумаешь, на это уйдёт куча времени! Домашнее задание можно и ночью делать!       Большинство комнат были вполне адекватными: их мешки уже были выставлены за дверь и оставалось только постучать, чтобы забрали доставку. Они говорили спасибо и один человек даже дал ему сникерс. Но попадались и те, кто требовал встать с мешком у двери и начинал закидывать свои грязные вещи по одной из другого конца комнаты, часто «случайно» попадая ими в лицо З., а потом ещё приходилось развязывать узлы, в которые всё это было завязано для лучшей баллистики.       Но, когда он уже перешёл на левую сторону, обитатель одной из комнат, завидев его, закинул ноги на стол, а руки — за голову, и потребовал:       — Перестилай.       — Сам перестилай. Это не входит в мои обязанности, — З. сверился со списком и бросил на пол мешок.       — Ты ведёшь себя так, будто у тебя девять жизней, и в каждой из них тебе плевать, что о тебе известно.       — Насколько я понял, ниже мне падать некуда, если кто-то верит сплетням, так что…       — Да никто не верит. Все делят на сто. — Обитатель комнаты встал. З. хотел попятиться, но заставил себя остаться на пороге. — Но одно дело разговоры, а совсем другое — фоточки, практически репортаж. Отгадай, насколько быстро ты отсюда вылетишь за такое поведение?       — Мы вылетим примерно с одной скоростью? Или ты быстрее, потому что старше и более скользкий?       — Ах, дитя! У тебя нет ни одного доказательства. Ни од-но-го, — он протянул руку и потрепал З. по волосам. — Или ты насмотрелся фильмов и у тебя сейчас в кармане диктофон? — поглаживание сменилось на рывок, после которого З. упал вперёд и дверь за ним захлопнулась. Он услышал, как сработала защёлка и в голове одновременно вспыхнули несколько мыслей:       Бежать. Если не в дверь, то в окно. Третий этаж. Высокий третий этаж.       Перекатиться под стол, поднять его и швырнуть. Может сработать.       Начать кричать. Это не смогут игнорировать. Но… пока ничего не происходит. Ждать? А если его заткнут? Но если кто-то придёт сейчас, у него опять нет доказательств… Доказательства…       — Раздевайся.       — Чего?       — Я всего лишь проверю, не пытаешься ли ты провернуть глупость с диктофоном. А это глупость.       — Нет у меня никакого диктофона.       — А, ну тогда можешь не раздеваться полностью.       — Нет.       — Да не здесь! Через час придёшь на склад.       — Нет.       — Ты слышал про дело Рассела?       — Кого?       — Вот именно. По официальной версии он сам утопился — зачем об этом говорить? А некоторые люди просто пропадают — ну, самовольно покидают пределы Академии, и больше о них ничего не известно. Ты, конечно, существо совершенно бесполезное, но вдруг твои родители так не считают? Через час. Можешь идти, я сам перестелю постель.       — Ты куда? — спросил Тим, глядя, как З. отпивает из бутылки соус чили, кашляет, но пьёт снова.       — Не всё… доделал, — удивляясь, что с каждым словом изо рта не вырывается огонь, З. попытался вытереть слёзы и как следует высморкаться, но потом махнул на это рукой. Чем хуже — тем лучше.       Так он и заявился на склад: с красными глазами, размазанными по лицу соплями и воняя так, как положено вонять человеку в конце дня, наполненного тяжёлой работой.       — Ты пришёл. Какая неожиданность. В следующий раз зайди по пути в душ.       — О, в следующий раз? Так мы, типа, встречаемся? Когда с родителями познакомишь? А давай всем расскажем про нас? А мы будем ходить за руки? А ты пригласишь меня своим плюс один на осенний приём? Надо же, у нас даже уже есть сочетающиеся костюмы! — кажется, у него началась истерика. Но её прекратил удар носа об колено. Форму только сегодня выдали — как этот придурок собрался объяснять пятно крови на своих штанах? Которое хронологически совпадает с одним расквашенным носом… или сломанным? Боль была той интенсивности, что второе легко может оказаться правдой. Но, похоже, ничего не могло испортить его привлекательность. Кажется, даже наоборот. Кажется, кровь, заливающая футболку, сработала как катализатор.

***

      Теперь вряд ли можно посчитать, что у него недостаточно доказательств. Он весь — сплошная улика. Говорящая, знающая имена. Это будет расследование, в котором ноль интриги. Герметичный детектив. Дело мечты любого адвоката, когда с первой секунды всем всё ясно.       З. просидел на складе до пяти утра. Потом зашёл в комнату, переоделся, сложил снятые вещи в пакет и пошёл к дежурному.       Его пытались убедить, что идти к АОС «из-за такой ерунды» — это кощунство. Он стоял и механически повторял, что на него напали и, если он не поговорит со своим командиром, позвонит в гражданскую полицию.       Майору досталось чуть больше деталей, после чего у того стало такое выражение лица, будто в него бросили тухлятиной прямо перед выходом на парад.       — От меня-то ты чего хочешь?       — Дайте мне пропуск к врачу. И помогите написать рапорт.       — Да подожди ты с рапортом. Надо сначала понять, если ли тут вообще, о чём докладывать. Тебе точно надо к врачу?       З. захотелось спросить, неужели по нему не видно, но… вдруг правда не видно?       — Да, — тем не менее сказал он.       — Ладно. Жди. — Дверь перед ним захлопнулась.       З. посмотрел вокруг. Мир притворялся, что ничего не произошло. Зевающий дежурный разносил утреннюю почту. Белка рылась в опавшей листве. Одно за другим загорались окна. А у него не сделано домашнее задание. Он стоит на крыльце и ждёт разрешения пойти к медикам, которые хотят его видеть так же сильно, как он — их. За завтраком его место опять будет пустовать. И да, все будут говорить, что отсутствует он «опять» — как будто это такая отличительная черта, к которой все привыкли.       Тим, наверное, слышал, как он заходил, и не будет слишком волноваться.       Когда он начал замерзать, майор вышел — уже в форме — и протянул ему пропуск.       — Я надеюсь, тебя можно отпускать одного?       — Да, сэр.       — Всё, иди, я позвонил технику, он будет там.       Отлично, его будет ждать человек, которого заставили явиться на работу раньше положенного.       — Мужчин не насилуют.       — М-м, что? — З. вполне допускал, что у него проблемы со слухом. К тому моменту, когда он дошёл до кадетской клиники, отдал уже изрядно измятый пропуск, на котором стыдливо было указано «медосмотр», и смог произнести, что реально произошло, в ушах у него так шумело, а волны тошноты были такой высоты, что они отлично справлялись с заглушением внешних раздражителей, типа речи других людей.       — Я работаю тут шестнадцать лет — ни одного случая не зафиксировано.       — Ни одного? — похоже, он так и будет общаться дальше звуками и повторениями обрывков фраз.       — Ноль, ни одного. С девушками, да, было пару мутных случаев, но не с мужчинами. Так что, может, ты уже расскажешь нормально, что с тобой случилось? — техник скрестил на груди руки, являя собой образец терпения, который сохраняет хладнокровие даже при общении с очень тупыми и лживыми людьми. — Домой хочешь?       — Домой?       — Не все справляются с нагрузкой. Но ты бы хоть полгода попробовал продержаться.       — Может, вы меня осмотрите?       — Ну окей, раздевайся.       Нет, ничего не выйдет. Он не сможет. Надо уходить. Он же просто сейчас потеряет сознание! Ему что, недостаточно унижений? Как-нибудь объяснит всё майору. Вот, уже подсказали вариант с «просто хочется домой», так что… Но негнущиеся пальцы уже тянули вниз молнию на толстовке.

***

      — Ну, что тут? — майор хотя бы постучал, перед тем, как войти. Не дождался ответа, правда, но постучал.       — Я бы сказал, снизу — последствия малоподвижного образа жизни, сверху — невнимательность и встреча с косяком двери, — сказал техник.       — Хм, — АОС посмотрел на З., который по уровню вовлечённости в происходящее опять начал напоминать неодушевлённый объект, посмотрел в заключение, снова на пострадавшего, как будто сопоставлял куски пазла, и всё-таки решил спросить: — Ты согласен с диагнозом?       З. помотал головой.       — И что ты предлагаешь?       Наверное, это был первый и последний раз в жизни, когда человек в таком звании спрашивал у него, как поступать. Почему это не радовало?       — Нужно собрать доказательства, — прохрипел он. Техник предлагал ему воды. Нет, даже не так, он предлагал ему воды и ещё примерно пять смесей для полоскания рта. И был очень недоволен, когда его гостеприимство не оценили.       — Он думает, что у нас тут «Место преступления: Колорадо-Спрингс» и я вот сейчас взмахну волшебной палочкой и вытащу из своей шляпы набор для судебно-медицинского освидетельствования. Одежду ещё в пакете притащил… Было бы что свидетельствовать.       — Есть что, — еле слышно прошептал З.       — Он думает, что умнее всех тут, — техник начал открывать жалюзи. — У меня через пятнадцать минут пациенты начнут приходить, так что можно уже эту драму переместить в другое помещение? Я сделал всё, что мог.       — Я хочу позвонить родителям, — сказал З. куда-то в ворот толстовки.       Майор выглядел как человек, у которого внезапно усилилась и так невыносимая мигрень.       — Вот что бывает, когда отбор проходит кто попало, — проворчал техник.       — Спасибо, мы обойдёмся без дальнейших комментариев, — оборвал его майор. — Кадет, идём.       По пути к офису была лекция, она же — «разговор по душам». О том, как АОС сам не сразу привык к дисциплине. Как он был самым щуплым в эскадрилье и над ним «подшучивали». З. хотел уточнить, какие повреждения у него оставались после этих шуток, но не стал, продолжая слушать почти человеческую речь, которую при низком уровне критичности и неизбалованности можно было принять за сочувствующую.       Уже в офисе продолжились разговоры о том, что даже если ему поверят (в этой фразе было столько скептицизма, что, кажется, командир использовал его годовой запас), это, во-первых, ставит крест на дальнейшей карьере не только самого З., но и тех, кого он собрался обвинить (и это последнее почему-то должно было его волновать), а во-вторых, рапорт пойдёт по цепочке командования и может быть остановлен на любом этапе.       З. делал вид, что понимает. На самом деле он просто был так вымотан, что единственной мыслью осталось: «Только не обратно в Ванденберг. Меня уже видели с майором — мне не жить».       АОС уходил куда-то и возвращался обратно и в конце концов сказал выйти и сесть в машину. Тонкую папку с документами дали не З., а эскорт-кадету. Тот почти тут же бесцеремонно просмотрел записи и завязал разговор с водителем о том, что его сняли с занятий из-за какой-то херни. Водитель сочувствующе кивал и рассказывал, как вот в прошлом году тоже так возил «какую-то девку» туда-сюда, а она потом отказалась от своих показаний. Ну и вообще, очевидно, что если ты гей, тебе нечего делать в ВВС, и ты будешь провоцировать «нормальных людей».       З. пытался отключить слух и просто смотреть в окно. Они уже проехали через КПП и добрались до города.       — Остановите, меня тошнит.       — Да господи ты боже мой! — водитель скривился, но завернул к закусочной. — Быстрее давай.       З. почти вывалился из машины. Прошёл напрямую в туалет. Окно было высоко, но некоторые элементы на полосе препятствий бывали и сложнее — и он, конечно, щуплый, но не настолько. ============================= ВЫПИСКА ИЗ ЛИЧНОГО ДЕЛА КУРСАНТА Дата выдачи: 20.04.2004 Л/Д №: CS-XX-04-XXX Фамилия, имя: ХХХХХХХ Х ХХХХХХХХХХХХХ Категория: четвёртый класс Эскадрилья: CS-XX Дата поступления: 27.06.2003 ------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------ НАРУШЕНИЯ UCMJThe Uniform Code of Military Justice / Единый кодекс военной юстиции Ст. 86: Самовольное оставление территории Академии. UCMJ Ст. 108: попытка повреждения собственности правительства США. UCMJ Ст. 107: предоставление ложных сведений лицу, выполняющему официальные обязанности. UCMJ Ст. 92: несоблюдение распорядка дня и действующих нормативов Крыла кадетов. Нарушение Устава Крыла кадетов 36-3536: нахождение в жилом помещении другого кадета без разрешения в неположенное время. UCMJ Ст.134: действия, порочащие честь кадета (сексуальная активность на территории казармы). Нарушение Инструкции ВВС 34-219: употребление алкогольных напитков лицом, не достигшим установленного возраста. 15.04.2004 — Административное отчисление: непригодность к продолжению службы — расстройство личности (Axis II). Не соответствует стандартам удержания в соответствии с Инструкцией ВВС 36-3208. 16.04.2004 — Отказано в предоставлении медицинских и страховых льгот в связи с досрочным прекращением службы до завершения минимального срока выслуги. Не имеет права на получение пособий и медицинского обеспечения по линии Департамента по делам ветеранов. 16.10.2005 — Повторная подача заявления на получение льгот. Решение: отказ. Причина: отсутствие изменений в обстоятельствах увольнения.