Часть 3

Скорпиус начал приходить в класс Гермионы раньше других. Он не оправдывался. Просто садился ближе к окну, вытаскивал перо и пергамент и делал вид, что занят. Но чаще молчал, глядя куда-то в сторону, где за стеклом едва просматривались башни Хогвартса. — Поттер опять опоздает, — бросил он однажды, даже не отрываясь от записи. — Почему ты так думаешь? — Потому что вчера у нас была тренировка. Он всегда опаздывает после квиддича. Гермиона вскинула бровь, но ничего не сказала. Только заметила — это уже был не отчуждённый подросток с застывшим лицом, а мальчик, который стал обращать внимание на других. А значит, — открываться. В тот же день после обеда она зашла в теплицу. Её встречал тот же знакомый запах — влажный мох, земля, прелая листва и что-то сладковатое, магическое. Невилл Долгопупс — теперь профессор травологии — стоял у длинной грядки, аккуратно подрезая листья зельетравника. — Гермиона! — обернулся он. — Отличный день, если не считать ученика, который умудрился уронить корень дьявольского силка себе на ногу. А у тебя как? — Стабильно. Я просто наблюдаю. Некоторым из них сложнее, чем кажется. Иногда Скорпиус мне напоминает себя в его возрасте, он не знает как бороться с тем, что от него не зависит. Невилл вытер руки о старую мантию и кивнул: — Это нормально, я имею ввиду, что он слишком… Сосредоточенный. Ему тяжело общаться с кем-то, кто ничего от него не хочет. Он помолчал, глядя, как луч солнца ложится на раскрытую кору растения. — Слизеринцы часто растут с убеждением, что доверять — опасно. Им говорят, что ты либо лидер, либо пешка. А Скорпиус… он идёт против всего, чему его учили. Он пытается быть не просто Малфоем. Он хочет быть собой. Невилл повернулся к ней. — Ты не представляешь, как это больно — даже просто попытаться. В тот же вечер на квиддичном поле шла тренировка. Мадам Хуч, седовласая и всё такая же прямая, как и двадцать лет назад, раздавала команды, будто стояла не на земле, а на палубе старого корабля. — Поттер! Метлу держи ровно, ты не на балу! — Малфой, плечи! Не сутулься — ты ловец, а не крюк для перчаток! — Вы команда, чёрт возьми! Слаженно! Скорпиус и Джеймс оказались в одной команде. Сначала — никакого взаимодействия. Смотрели мимо друг друга, метались в разные стороны, как будто их присутствие на одном поле — ошибка. Но ближе к середине тренировки что-то сдвинулось. Мяч стремительно, как молния, сорвался в сторону, и Джеймс, даже не глядя, метнул его точно по дуге. Скорпиус поймал — почти рефлекторно. На следующий круг — уже он дал пас первым. Потом ещё. И вдруг они начали играть. По-настоящему. Без слов, без крика. Просто — как команда. — Вот это я понимаю, — буркнула мадам Хуч, сложив руки. — Хоть кто-то уяснил, что Квиддич — это не сборище эгоистов. После тренировки Джеймс первым подбежал к Скорпиусу, потирая плечо. — Ты летаешь как проклятие, — заявил он. — Сначала всё острое, потом неожиданно точно. Как ты это делаешь? — Это и есть проклятие, — фыркнул Скорпиус. — Меня так учили с детства, как Малфоя. — А мне казалось, что Малфои играют всегда за своих. — Малфои всегда за себя. Они оба усмехнулись. Не как друзья, но уже не как чужие. Гермиона смотрела с трибун. Ветер хлестал по лицу, сбивая шарф с плеча, пальцы закоченели от холода — но она не шевелилась. Глаза были прикованы к небу. Там, в воздухе, Джеймс и Скорпиус ловили мяч, резко взмывали вверх, уходили в пикирование, почти сталкивались в поворотах. И всё бы было в порядке… если бы не мелькнувшее чувство — тошнотворное, острое, как заклятие. Во время войны было так же. Те, кто сражались в небе, падали с мётел, сгорали в воздухе, исчезали среди обломков. Она до сих пор помнила, как один из них — юноша из «Ордена» — сорвался рядом с ней. Просто тело, падающее с неба, и некуда было бежать. Её пальцы судорожно сжали перила. «Это не бой. Это просто дети. Они летают». Но разум не слушал. Он рисовал, как мётла срывается, как тело рушится вниз, как снова не успеть, не спасти, не удержать. И всё же — она продолжала смотреть. Но она чувствовала — дети целы. Они в небе. И, несмотря на рваный холод в груди — этого было достаточно. На сегодня.

***

Гермиона уже собиралась погасить свет. За окном ветер раскачивал голые ветви, и кабинет наполнялся покоем, почти редким, хрупким. На запястье мягко пульсировал браслет Джеймса — он был в башне, всё в порядке. И тут — глухой удар. Словно что-то рухнуло. Или кто-то. Дверь распахнулась, ударившись о стену. Скорпиус влетел в кабинет, будто его вытолкнули из другой реальности. Он был бледен, как мрамор. Без мантии, с браслетом в кулаке. В глазах — пустота и паника. Он тяжело дышал, как после бега, но не из-за усталости. — Он… не пульсирует, — выдохнул он. Голос хрипел, как будто что-то царапало изнутри. — Он холодный. Я не чувствую её. Гермиона сразу пошла к нему, осторожно, но без промедлений. — Скорпиус… — позвала она, голосом, в котором дрожала тревога. Он отшатнулся, будто она ударила его. — Не трогайте меня! — выкрикнул он, резко, срываясь. Его губы дрожали, кулаки сжались до побелевших костяшек. — Он обещал… — начал он, с отчаянием с тем надрывом, который рвёт горло. — Он поклялся, что снимет проклятие! Сказал, что справится. Что она не умрёт. Я верил. Я, чёрт возьми, верил! Он ударил по столу. Звук гулкий, болезненный. Словно магия отозвалась на боль. — А потом просто… просто замолчал. Делал вид, что всё хорошо. Сказал, что контролирует. Но он ничего не контролировал! — закричал он, с отчаянием, с криком души, как будто хотел, чтобы его услышали все — хоть кто-то. Плечи его дрогнули, тело натянулось, как струна. Гермиона успела только вдохнуть — и магия сорвалась. Без палочки. Без слов. Воздух взревел. Стёкла треснули, полки содрогнулись, перья и книги поднялись в вихрь. Кабинет задрожал, чернильница взорвалась, потолок посыпал пыль. Скорпиус стоял в самом центре — напряжённый, испуганный, разбитый. А потом рухнул на пол, как сломанный механизм. Медленно. Без звука. Гермиона бросилась к нему. Уже не как профессор. Как женщина, у которой в груди разрывалось сердце. Она упала на колени, обняла его, прижала к себе крепко, даже если бы он сопротивлялся. Он был худой, жёсткий, натянутый как проволока. Но она не отпускала. Не могла. — Почему я пришёл к вам?.. — прошептал он, глухо, и в голосе было всё: растерянность, обида, страх. — Почему не к нему? — Потому что ты знал, что я не откажу, — прошептала Гермиона. Губы её дрожали, и в горле жгло. — Потому что ты знал, что я буду рядом. Он не вырывался. Он только вжался в неё, уткнувшись лицом в её плечо. Его плечи подёргивались, как от рыданий, но он не сдавался. Даже плакал — в тишине. Спрятано. По-мужски. Как его учили. — Я здесь, — повторяла она, проводя дрожащими пальцами по его волосам. — Я с тобой, малыш. Всё… всё будет. Я держу тебя. Просто дыши. — Это несправедливо… — выдохнул он, срываясь. — Он ведь пытался… Я знаю. Он правда пытался… Голос сел, стал тонким, как бумага. — Я знаю, — кивнула Гермиона, прижимая его крепче. У неё были слёзы на щеках. Она не вытирала их. — Но ты не один. Ты — не один. Он замер. Он не отвечал. Но тело его стало мягче. Он позволил себе быть ребёнком. И в этот момент — дверь снова открылась. Тихо. Почти неслышно. На пороге стоял Драко. В строгой мантии, в тени дверного проёма, с лицом, в котором смешались ужас, бессилие и вина. Он не сделал ни шага. Только смотрел. — Ты знал, — прошептал Скорпиус, не поднимая головы. Голос срывался, но в нём была сталь. — Ты знал, что она умрёт. И всё равно пообещал. Драко сжал пальцы. Его лицо оставалось безмолвным, как камень. Он не двигался. А Гермиона обняла Скорпиуса крепче. Потому что в этот момент — она была его единственным домом.