Часть 7

Браслет вспыхнул серебристым светом. Не ярко, не стремительно — будто отзываясь дыханием на чьё-то имя. Гермиона вздрогнула, инстинктивно отдёрнула руку, но браслет сам опустился на ее кисть, прохладный, гладкий, пульсирующий тонко и ровно. Он принял её. Он признал. Она знала, что это значит. Астория... Она хотела, чтобы кто-то исполнил ее желание. И этим кем-то оказалась Грейнжер; Гермиона сидела в полумраке, не включая свет. В кабинете было тихо, только еле слышно потрескивал камин. Она не плакала. Но внутри всё сжалось в ком, из которого не выбраться. Страх. Стыд. И — странным, мучительным фоном — облегчение. Почему я? В этом вопросе не было гордости. Не было радости. Только тихое сомнение женщины, которая всю жизнь знала: ей не дано. Ни врачи, ни маги, ни зелья не помогли. Последствия пыток Беллатрисы были необратимы. Она приняла это. Уже давно. Но сейчас… Сейчас серебряный обруч на запястье говорил: ты имеешь право. Не быть матерью. Но быть рядом. Стать той, кто удержит, не спасёт, но выдержит рядом, не сломавшись. Как будто мне кто-то разрешил любить его. Она прижала ладонь к браслету. Он не пульсировал — но теперь принадлежал ей. Законно. Официально. Сотни мыслей кружились в голове. Она закрыла глаза. Неизвестно сколько времени прошло прежде, чем пришло осознание. Я должна сказать ему. Я не имею права оставить мальчика в неведении. Она вышла в коридор. Каменные стены Хогвартса казались холоднее обычного. Она шла быстро, точно, не поддаваясь ни мыслям, ни сомнениям. Она обошла Большой зал, заглянула в астрономическую секцию, но уже через пятнадцать минут нашла его — там, где и ожидала. За гобеленом в библиотеке, в дальнем закутке, где хранились книги, которые не брали десятилетиями. Скорпиус сидел, подперев щеку рукой, глядя в том, где все страницы были исписаны его собственными пометками. Он услышал её шаги и сразу напрягся. — Мне не нужны ваши жалости, — сказал он резко, даже не взглянув. — Их и не будет, — спокойно ответила она и подошла ближе. — Но есть кое-что, что ты должен знать. Он ничего не ответил. Только перевернул страницу — резче, чем нужно. Она прошла внутрь. Села не рядом, а на край соседнего стола. Расстояние — как договор. Его границы. — Это о браслете, — сказала она. — О твоей матери. Он медленно посмотрел на неё. В глазах — всё, от чего он пытался скрыться: страх, злоба, боль. — Вы забрали его, — хрипло произнёс он. — Даже не спросив. — Я не забрала, — мягко, но твёрдо ответила Гермиона. — Она оставила его мне. Оставила письмо. Просьбу. Последнюю. Скорпиус напрягся. Вскинул брови. — Просьбу? — Не покидать тебя. Быть рядом, если смогу. Не как учитель. Не из жалости. А потому что она видела… что я беспокоюсь о тебе. Он встал. Быстро. Повернулся к полке, будто искал там опору. — Почему она выбрала вас? — Потому что я уже выбрала тебя, — ответила Гермиона. Голос её не дрожал. — Я просто не знала, как сказать. Не знала, имею ли право. Он стоял молча. Плечи были напряжённые. Он будто не верил, что можно верить. — Это её решение, Скорпиус. Не твоё. Не моё. И я не прошу, чтобы ты это принял. Я просто… буду рядом. Он медленно повернулся. В глазах больше не было гнева. Только усталость. И будто крошечная трещина в броне. — Я не знаю, как с этим жить, — прошептал он. — Я ещё… даже не понял, что её нет. — И не обязан понимать сразу, — тихо сказала она. В ее мыслях снова и снова проигрывались сцены войны. Дамблдор. Уизли. Сириус. — Я тоже не понимала. До сих пор не понимаю. Они смотрели друг на друга. Не как профессор и ученик. Не как взрослая и подросток. Как два человека, потерявшие одно и тоже — просто с разных сторон. Скорпиус кивнул. Резко. Будто отбивал честь. А потом снова сел. Не ближе, не дальше. На следующий день утро началось, как и многие другие в Хогвартсе, с лёгкой суматохи, шороха мантий, переговаривающихся учеников и еле заметного подрагивания стен — замок, казалось, дышал вместе со своими обитателями. У Гермионы была пара по Защите от Тёмных Искусств первой, а затем — совместное занятие по легилименции, которое Драко вел на правах приглашённого специалиста. Она старалась сохранять внешнюю собранность. Но рука невольно касалась браслета под мантией. Не чтобы спрятать — чтобы убедиться, что он там. Что он настоящий. Что она теперь действительно имеет право. Скорпиус, как обычно, пришёл последним. Сел чуть в стороне от остальных. Ни одного слова. Ни одной лишней эмоции. — Сегодня у нас практическое занятие, — начал Драко с холодной точностью, обводя взглядом учеников. — И я надеюсь, вы все достаточно подготовлены, чтобы не выставить себя идиотами. Некоторые хихикнули, кто-то отпрянул, но Гермиона заметила, как напрягся именно Скорпиус. Линия его спины, угол наклона головы — всё говорило о готовности к обороне. — Задача: построить базовую ментальную стену, чтобы блокировать попытки вторжения. У каждого — две попытки. Партнёр будет выбран случайным образом, — Драко щёлкнул пальцами, и имена зажглись в воздухе магией. — Малфой-младший, ты работаешь со мной. Некоторые зашептались, кто-то прыснул. Скорпиус сжал челюсть. — Отлично, — тихо сказал он. — Просто… чудесно. — На ковёр, — коротко бросил Драко, отступая на центр зала. Они встали друг напротив друга. Тишина в помещении стала зловещей. Все наблюдали. — Ты знаешь, что делать, — сказал Драко. — Начинай. Скорпиус закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Гермиона, не двигаясь с места, видела, как он пытается собрать всё в себе — ту боль, ту ярость, всё, что мешало жить, — и превратить это в стену. Он защищался. Стена была неровной, дрожащей. Но стояла. Драко шагнул в его разум. И сразу же ударился о стекло. Скорпиус метался внутри себя — воспоминания хаотично сменялись: как он плакал в ванной; как кто-то бросил в него перо, выкрикивая «сын Пожирателя»; как Гермиона ставила руку на его плечо в коридоре. Всё — слишком открыто. Слишком болезненно. Драко отступил. Вдохнул. — Слабая защита, — бросил он. — Слишком эмоционально. Попробуй лучше. Скорпиус прищурился. — Дай мне попробовать, — с вызовом сказал он. — Посмотрим, как ты держишься. Некоторые ахнули. Гермиона замерла. — Осмелел, — усмехнулся Драко. — Ну что ж. Вперёд. Он не защищался — не сразу. Дал сыну войти. И Скорпиус увидел. Не сразу чётко — как будто провалился в вязкую, пульсирующую темноту, сквозь которую проступали фрагменты чужой жизни. Сначала — рабочий стол, залитый жёлтым светом лампы, уставленный книгами, пергаментами, банками с реагентами. Зрачки дрогнули — формулы, древние проклятия, иссечённые символы фамильного артефакта. Бесконечные заметки. Каракули на полях: «не сработало», «перепроверить родословную», «риск для носителя». Потом — дверь. Изнутри. В коридоре — детский голос, неразборчивый. Что-то про Квиддич, про оценки. И он стоит с другой стороны двери, сжимая ручку. Не входит. Никогда не входил. Потому что не знал, как говорить. Слишком много наследия, слишком мало тепла. Потому что его самого не учили. Следующее — больничная палата. Белая. Слишком светлая. Астория лежит, кажется, спит, но это не сон. Медленный, как закат. И он рядом. Держит её за руку. Как будто может удержать. — Не плачь, — шепчет она. — Не перед мальчиком. Он должен видеть тебя сильным. Он не плачет. Пока. Только губы побелели. Затем — Малфой-мэнор. Огромная гостиная. Он один. Пусто. Ни Астории. Ни Скорпиуса. Только камин и чашка, остывшая в руке. Он смотрит в пламя, и видно, как дрожит. Вспышка — разговор с целителем. — Невозможно снять. Это родовое. Мы можем ослабить симптомы, но не больше. — Я заплачу. Сколько надо. — Господин Малфой… это не в цене. — Всё в цене, — срывается Драко. — Я не потеряю ее. Не как всех... Найдите решение. Ещё — галерея портретов предков, и он идёт вдоль, как будто их взгляд весит на нём цепями. Голоса звучат в голове: «Ты — Малфой. Ты — ответственность. Тебе нельзя быть слабым». И — снова Астория. Её лицо. Мягкое, уставшее, уже почти неземное. Она улыбается, но глаза говорят: «Прощай». Он кричит. Внутри. Но не издаёт ни звука. Скорпиус отшатнулся так резко, будто его ударили. Резко вдохнул. Его собственные руки тряслись. Как будто он сам пережил всё это — но в чужом теле. Скорпиус отшатнулся. Драко молчал. Никто в классе не понял, что именно произошло. Но Гермиона — поняла. И именно в этот момент он повернулся. Его взгляд скользнул по ней. Задержался. На её руке. На браслете. Веки чуть дрогнули. Челюсть напряглась. Он ничего не сказал. Но всё понял. — Занятие окончено, — сказал он глухо. — Вы свободны. Ученики начали собираться, шепча друг другу на ухо. Скорпиус первым вылетел из класса. Гермиона осталась стоять. Драко подошёл к ней медленно. Они не говорили. Только смотрели. И тогда он произнёс: — Мы поговорим. Сегодня. Позже. — Да, — ответила она тихо. — Обязательно. Коридор после занятия был непривычно тихим. Драко шёл быстро, как будто хотел сбросить с плеч гнев, который накатывал с новой силой. Но за поворотом — конечно, как всегда — его ждал Блейз, лениво облокотившись на перила, будто просто случайно оказался здесь в нужный момент. — Сколько баллов снял за попытку вторгнуться в твоё ледяное величество? — фыркнул он. — Или сдержался из уважения к преподавательскому этикету? — Не в настроении, Забини, — рыкнул Драко, проходя мимо. — А, ну да, прости, ты же отец года, только что переживший эмоциональное вскрытие на паре по легилименции. — Блейз, не теряя ухмылки, пошёл следом. — Кстати, как ты вообще позволяешь себе преподавать эту хрень? Я бы в первый день влез в мысли к каждому — и сгорел от скуки. — Замолчи. — Подожди, подожди, — Блейз шагнул рядом, заглянул сбоку в лицо. — Это что, всё из-за Грейнджер? Драко остановился. Повернулся медленно. Его голос был хриплым от злости: — У неё на руке — браслет моего сына. Это родительский артефакт, Забини. Магически защищённый. Его нельзя просто взять, как школьный блокнот. Только если… если его не передал кто-то из родителей. — А кто у нас умер недавно? — невинно вскинул бровь Блейз. — Напомни мне, а то я только что целый кабинет трансфигурации очищал от фламинго. — Что? — Моя дочь, — с драматической усталостью сообщил Блейз. — Превратила всю мебель — в пятьдесят фламинго. Не сорок девять. Не пятьдесят один. Она, видишь ли, «художник настроения». Вектор на грани проклятья, Флитвик в восторге. Сижу, отдуваюсь. — Твоя дочь — катастрофа. — Вся в мать, — гордо сказал Блейз. — И немного во меня, по части драматичности. — Поздравляю, Забини. Твой ребёнок — фламинго. Иди к священнику, пусть сразу отпоёт тебя. — Не отвлекайся. Вернёмся к твоей драме. Ты правда не знал, что Астория могла отдать браслет? — Она не имела права, — тихо, почти сквозь зубы, сказал Драко. — Это был наш сын. Наш. Не её одного. — Ты ведь в курсе, как это звучит? — Блейз покосился. — Почти как декларация о владении имуществом. «Наш наследник, объект заботы, держать в герметичном контейнере». Слушай, может, она просто… не считала тебя тем, кому можно доверить последнее слово? — Это предательство. — Это — решение. Возможно, её единственное честное решение за всю жизнь. И да, неприятное для тебя. — Я был рядом, когда она умирала! — сорвался Драко. — Я держал её за руку. Я… я всё для неё сделал. Всё, что мог. — Кроме одного, — мягко сказал Блейз. — Она не верила тебе. Никогда. Как и ты — ей. Брак, Драко, не контракт. Даже если у вас всё было чинно и благородно, вы оба были одиноки в этом союзе. Ты знал это. И она знала. Может, поэтому она выбрала Грейнджер. — Она не мать, даже не подруга. — прошипел Драко. — У неё нет права… — Астория посчитала, что есть. — Блейз пожал плечами. — И если ты хочешь знать почему — спроси у Гермионы. Или встань перед зеркалом и начни с себя. — Я буду с ней разбираться. — Ну, удачи. Только не кричи. У твоего сына, возможно, слух острый. — Он уже пошёл прочь, но обернулся через плечо. — И, кстати, если моя дочь завтра превратит Большой зал в джунгли, не злись. Мы просто все сходим с ума по-своему. Он вошёл в кабинет почти бесшумно. Но Гермиона сразу почувствовала, что воздух в комнате изменился. Ветер, дуновение, магия. Она не подняла глаз, продолжала заполнять отчёт для Совета по курсам, пока не услышала его голос — сдержанный, глухой: — Мы можем поговорить? Она вздрогнула. Только сейчас заметила, как крепко сжимает перо. Вдохнула. Отложила пергамент. — Конечно. Драко подошёл ближе. Его шаги — размеренные, но будто с трудом давались ему. Он не смотрел на неё — только на браслет, сверкающий под краем мантии. — Он всё ещё активен? — Да. — Она подняла запястье. — Его магия признала моё право. Последняя воля Астории. Я не могла отказаться. — Ты должна была сказать мне. — А ты бы что сделал? — мягко, но прямо. Он замолчал. Потом всё же ответил: — Я не знаю. Наверное, попытался бы снять его. Объявить это незаконным. Что-то… привычное. — Вот именно, — она откинулась на спинку стула. — Привычное. Ты всё ещё действуешь, как будто Скорпиус — дипломатический проект. Как будто его нужно удержать в рамках фамилии, репутации, традиции. — Я не отрицаю этого, — раздражённо бросил Драко. — Я просто не знаю, как к нему подступиться. Он… он взрывается, замыкается, огрызается, исчезает. Я подхожу — он отдаляется. Я молчу — он провоцирует. Что бы я ни сделал, я… ошибаюсь. — Ты не ошибаешься. Ты пытаешься. И это уже больше, чем многие отцы в истории этого замка. Он слабо усмехнулся. Но глаза оставались настороженными. — А ты? Почему ты не сдаёшься? Зачем всё это? — Потому что я его понимаю. — Голос Гермионы стал тише. — Потому что я тоже была ребёнком, который боялся показать слабость. Потому что иногда самое страшное — это почувствовать, что ты один. И что никто не может понять, что у тебя внутри. Он медленно сел в кресло напротив. Первый раз — согласившись с её позицией. — Я понятия не имею, что ему сказать, Грейнджер. Каждый разговор заканчивается враждой. А если не враждой — глухим молчанием. Я вижу, как он смотрит на других — на Джеймса, на тебя. И я чувствую себя чужим. Как будто проиграл войну, о которой никто не объявлял. — Не говори с ним, как с сыном, — сказала она после паузы. — Попробуй говорить, как с собой. Не строй диктатуру. Не выстраивай фамильную линию. Просто скажи: я тоже боюсь. Я тоже не понимаю. Он нахмурился: — Это звучит… слабым. — Это звучит человеческим. А ты думаешь, что только сила может дать ему защиту. Но иногда защита — это когда можно плакать не в одиночку. Когда не нужно прятаться в ванных и закрываться от мира. — Ты говоришь, как будто он тебе всё рассказывает. — Он мне ничего не рассказывает. Но я вижу. Учу этому каждый день: как читать между строк. Ты тоже можешь. Ты — не слепой, Драко. Ты просто боишься увидеть, насколько он не такой, как ты. Насколько он чувствительный. Открытый. Насколько ему нужны другие ориентиры. Драко молчал. Потом прошептал: — А если он меня уже ненавидит? Гермиона встала, подошла ближе, встала рядом, не касаясь, но ощущаясь почти телесно. — Тогда это твой шанс показать, что ты всё равно останешься рядом. Даже если он оттолкнёт. Даже если скажет, что ты — чужой. Не уходи. Не закрывайся. Он посмотрел на неё. На глаза, полные усталости. На губы, сжатые от внутренней боли. На пальцы, всё ещё сжимающие браслет. — Ты слишком хорошо умеешь говорить. — Я слишком хорошо умею выживать, — тихо ответила она. — А он — ещё нет. Так что учимся оба. И тогда он впервые за всё время не возразил. Он просто кивнул.