Часть 8

Он не спал. Не потому что не мог — потому что не хотел. Потому что в темноте всё было честнее. Без лиц, без слов, без притворства. Только мысли, только воспоминания. И тишина. Скорпиус сидел на подоконнике, босыми ногами упираясь в холодный камень. Ночь уже сдавала позиции, и приближался рассвет. Он сжимал в руке браслет — мамин. Маленький, изящный, с тёплым сиянием, которое несло в себе ещё тепло её кожи. Он все еще сиял, но уже не пульсом его матери, а пульсом преподавателя, которого он не понимал. И теперь он сидел здесь и не знал, кто он. Мама пахла жасмином. Он вспомнил это внезапно — запах волос, когда она наклонялась, чтобы поцеловать в лоб. Он не знал, что скучал по запаху, пока не ощутил, как больно его не чувствовать. — Мама, — прошептал он. — Прости. За то, что не остановил. За то, что не успел сказать. За то, что не понял, что она уходит. И вдруг — другое воспоминание. Тёплое. Отец. Драко, молча сидящий у её кровати. Не в мантии. В рубашке, измятой, с засученными рукавами. Он держал её за руку, а другой рукой перекладывал страницы книг. Он искал, чёрт возьми. Искал до последнего. Скорпиус смотрел из тени. Не показывался. Но помнил, как отец прошептал: «Ещё чуть-чуть. Я всё исправлю». Не для себя. Для неё. Он не был плохим. Просто не знал, как быть хорошим. Его тоже никто не учил. Скорпиус положил голову на колени. Всё внутри было пусто, но не мёртво. Он не хотел забывать. Не хотел кричать. Хотел помнить. Каждый момент. Чтобы не потерять их совсем. Он не знал, что будет дальше. Только знал одно: Он будет жить. Ради неё. Ради себя. Ради тех, кто остался. И может быть… ради тех, кто всё ещё видит в нём не только фамилию. Утро не началось. Оно просто просочилось в комнату, как ледяная вода — тихо, без предупреждения. Скорпиус не пошёл на завтрак. Не пошёл на пару. Не пошёл… вообще никуда. Он сидел в углу библиотеки, где пахло пылью и старыми чернилами. Здесь почти никто не сидел. Только он — и книги, которые не требовали от него быть Малфоем. Которые не напоминали, что он «сын Пожирателя». Которые не спрашивали, как он. Где-то в коридоре, за стеной, прозвенел третий колокол. Его не волновало. Он разглядывал свои руки. Они были бледными, худыми. Похожими на её. На мамины. Он сжал пальцы — сильно. До боли. Он хотел быть как отец. Всегда. Сильным. Непробиваемым. Невозмутимым. Но сейчас… Сейчас он чувствовал, что не сможет. Что в нём больше от матери, чем он думал. В нём было слишком много чувств. Слишком много боли. И слишком много желания, чтобы кто-то — хоть кто-то — сказал, что это нормально. Он вспомнил, как Гермиона гладила его по волосам. Не как профессор. Как… кто-то, кто видит. Не только лицо. Не только оценки. А всё — как есть. Он ненавидел это. Потому что это было страшно. Потому что это делало его уязвимым. Потому что он хотел, чтобы она не отпускала. — Ты не должен быть таким, — прошептал он себе. — Ты должен быть сильным. Как папа. Как дед. Но даже внутри он не верил этим словам. Он вспомнил то, что увидел на уроке. В голове отца. Эти ночи. Эти поиски. Эти бессонные глаза над книгами, написанными на языках, которых никто не читал. И он вспомнил, как отец плакал. Один. В темноте. Когда никто не видел. Когда он думал, что остался один. Они не были такими уж разными, правда? Скорпиус встал. Медленно. Он пошёл в класс Гермионы. Не потому, что хотел поговорить. Потому что знал — она не задаст лишних вопросов. Он остановился перед дверью и долго не решался постучать. Пальцы дрожали. Но не от страха, а от чего-то большего. Он даже не знал, как это назвать. Он просто толкнул дверь и вошёл. Гермиона подняла глаза от стола. Не удивилась. — Привет, — сказала она мягко. — Ты… хочешь сесть? Он кивнул. Молча. Сел на край стула, будто боялся смять воздух. Молчание тянулось, как чернила по промокашке. — Я… — начал он, но голос сорвался. Он откашлялся. Попробовал снова. — Я всё увидел. Всё, что было в его голове. Гермиона не ответила. Только кивнула. — Он правда… старался, — сказал Скорпиус. — И я… я не знал. Он сжал кулаки. — Я думал, он просто… не любит. Что я… неправильный. А он просто не говорил. Слёзы не текли. Но голос дрожал, как струна. — И мама… Она всегда была мягкой. Но она уходила, — он сжал зубы. — И я злился. А теперь её нет. И всё, что осталось — это я. Я, который ничего не может сделать. Он не смотрел на Гермиону. Потому что если бы посмотрел — рухнул бы. — Я не хочу это забыть, — прошептал он. — Не хочу задвинуть куда-то. Я хочу… прожить это. Понять. И стать… Он запнулся. — Лучшим? Он кивнул. — Ты уже стал, — сказала она. — Уже. Потому что ты остался. Потому что ты не убегаешь от боли. А это — самое трудное, что может сделать человек. Он посмотрел на неё. Усталые глаза. Добрые. Сильные. — Это не пройдёт, да? — Нет, — ответила она. — Но станет частью тебя. И ты сможешь с этим жить. И быть счастливым. Это то, что она хотела бы. Это то, что хочет каждая мать для своего ребенка. Он отвёл взгляд. — У вас же нет детей, — Скорпиус чуть одернулся, словно остановил себя от слов, которые были у него на уме. — Ты прав, но это не значит, что я не понимаю. Я здесь много лет и я видела на что готова мать ради своих детей. Во время войны. После нее. Он кивнул, виновато. Плечи его чуть опустились, будто груз слов, уже вырвавшихся, оказался тяжелее, чем ожидалось. — Простите, — пробормотал он, глядя в пол. — Я просто… я не хотел… — Я знаю, — мягко прервала его Гермиона. — Это не обидно. Это правда. У меня нет своих детей. Но это не значит, что я не могу любить. Или заботиться. Или бояться за кого-то, как за родного. Он медленно поднял глаза. Смотрел, будто впервые по-настоящему видел её — не профессора, не взрослую, а человека. Женщину, в глазах которой горели искренность и усталое тепло. — Почему вы это делаете? — спросил он вдруг. — Почему вы… тут? Гермиона чуть помолчала. Сложила пальцы на коленях. — Потому что однажды… однажды я была в комнате, полной людей, которые говорили мне: «Ты сильная. Ты справишься. Ты должна». — Она горько усмехнулась. — А всё, что я тогда хотела — чтобы кто-то остался. Просто остался рядом. — Это… звучит, как мама Уизли, — неожиданно сказал Скорпиус. — Про неё... говорят. Гермиона улыбнулась. Улыбка вышла печальной, но светлой. — Да. Молли умела. Даже когда все умирали, когда всё рушилось — она стояла насмерть ради своих детей. И не только своих. Ради нас всех. Она — как крепость. Скорпиус чуть кивнул. Потом добавил, тихо: —А моя бабушка… Нарцисса… она ведь тоже… Гермиона посмотрела на него. Серьёзно. Почтительно. — Она спасла Гарри. Спасла весь мир. Не потому что верила. А потому что любила. Потому что это спасло твоего отца. Он слушал внимательно. Словно запоминал. — Видишь, Скорпиус… любовь матери — это не про кровь. Не про правила. Это про выбор. Каждый день. Оставаться, когда страшно. Когда тяжело. Когда невозможно. Молли, Нарцисса... Астория. Все они — по-своему. Но одинаково сильно. — А вы? Она слегка вздрогнула от неожиданности вопроса. Затем — выдохнула. — Я, наверное, всегда завидовала им. Но теперь… я просто пытаюсь быть. Как могу. Там, где нужно. Они остались в кабинете до самого полудня. Время шло медленно, вязко, как мёд в чашке чая, который Гермиона сварила сама — не магией, руками. Она всегда верила, что некоторые вещи нужно делать без волшебства. Это были якори, которые позволяли тебе оставаться целым. Сосредоточенным. Скорпиус сидел у окна, на старом подоконнике, где краска слезла от век сквозняка. В руках — чашка, греющая пальцы. Гермиона устроилась за письменным столом. — Окклюменция — это не про закрытие, — сказала она, отхлёбывая чай. — Это про порядок. Про честность. Сначала с собой. Ты не сможешь выстроить стены, если не знаешь, что именно хочешь спрятать. Скорпиус нахмурился. Посмотрел в чашку, как будто ответы были там. — Я… не хочу, чтобы он видел. Ни одну из этих вещей. — Тогда начни с того, что прими их сам, — мягко сказала Гермиона. — Иначе они будут кричать в тебе. Даже если ты построишь тысячу стен. Он кивнул. Упрямо. Почти по-малфойски. И она заметила это — и не стала отговаривать. Пусть держится, если это помогает. Главное — чтобы не захлебнулся в себе. — Знаешь, — продолжила она, опираясь локтями на стол, — у тебя есть пример. Очень сильный. Джеймс Поттер. Скорпиус поднял взгляд. Недоверчиво. — Поттер? — Джеймс, — поправила она с лёгкой улыбкой. — Он один из лучших окклюментов для своего возраста, что я встречала. Выстраивает стены, как архитектор. Иногда слишком хорошие — даже я не всегда понимаю, что у него на уме. Думаю, что Гарри внес свою лепту. Скорпиус хмыкнул. — Неудивительно. Он вообще странный. — Странные люди чаще всего умеют лучше защищать себя, — сказала Гермиона. — Потому что знают, что значит быть непонятым. Они замолчали. За окном моросил лёгкий дождь. Где-то внизу, во дворе, кричали ученики — пара сбежавших сов, видимо, устроила возню. Мир продолжал жить, шуметь, двигаться, как ни в чём не бывало. А они — просто сидели. Без защиты. Без криков. С тишиной и чаем, который давно остыл, но всё ещё пах уютом. И это был хороший день. Один из тех, что запоминается не событиями, а ощущением, что ты не одинок.