Часть 44. Веселая жизнь

      На следующий день Марина пришла на работу чуть раньше — пара еще не закончилась.       — Марина Исаевна, — произнесла Надюшка. — Я вчера забыла у вас спросить…       — Надя, я больше не ваш преподаватель, уголовное право мне все равно никто никогда не даст, поэтому называйте уже просто Мариной, — чуть подумав, ответила девушка.       — Я немного не поняла про Варвару Игнатьевну, — начала Надюшка. — А в чем там была сложность?       — Надя, у меня сложностей вообще не было, — произнесла Марина. — Я что один предмет, что второй сдала с пересдачи. Пришла, можно сказать, нихуяшеньки не выучив, и сдала. Вернее, на втором предмете мне сказали, что ответ плохой, но комиссия за такой ответ тем более тройку не поставит. Ну и имелось в виду, что отчисление в мае, прямо перед дипломом — это уже перебор.       — Марина, — робко попробовала назвать собеседницу так, как она просила, Надюшка, — а у того самого одногруппника в чем была проблема?       — Да в том, что меня, — ну они меня многие, а Варвара Игнатьевна вообще чаще всех медиком называла — медика, было как-то жалко, — сказала Марина, обрадовавшись, что отношения с лаборантом выходят на уровень полудружеских и, может быть, удастся достигнуть того тандема, который был с Дмитрием, когда ее бы прикрывали. — А одногруппника принимала комиссия. Варвара была в командировке, прямо как Молохин в моем случае, снимали видео, Варвара его потом отсматривала. Вроде, все три члена комиссии проголосовали за тройку: и Варвара, и Воронкова, и Катерина, но все-таки нервно это было. Интересно, комиссия с Варварой, Воронковой и научной руководительницей поставила бы мне тройку без соответствующих знаний? Молохина, как я считала, я учила… Воронкова, как вы слышали, считает иначе. Что это был не ответ. Печально, в общем.       — У нас начался предмет Анны Геннадьевны. — произнесла Надюшка. — Марина, я не совсем понимаю, какую выбрать стратегию. Что касается лекций, тут все просто: ходи, слушай, записывай. Довольно интересно. А вот на семинарах… У нас образовался круг людей, которые постоянно отвечают. Им, может быть, и интересно. Они с Анной Геннадьевной, примерно так на восемь-десять человек, обсуждают темы. А я вообще засыпаю в это время. А сегодня вообще решила лучше посидеть на кафедре. Особо работы нет, но я так говорить никому не буду. Я маленько сериал посмотрела в наушниках, потом сделала задание еще там по некоторым предметам, сходила поесть. Сейчас в телефоне играла, пока вы не пришли.       — Надя, ну вы же понимаете, что я не рискну сказать: «Не ходите к Анне Геннадьевне», потому что не знаю, чем дело кончится именно в вашем случае, — ответила Марина.       — Вы сказали, что потом на ковер сходили к Екатерине Васильевне, — продолжила Надюшка. — Просто поговорить, вернее, выслушать, или с объяснительными?       — Просто выслушать, причем там дело было еще и в моей не до конца готовой магистерской, — сказала Марина. — Надя, вы почему так объяснительных боитесь? Да как я говорю своим студентам, объяснительная — это ваша версия, ваша точка зрения, а ни в коем случае не признание своей вины. Ну написали вы объяснительные для Молохина, отдали Дарине Олеговне — и что случилось? Сходили к Катерине на ковер и все, дело на этом закончилось. Что вам, по выговору в личное дело впаяли? Так за что? Надо же понимать, трезво оценивать, что может плохо кончится, а что — обычный рабочий момент. Накуриться в институте — это да, это очень плохо. Ну это как Софья накурилась. За такое, может, и отчисляют. А проебать, извините за выражение, полгода у Анны — ну и хер с ним.       Марина покосилась на дверь — никто, к счастью, в этот момент на кафедру не зашел.       — Ну, значит, сходите к Катерине и скажете, что работали в это время, — подытожила Марина. — Либо сидите на парах и потихоньку играйте в телефоне.       Минут через пять на кафедру пришла Анна. Посмотрела на чашку с чаем на столе Марины, Нади, сказала:       — Надежда, плохой выбрали пример для подражания. Марина Исаевна на пары не ходила, ни черта не учила — вот и сдала один раз с пересдачи, а второй раз с комиссии. Зато к комиссии, ну надо же, чудо-то какое, все выучила. Даже научница ее не тянула, я была готова поставить зачет за такой ответ.       — Анна Геннадьевна, так работа же, — попробовала защититься Надюшка.       — А то я не знаю, сколько работы у лаборанта, — ответила Анна. — В самом плохом случае — это остаться после пар часа на три. А так — максимум сорок минут непрерывной занятости, если без перерывов на чай. Можно подумать, я не понимаю, что вы домашние задания в это время делаете. Можно подумать, я не понимаю, почему сюда студентов берут. Потому что «просто работнику» здесь будет скучно, да и зарплата соответствующая. Здесь, помнится, только судья в отставке на месте лаборанта год отдыхала, параллельно готовясь к экзамену на адвоката и подменяя тех, кому это нужно. Да даже Дмитрий, прошлый лаборант, «налево ходил». Подрабатывал. Я, Надежда, вас сразу предупреждаю, чтобы потом не было вопросов: не будете ходить на пары — я посмотрю на зачете, насколько хорошо вы все выучили самостоятельно. Валить не буду, тянуть тоже. Допрыгаетесь до комиссии — у вас научницы нет, которая бы сначала сказала, что подпишет, что вы сдали, а потом только будет проверять текст.       Марина опешила от таких слов, а Анна сказала:       — Ой, Марина Исаевна не знала, как именно сдавала. Думала, видать, что своим умом сдает. Нет, Марина Исаевна, ваша научница сначала подписала протокол, что вы сдали, и только потом начала проверять работу. Побоялась, что если совсем ерунда будет, то ей совесть не позволит подписать протокол, что вы сдали. Кстати, потом сказала, что ответ хороший. Ну правильно, к комиссии-то не выучить. Занятно получается: была блатная, но не знала этого.       На кафедру пришла Вера Марковна. Тишину не заметила, потому что не знала о разговоре, который закончился прямо перед ее приходом. Однако когда Анна вышла, произнесла:       — Я, Марина Исаевна, до сих пор под впечатлением, как вчера заговорилась… Это, знаете, было уголовное дело, подсудимый строил из себя дурачка, несмотря на все психиатрические экспертизы, чуть ли не на стенку кабины кидался. Я ему примерно так и сказала. Ему потом адвокат сказала, что отправят в конвойное помещение — он замолчал. Хотя, может, он и вправду был под чем-нибудь, его же за продажу судили…       — Да ладно, — сказала Марина. — Что только в нашей жизни не бывает… Я, помнится, в меде вообще однажды слышала: «Проходите, раздевайтесь, белье можно оставить здесь». Ну заговорился человек, что поделать?       — Не пошли по медицине? — спросила Вера Марковна, прекрасно зная ответ.       — Не пошла, — ответила Марина. — Просто пошла, чтобы колледж окончить, а не десятый-одиннадцатый классы. Слишком все надоело.       После следующей пары Марина чуть задержалась со студентами — обсуждали ближайшую научную конференцию, на кафедру пришла несколько позже. Увидела там Молохина с какой-то странной улыбочкой, потом услышала фразу Анны:       — А что на меня «Дорожную» Шнурова не поставили?       — Сейчас исправлю, — ответила Марина. — Сначала только ваш телефон узнать надо.       — Можете считать, что уже знаете, — сказала Анна. — Хотя даже странно, что до сих пор не узнали.       — Не было потребности, — произнесла Марина.       — Где там Марина Исаевна пропала? — минут пять назад спросил Молохин больше сам себя.       — Ну так позвоните ей, — ответила Анна. — А что надо-то?       — Конференцию обсудить, — сказал Молохин. — Ну ладно, подожду.       Однако буквально через минуту все же взял телефон и набрал Марину.       Мальчишку взяли под Иркутском,       Ему шестнадцать лет всего.       Как жемчуга на чистом плесе       Блестели зубы у него.       — Забавно, — прокомментировала Анна на втором куплете, где «над ним неделю издевался японский офицер в тюрьме». — Интересно теперь, что стоит у Марины Исаевны на меня. Нет, сначала на кафедру.       Анна спросила у Молохина номер, подошла к городскому телефону, набрала Марину.       Вихри враждебные веют над нами,       Темные силы нас злобно гнетут.       В бой роковой мы вступили с врагами,       Нас еще судьбы безвестные ждут.       — Забавно, — снова сказала Анна. Затем набрала Марину со своего телефона. — Да так неинтересно. Опять «вихри враждебные», они, видать, на всех стоят.       Марина взяла в руки телефон. Увидела на нем три пропущенных: от Молохина, какой-то городской, скорее всего, кафедральный — цифры номера немного знакомые, какой-то незнакомый мобильный.       — Все, Анна Геннадьевна, можете проверять, — через некоторое время сказала Марина.       Анна набрала номер Марины. После первых звуков «Дорожной» Шнурова положила трубку.       — А что на Антона Викторовича такую садистскую песню поставили, а не какую-нибудь «Лубянку»? — усмехнулась Анна.       — Чтобы в общественном транспорте от музыки на меня никто шеи не сворачивал, — ответила Марина.       — Марина Исаевна, — сказал Молохин. — Как у вас успехи со статьей для конференции?       — Уже все готово, — произнесла Марина.       — А бедной Екатерине Васильевне так не повезло в свое время, — прокомментировала Анна. — Что в магистратуре, что второй раз.       — Что поделать, — ответила Марина.       — Я одуреваю от отношений на их кафедре, — Надюшка, как это обычно и бывало, через двадцать минут плавания взяла паузу. — Как сейчас модно говорить, одни токсики. Но в некоторых комбинациях вполне себе вменяемые люди. Воронкова Порошину друг друга по имени и «на ты» называют, особенно, если без свидетелей. Из коллег. Я-то так, просто тень. Марина в личном разговоре со мной их исключительно по именам называет. У нас Зябликова, у нее Катерина. У нас Порошина, у нее Варвара. Анна. Пиетет исключительно к Вере Марковне. Вера Марковна, кстати, всех называет и за глаза по имени и отчеству, Марину тоже.       — Ты со мной совершенно перестала куда-то ходить, — сказала Софка. — Только в басик.       — Потому что блядство в борделях, как сказал Харенков, неинтересно, бухать или курить тоже себе дороже, — ответила Надюшка. — А ты так до сих пор и танцуешь там?       — Да, — подтвердила Софка. — И в первом клубе, и во втором. А чем они там занимаются — вообще не моя проблема.       — Лишь бы тебя не трогали, — сказала Надюшка.       Софка уже переоделась. То самое закрытое платье смотрелось чуть странно и нелепо среди нарядов с перьями других девочек, однако крутиться на шесте в перьях Софка и не хотела. Образ девочки-школьницы ей понравился сразу и меньше всего Софка хотела, чтобы ей предложили что-нибудь другое.       Правда, из первого клуба пришлось уйти. Об этом она не сказала Надюшке, потому что не хотела фраз в стиле «я же тебе говорила», но ничуть не жалела о своем решении. Отказ раздеваться там восприняли в штыки, поэтому Софка просто сказала, что больше к ним не придет.       — Да мы же тебя найдем, — попытался припугнуть ее администратор.       — Тогда тебя Молохин найдет, — сказала Софка. — Антон Викторович. Знаешь такого?       Как выяснилось, фамилию Молохина в этом клубе знали, поэтому сразу же разговоры прекратились, а буквально через три минуты ей принесли недополученную зарплату за сегодня, на которую Софка и не надеялась, принесли самые искренние извинения за небольшое недопонимание и предложили сосредоточиться на учебе, не распыляясь на подработки, которые могут мешать получению диплома.       Во втором клубе она сразу договорилась о том, что ни о каком раздевании или, тем более, интим-услугах речь идти не будет. Тем более, что она не против консумации. Сперва руководство отнеслось к этой идее с недоверием, но когда увидело, что посетители уверенно оплачивают Софке кофе с пирожным, а то и пасту или ризотто, посмеялось над выбором танцовщицы, но честно оплатило свои тридцать процентов. Софке же просто было приятно поесть в общепите, а не готовить что-то в общежитии.       Выступление. Потом она раскрутила одного мужика на мороженое и «Спрайт». Конечно, предлагали и алкоголь, но шуточки в стиле «я не пью на работе», вроде, всем нравились.       Будто предчувствуя что-то, она отправилась за своим процентом с консумации. Получила. Услышала в спину что-то, вроде: «У нее отец ФСБшник, благо, что не знает».       Хихикнула — ее отец был вахтовиком и, похоже, на Севере завел себе вторую семью, потому что к первой особо не спешил, но когда приезжал — всегда радовался ее успехам.       «Ну вот, тебя до сих пор не посадили», — таким был традиционный комплимент, появившийся в ответ на слова матери, что рано или поздно Софка присядет и это в лучшем случае будет пятнадцать суток за хулиганство.       Еще предполагалось два выступления. В принципе, после второго можно было развести кого-нибудь на салат или еще что-нибудь. А если попадется какой-нибудь пьяненький дурачок, то и на стейк — они здесь достаточно вкусные, хоть и дорогие.       — Всем на пол, работает ОМОН! — раздался окрик где-то неподалеку.       «Ну не ебанавты ли так пугать?» — подумала Софка.       В голове сразу всплыла история, как кто-то из девочек рассказывал, что однажды подружки заказали своей подруге на девичник стриптизера в форме полицейского, а та немало испугалась и не сразу поняла, что это шутка.       Однако это была не шутка. ОМОН вскоре вломился и в их гримерку. На пол укладывать не стали, но сторожили, пока не пришел кто-то и не позволил одеться, чтобы поехать уже к следователю.       — Может, отпустите уже? — ругнулась Софка.       В танцевальном платье было холодно, хорошо, что удалось забрать одежду — возвращаться в клуб еще раз не хотелось, а зарплата за сегодняшний выход, похоже, плакала.       — Еще рано, — раздалось в ответ.       — Завтра первая пара у Анны Геннадьевны, — наугад — вдруг она попадет в цель, сказала Софка — говорили, что Анна работает не только в их вузе, вдруг она вела и у ее собеседника. — Нельзя пропускать. Вторая пара у Молохина. Антона Владимировича.       — Викторовича, — неожиданно ответил парень-следователь. — Ничего страшного, один раз придется пропустить. Или не один раз, раз отчество запомнить не можете. Что, боитесь, что Зябликова выговор в личное дело за аморалку впаяет?       — Да за какую аморалку? — опешила Софка. — Я же говорила: исключительно крутилась на шесте. Никаких интим-услуг, да даже никакого стриптиза в полноценном смысле слова!       — А что вы знаете о распространении наркотических веществ? — раздался вопрос.       — Каких? — еще больше удивилась Софка. — Откуда я знаю, что у них там ночью творится!       — Ну а зачем еще им держать ту, которая не то, чтобы собой не торгует — сиськи не показывает? — раздался вопрос.       В семь утра, так до сих пор и не выйдя на улицу, Софка умудрилась позвонить Надюшке.       — Расскажи на кафедре, расскажи Зябликовой, что я здесь до сих пор застряла! — подытожила Софка, чуть было ни плача.       — Да ты как себе это представляешь? — опешила Надюшка. — Кому я скажу?       — Да хоть кому! — воскликнула Софка. — Я спать хочу, я жрать хочу, я в туалет еле пробилась, я в туалете едва попить смогла, а то подохла бы тут уже от жажды! Мне не пойми что квалифицируют, а я сидеть должна и смотреть на это!       Надюшка пообещала что-нибудь придумать. Однако, когда она пришла на кафедру, информация уже просочилась. Причем от товарища полковника и от Харенкова сразу.       — А вы видите людей, Вера Марковна, — произнесла Катерина. — Жаль, я не восприняла ваши слова тогда всерьез. Про вещества. Отчислили бы, да и все. Нет, впутала еще и факультет в скандал. То на пары не ходит, то фамилиями преподавателей спекулирует!       — А в чем дело? — спросила Вера Марковна. — Что квалифицируют?       — Пока что свидетель по двести двадцать восьмой прим один, — ответила Катерина. — Про то, как в клубе наркотиками торговали. Но, как говорится, что это за свидетель, зачем он нужен клубу, если вообще ничего там не делал, кроме как в одежде на шесте крутился?       — Возможно, не успели взять в оборот, — сказала Вера Марковна.       Ту же самую версию подтвердил и Молохин.       — Не успели взять в оборот, — подтвердил он. — И даже подбросить или «сыграть втемную», чтобы потом шантажировать этим, не успели. Пока что привлекали условно легкими деньгами.       — Только заливала про отца-ФСБшника, — прокомментировал кто-то, когда Софка вышла из здания около девяти утра.       — Или не заливала, — раздалась другая версия. — Мы-то здесь до сих пор сидим. Может, просто решил попугать, чтобы думала на следующий раз.       Семинар подошел к концу. Софка собрала вещи, попрощалась с преподавателем.       — А на лекции вы, значит, принципиально не ходите? — спросил он.       — У меня суд сегодня, — ответила Софка. — Не приду — за проституцию за два косаря оштрафуют. А я проституцией не занималась.       — А что там по доказательствам? — решил уточнить преподаватель. — Давайте, что ли, сделаю доброе дело и попробую посоветовать.       — Да какие доказательства? — удивилась Софка. — Из доказательств только то, что все остальные бляди честно признали свою вину, а мне было не в чем признаваться.       За проституцию ее не оштрафовали. По вопросам распространения наркотических веществ, вроде, тоже все успокоилось. Единственное, когда она для разнообразия решила отпроситься у Анны — Надюшка уже успела рассказать, что Анна, конечно, обещала не валить, но «не тянуть», по мнению Софки, было практически синонимом «завалить» — девушка услышала в ответ неожиданное:       — А почему не с вещами?       — А зачем? — Софка не поняла подкола.       — Вы же к следователю отпрашиваетесь, — сказала Анна. — По двести двадцать восьмой прим первой. В лучше случае от четырех до восьми лет, а, может, и другие части там будут.       — Да не дождетесь, — ответила Софка.       Однако на следующую пару девушка не пришла — не захотела слушать подколы.       — Ну как там, отвезли вещи Софье в изолятор? — спросила Анна.       — Так почему же? — удивился кто-то. — Она в общежитии.       — А я, наивная душа, думала, что она будет на пары ходить, а раз не ходит, значит, хочет, да не может, — прокомментировала Анна. — Да надо же, сроду не думала, что кто-то может прогуливать!       — Да пошла она в пизду! — выругалась Софка, услышав потом пересказ того, что произошло на паре.       Через несколько дней Анна, придя на кафедру после семинара, сказала Надюшке:       — Все же не ходите. Из солидарности с вашей товаркой? Которая ничему хорошему научить не может.       — Анна Геннадьевна, так работать же надо, — ответила Надюшка.       Анна подошла к городскому телефону, набрала Катерину:       — Екатерина Васильевна, это кафедра. Анна Геннадьевна. Екатерина Васильевна, пожалуйста, не нагружайте своего бедного лаборанта так, что ей некогда голову поднять! На пары не ходит, вся в делопроизводстве кафедры, дыхнуть некогда!       Катерина положила трубку, а Анна сказала:       — Ничего страшного, Надежда, все будет хорошо!       Через пару минут пришедшая Катерина разразилась десятиминутной речью, что не для того лаборанту разрешается не сидеть все шесть часов в день на работе, чтобы прогуливать пары и в рабочее время заниматься не пойми чем: не работой и не учебой.       — Не хотите учиться — я вам сделаю график работы, который будет начинаться после пар, — сказала Катерина. — Будете просто сидеть на рабочем месте по шесть часов. С двух до восьми, например.       — Так, значит, Надежда просто прогуливала? — изобразила удивление Анна. — Екатерина Васильевна, да знала бы я — сроду бы не отвлекала вас по такой ерунде! Ну не сдаст студентка сессию — просто отчислят ее, только и всего.       — Давайте не будем, Анна Геннадьевна, — ответила Катерина. — Всё вы прекрасно понимаете.       На следующем семинаре Катерина пришла к Анне. Убедилась в наличии Надюшки, вышла. Испуганная Надюшка даже не рискнула прогулять следующую лекцию, которая читалась на поток, чтобы пойти в столовую.       Софка вернулась домой на выходные. Традиционно поставила на пол сумку с грязными вещами, которые нужно было или постирать, или оставить дома и взять потом с собой другие, чистые.       Мать была какая-то чуть дерганная. Встретила ее не сильно ласково, а потом, когда Софка разделась, замахнулась на нее ремнем.       — Ты что творишь? — Софка не очень удачно отскочила — ремень все же попал ей по плечу.       — В проститутки подалась! — на этот раз мать почти точно попала ремнем.       Софка увидела, что с матерью пока что особенно не поговоришь. Пару раз отскочила, потом побегала от матери по квартире. Несколько раз не успела увернуться, потом резко остановилась и сказала:       — Может, поговорим?       — Потом, — ответила мать и снова замахнулась ремнем.       Потом они еще побегали по квартире. Через некоторое время, выдохшись, мать сказала:       — Бессовестная! В суде ее за проституцию штрафовали! Ну что, накопила себе на лечение от триппера?       — Да что за очередные ебаные сплетни? — возмутилась Софка.       — Еще и матерится! — выругалась женщина. — А мне на работе показывали на сайте суда, как тебя на две тысячи штрафовали за проституцию!       Сперва Софка не поняла логику. Потом догадалась, что речь пойдет о сайте суда и тому, что кто-то случайно ее там увидел и показал матери. Потом сказала:       — Ну пригласили меня потанцевать в одном клубе, где, оказывается, бляди собой торговали. Так меня и не оштрафовали, информация не подтвердилась. Так и передай своим доброжелателям.       Потом Софка показала файл постановления, потом сказала, что, разумеется, она теперь послала подобное заведение. Потом демонстративно поохала, показав матери синяк на руке. Потом услышала, что так ей и надо — незачем даже было соглашаться танцевать в заведении, где процветает подобный разврат.       — Ты еще гопоту, гопоту побольше послушай — они чего только не расскажут! — воскликнула Софка.       — О, Софка! — воскликнул кто-то, когда Софка демонстративно пришла к ним с полторашкой лимонада — надо же выпендриться, что она непьющая. — Ну как под статьей ходилось?       — Да пошел ты! — выругалась Софка. — Не тренер, чтобы ругать.       — Как теперь будешь деньги зарабатывать? — раздался вопрос.       — А мне за науку положена повышенная стипушка, вот на нее и буду жить, — соврала Софка, прекрасно понимая, что конкурс на повышенную стипендию еще будет и у нее все шансы его не пройти. Ведь не она одна занималась наукой, а морально-нравственная составляющая у нее явно подкачала.       «Может, и обойдется», — подумала Софка.