Глава 10. Раунд третий: Бог любит троицу (Часть 1)

Часы до пятничного вечера тянулись с мучительной медлительностью, будто нарочно. Гермиона всё чаще бросала взгляды на часы — гораздо чаще, чем ей хотелось бы признаться, — а её нервозность нарастала с каждой минутой. К закату она уже смирилась с тем, что вечер сам по себе не растворится, и пора начинать готовиться. В её покоях царила тишина, нарушаемая лишь лёгким потрескиванием камина. Она стояла перед платяным шкафом, разглядывая его содержимое с досадой и равнодушием. В который раз напомнила себе, что никто всё равно не увидит, во что она одета. И всё же — как бы глупо это ни звучало — хороший наряд помогал ей настроиться. После недолгих раздумий она выбрала мягкое тёмно-синее платье чуть ниже колена и подходящую по цвету мантию. Собрав волосы в аккуратный шиньон и слегка подчеркнув черты лица лёгким макияжем, Гермиона посмотрела на себя в зеркало. — Неплохо, — пробормотала она. Отражение, впрочем, не спешило подсказывать, каким окажется этот вечер. Сеть каминов перебросила её в женскую половину зала для свиданий, где её тут же окутал гул голосов. Людей было чуть меньше, чем в прошлые разы, но атмосфера по-прежнему оставалась оживлённой. Женщины стояли группами или неспешно перемещались между закусками и напитками, держали в руках бокалы, поправляли мантии. Заколдованный потолок, усеянный звёздами, заливал зал мягким золотистым светом, придавая всему почти нереальное, волшебное сияние. Смахнув с платья несуществующие пылинки, Гермиона обвела зал взглядом. Некоторые лица показались ей знакомыми по прошлым раундам, но она сознательно избегала общения и направилась к столу с напитками. Её внимание привлёк бокал красного вина — немного храбрости ей точно не помешает. Сделав глоток, она позволила богатому вкусу немного усмирить напряжение — и пошла к своей золотой капсуле. Мягкий звон возвестил о начале встречи, как только Гермиона вошла в назначенный пузырь. Чёрная стена, как всегда, делила пространство пополам, по краям мерцая золотым светом. Простой столик, два кресла — всё освещено ровным, тёплым сиянием. Она поставила бокал, аккуратно разложила перо и буклет, затем села. Магия в зале зазвенела, словно натянутая струна, и знакомый голос раздался с другой стороны стены. — А вот и моя самая любопытная собеседница, — сказал он с лёгкой насмешкой. — Полагаю, никого терпимее ты с тех пор так и не нашла? Гермиона невольно улыбнулась. — Смелое предположение, — ответила она с теплою, но точной интонацией. — Может, я здесь только потому, что все остальные оказались ещё хуже. — Ай-ай, — с деланным упрёком протянул он. — Не рани моё эго так безжалостно. Оно может не пережить. Она тихо рассмеялась и снова сделала глоток. — Насколько я помню, ты утверждал, что у тебя довольно стойкое эго. Выдержит ещё немного поддёвок. — Это верно, — согласился он. — Хотя, признаюсь, мне всё интереснее, почему ты продолжаешь приходить именно ко мне. — Взаимно, — ответила она. — Думаю, мы оба любим хорошую интеллектуальную дуэль. — Туше, — сказал он с явным одобрением в голосе. — Что ж, раз уж мы выяснили, что оба склонны к мазохизму, давай копнём глубже. Скажи, что бы ты хотела, чтобы люди лучше понимали в тебе? Гермиона замерла, немного удивлённая вопросом. Она провела пальцем по краю бокала, обдумывая ответ. — Это… интересный вопрос, — сказала она наконец. — Наверное, мне бы хотелось, чтобы люди понимали: я не только ум. Меня часто воспринимают как «умницу» или «самую сообразительную», но ведь во мне есть нечто большее. — Справедливо, — отозвался он спустя паузу. — А я-то думал, ты признаешься в тайной страсти к квиддичу. Она фыркнула. — Пожалуйста. Единственная метла, на которую я согласна сесть — это та, где нет Бладжеров и необходимости уворачиваться. — Не сомневаюсь, квиддич многое потерял, — сказал он сухо. — Но я понимаю, о чём ты. Быть загнанным в рамки — изнурительно, даже если эта рамка из золота. Гермиона чуть наклонила голову. — А ты? Как бы ты ответил на собственный вопрос? Он замолчал, и пауза затянулась ровно настолько, чтобы она заподозрила, что он вовсе не собирается отвечать. Но затем он заговорил — уже тише. — Что я не есть моё прошлое, — произнёс он просто. — Люди всё помнят. И порой кажется, что, как бы я ни старался, они всё равно видят только того, кем я был, а не кем стал. Честность его слов заставила её замолчать на миг. — Это тяжело, — тихо сказала она. — Но, по-моему, уже сам факт, что ты стараешься, многое говорит. — Правда? — его голос стал чуть легче. — Что ж, поверю тебе на слово. Ты не похожа на ту, кто разбрасывается комплиментами. — Не похожа, — с лёгкой улыбкой согласилась она. — Но ты его заслужил. Разговор продолжился — лёгкий, живой, местами остроумный, местами вдумчивый. Он рассказал историю о катастрофическом зелье, которое по ошибке превратилось в без запаха, но стойкий зловоний-шлейф, въедающийся в кожу. В ответ она поведала о неудачном вязании, закончившемся шарфом-удавом, чуть было не задушившим одного из её друзей — Рона, хотя имени она не назвала. Когда прозвенел сигнал окончания сессии, Гермионе не хотелось уходить. С лёгкой улыбкой она поднялась, собирая вещи — с непривычной лёгкостью на душе. — До следующего раза, — сказал он, и в голосе его прозвучала тёплая нота. — До встречи, — отозвалась она, выходя из пузыря с обновлённым чувством любопытства. Вернувшись в женскую часть зала, Гермиона ещё долго прокручивала в голове их беседу. В нём было нечто — сухой юмор, острый ум, сочетание самоуверенности и неожиданных уязвимостей — что одновременно притягивало и сбивало с толку. Сделав ещё глоток вина, она мысленно собралась с духом перед следующим раундом. Как минимум, этот вечер оказался куда интереснее, чем она предполагала.

***

Мягкий звон, возвещающий начало раунда, разнёсся по капсуле, отразившись от её магических стен. Снейп слегка откинулся назад, его тёмный взгляд был устремлён на разделяющую стену. Когда раздался знакомый, приглушённый голос, внутри него едва уловимо шевельнулось нечто невольное — предвкушение, быть может, хотя он никогда бы не признался в этом вслух. — Добрый вечер, — произнесла она ровным голосом, в котором звучало то тёплое, едва уловимое тепло, оставшееся с ним после их последней беседы. — Добрый вечер, — отозвался Снейп, его голос был на редкость мягким, без намёка на то странное волнение, что почему-то всплыло в нём при звуке её слов. Из всех участников он ждал именно эту встречу — и сам факт этого ожидания был для него одновременно раздражающим и странно притягательным. — Вернулись за очередной порцией... дискомфорта? — Вернулась за очередной порцией интриги, — поправила она, в голосе её слышалась лёгкая улыбка. — У вас, как ни странно, получается удерживать интерес. — Интерес или невыносимость? — сухо бросил Снейп, хотя его уже увлекло привычное словесное перетягивание каната. — Быть может, и то и другое, — легко парировала она. — Но ради интересной беседы я готова потерпеть. Тот же спокойный, уверенный тон — тот, что в прошлый раз Снейп про себя отметил как одновременно уравновешивающий и тревожащий. В её голосе было нечто, что заставляло его чувствовать себя одновременно на месте — и не в своей тарелке. Будто она видела сквозь его защиту, не раскрывая при этом свою. Как и прежде, они начали с безобидных тем — книги, свежие новости, абсурдность самой идеи слепых свиданий. Но, в отличие от прочих, эта беседа шла легко, словно по течению. У этой женщины был редкий дар — удерживать равновесие между лёгким и серьёзным, и Снейп с неожиданным для себя удовольствием отмечал это про себя. — Вам с каждой сессией всё легче даётся этот процесс? Или, напротив, он утомляет всё больше? — спросила она, прерывая короткое молчание. — Это зависит, — отозвался Снейп, выдержанным тоном. — От того, приходится ли мне выслушивать пустую болтовню или участвовать в содержательном разговоре. — И к какой категории относите нашу беседу? — спросила она, и в голосе её скользнула насмешка. — Пока, — ответил он, едва заметно скривив губы, — я не испытываю желания покинуть капсулу преждевременно. — Высокая оценка, несомненно, — сказала она с иронией. — Постараюсь не разочаровать. — Разочарование, — заметил Снейп, — часто рождается из завышенных ожиданий. Полагаю, вы достаточно разумны, чтобы их избегать. — Достаточно разумна, чтобы их умерить, — согласилась она, но в голосе её прозвучала задумчивость. — Хотя разве можно совсем избавиться от ожиданий? Иначе зачем бы мы здесь оказались? — Ожидания — возможно, — допустил он. — Но у меня они всегда идут рука об руку со скепсисом. — И это правильно, — мягко ответила она. — Но даже при этом опыт может быть ценным. Иногда даже неожиданные связи чему-то нас учат. Разговор постепенно ушёл в более безопасное русло — обсуждение книг, мимолётные упоминания о профессиональных сложностях, и снова ирония по поводу самого мероприятия. У неё была редкая способность: сочетать глубину с юмором, увлекая собеседника, не требуя от него чрезмерной откровенности. И всё же, по мере того как минуты текли, Снейп всё чаще ловил себя на том, что вслушивается в её интонации — пытается расслышать подтексты, скрытые смыслы в кажущейся простоте слов. В её голосе звучала спокойная уверенность — не властная и не снисходительная. Она говорила с осторожной точностью, каждое слово было выверенным, обдуманным, и всё же в ней ощущалось тепло, почти защитное. Это было не материнское тепло — нет, — но в её манере отвечать чувствовалась устойчивая, ненавязчивая поддержка, словно она протягивала руку — не требуя ничего взамен. И это осознание выбило его из равновесия. — Вы вдумчивая, — внезапно произнёс он, нарушив естественный ритм беседы. — Сознательная в словах. Полагаю, в жизни это вам часто играет на руку. — Вдумчивая? — переспросила она с лёгким удивлением. — Интересный выбор. — Но точный, — отозвался Снейп. — Кажется, каждое ваше слово выбрано не случайно. Словно вы всё время балансируете между тем, что сказать — и что утаить. — Разве не в этом суть таких встреч? — парировала она, голос был лёгким, но в нём чувствовалась проницательность. — Найти точку соприкосновения, оставив при этом немного загадки, чтобы удержать интерес? — Или вызвать раздражение, — пробормотал он, однако в голосе не было по-настоящему колкости. — А может, это одно и то же, — ответила она, вновь смягчившись. — Я ведь уже говорила: всё стоящее требует, чтобы мы немного посидели в неудобстве. Эти слова задели в нём струну — второй раз она говорила нечто подобное. Но он не подал виду. — Вы говорите это так, будто довели искусство неудобства до совершенства, — заметил он нейтрально. — Отнюдь, — ответила она, и в голосе прозвучала честность. — Но я поняла, что бояться дискомфорта — бессмысленно. Он способен прояснить многое, если мы достаточно смелы, чтобы не отворачиваться. Снова — эта устойчивость. Это спокойствие, которое одновременно манило и тревожило. Снейп мысленно разбирал каждую её фразу, интонацию, искал зацепку, отголосок, ниточку, за которую можно потянуть. Ему не хотелось признавать это, но в ней было нечто… родственное. Не узнавание — а нечто глубже. Схожесть по сути. И всё же — оставалось сомнение. Это притяжение действительно, или он просто отчаянно хватается за иллюзию связи? Может, она слишком на него похожа — сдержанная, сильная, закрытая? Он ощущал напряжение между комфортом узнавания и неуютом неопределённости. — Вы ещё со мной? — прозвучал её голос, лёгкий, но внимательный. — К несчастью для вас, — ответил он с суховатым юмором, — да. Она мягко рассмеялась. — Отлично. Я уж начала бояться, что утомила вас до молчания. — Утомление — не ваш грех, — сказал он, на этот раз тоном скорее задумчивым, чем язвительным. — Скорее, вы раздражающе увлекательны. — Думаю, это комплимент? — произнесла она с улыбкой в голосе. — Это наблюдение, — поправил он. В этот момент прозвучал звон — сигнал завершения раунда. Снейп на мгновение замер, ощущая внутренний порыв сказать что-то ещё — нечто, что закрепит эту хрупкую связь. Но слова не пришли. — До следующего раза, — спокойно сказала она. — До встречи, — ответил он, тише, чем собирался. Покидая капсулу, Снейп ощущал, как в голове бурлят мысли. Притяжение к ней было неоспоримо — но он не мог найти ему объяснение. А вместе с этим приходили сомнения: в себе, в процессе, в искренности собственных ощущений. Была ли она действительно родственной душой? Или он просто проецировал на неё свои собственные надежды и недостатки? Когда он вернулся на мужскую сторону зала, ясности не прибавилось. И всё же, при всей своей скептичности, он поймал себя на том, что с нетерпением — пусть и неохотно — ждёт следующей встречи. Без ответа. Без уверенности. Но с надеждой.

***

Тихий звон возвестил начало третьего раунда, и Гермиона вновь устроилась в кресле, её пальцы скользнули по ткани платья, пока она делала глубокий, успокаивающий вдох. Первая беседа этого вечера оставила после себя приятное послевкусие, но стоило раздаться приглушенному, искажённому голосу с другой стороны перегородки — и знакомое напряжение сжалось в груди. — Добрый вечер, — произнёс он, всё с тем же выверенным, гладким тоном, который, к её удивлению, остался с ней после их последней встречи. — Добрый вечер, — ответила Гермиона, сдержанно, но с заметной ноткой любопытства. — Я рада, что вы снова выбрали меня. Она и не осознавала, насколько ждала именно эту встречу — и это осознание её встревожило. — Вы всегда начинаете разговоры с такой вежливости, или это попытка мягко подготовить меня к очередному раунду завуалированного допроса? — спросил он сухо, но без злобы. Гермиона слегка улыбнулась, откидываясь в кресле. — Решила попробовать быть вежливой. Хотя, думаю, допрос — ещё не совсем исключён. — Уже прогресс, — отозвался он. — Не терпится узнать, к чему всё это приведёт. В его словах чувствовался вызов, искра — и Гермиона, не успев себя остановить, наклонилась вперёд, касаясь пальцами края стола. — Похоже, вы не боитесь вопросов. Попробуем нырнуть… глубже? Он помолчал — всего на мгновение, — и, когда заговорил, в голосе прозвучал оттенок заинтересованности: — Вперёд. Но будь добра, готовься отвечать на собственные вопросы тоже. Гермиона кивнула, хотя он этого не мог видеть. — Справедливо. Начнём с простого. Что вас движет? — Что меня движет.., — повторил он, с оттенком размышления, почти с усмешкой. — Я бы попросил уточнить. Вопрос слишком широкий. Она мягко улыбнулась. — Хорошо. Что заставляет вас вставать по утрам? Что держит на плаву, когда всё кажется слишком трудным? — Пожалуй, цель, — произнёс он, голос стал глубже, сосредоточеннее. — Осознание, что есть дело, которое нужно сделать. Независимо от того, хочется мне этого или нет. Гермиона чуть склонила голову, обдумывая ответ. — Вас движет само дело или результат, к которому оно приводит? — И то, и другое, — ответил он после короткой паузы. — Хотя, думаю, результат всё же перевешивает. Вряд ли кто-то трудится просто ради самого труда. — И всё же, — осторожно сказала Гермиона, — в процессе тоже должна быть своя ценность. Иначе ведь вся работа теряет смысл? Он хмыкнул задумчиво: — Быть может. Но не всякая задача требует удовлетворения, чтобы быть необходимой. Она дала словам осесть, прежде чем проговорить: — Я думаю, мной движет надежда. Надежда, что моя работа оставит после себя что-то лучшее. Что-то, что останется. — Надежда, — повторил он, и в голосе прозвучал тонкий оттенок скепсиса. — Хрупкий мотиватор. — Возможно, — согласилась Гермиона. — Но, мне кажется, без неё никак. А вы так не думаете? Повисла пауза, чуть дольше, чем ей было бы комфортно. Она уже начала сомневаться, не перешла ли границу. Но затем он снова заговорил — тише, сосредоточеннее: — Надежду, как и доверие, трудно удержать. Но… я признаю, в её упорстве есть сила. Слова задели её за живое — в них было что-то такое, что невозможно было точно назвать: уважение, понимание. Ей захотелось пойти дальше — но она замялась, не зная, насколько можно раскрыться. — А что насчёт доверия? — спросила она наконец. — Оно, по-вашему, заслуживается или даётся просто так? — Заслуживается, — отрезал он без колебаний. — Доверие, которое дают без причины — риск, который мало кто может себе позволить. — Но ведь оно необходимо, — сказала Гермиона. — Без доверия ничего прочного не построить. — Осторожно, — ответил он резко, но не враждебно. — Доверие, как и надежду, нужно уравновешивать разумом. Избыток одного или другого ведёт к краху. — Но их нехватка, — возразила она, — ведёт к одиночеству. Разве не важно найти баланс? — Возможно, — его голос стал чуть мягче. — Хотя баланс, как правило, куда более неуловим, чем кажется. Разговор вошёл в естественный ритм. Он спросил, что она больше всего ценит в людях — она ответила: честность, любознательность и доброту. Она спросила, чего он боится — после долгого молчания он произнёс: — Незначительности. Его честность ошеломила её, и в ответ она призналась в своём страхе — не оправдать собственных ожиданий, потерпеть неудачу перед самой собой. Впервые за весь вечер Гермиона почувствовала, что её действительно видят. Будто перегородки между ними вовсе не было. Его слова были весомыми, его суждения — острыми, беспощадными, но в его внимании было что-то устойчивое, успокаивающее. Он бросал вызов — но не отвергал. — У меня ощущение, будто вы провели большую часть жизни, пытаясь что-то доказать, — сказал он ближе к концу, голос был спокойным, но точным. — Вопрос только — кому? Гермиона затаила дыхание, и ей пришлось сознательно выровнять его. — Возможно, себе, — тихо сказала она. — А может, тем, кто сомневался. — А теперь? — спросил он, мягче, чем прежде. — Всё ещё хотите доказать, что они ошибались? — Думаю, — осторожно произнесла Гермиона, — я учусь сосредотачиваться не на том, чтобы опровергнуть других… а на том, чтобы подтвердить себя. — Мудро, — пробормотал он, скорее себе, чем ей. — Хотя и, пожалуй, с опозданием. Прозвучал звон — их время подошло к концу. И Гермиона ощутила лёгкую, необъяснимую горечь. — Что ж, — сказала она, голос звучал иначе, с оттенком того, чему она ещё не могла дать имя. — До следующего раза. — Разумеется, — отозвался он, голос был ровным, но под ним таилась сдержанная неохота. — До встречи. Покидая капсулу и возвращаясь в женскую часть зала, Гермиона чувствовала, как в голове роятся мысли. В нём было нечто — то, что она не могла определить — что оставалось с ней, тревожило и волновало одновременно. Первая беседа вечера была лёгкой и тёплой, но эта… эта потрясла. Будто он заглянул вглубь неё — и отразил что-то, к чему она ещё не была готова. Подойдя к столу с напитками, Гермиона взяла новый бокал вина, и заметила, как слегка дрожат её руки. Новый раунд начинался скоро, но сейчас ей нужен был момент — чтобы выдохнуть, чтобы примириться с тем, что только что произошло. С той связью, которую она, похоже, уже не могла игнорировать.