Глава 14. Раунд четвёртый. Глубже, чем прежде (Часть 1)

На этот раз зал казался тише. Волнение всё ещё витало в воздухе, но Гермиона заметила, что женщин осталось заметно меньше, чем в предыдущих раундах. Лишь несколько десятков участниц бродили по помещению, сбившись в небольшие группы или стоя в одиночестве. Она узнала пару лиц, знакомых с ранних встреч, но держалась обособленно — её решительное выражение лица отталкивало любые попытки завязать разговор. Похоже, стратегия «держи дистанцию» срабатывала. Никто её не тревожил — и она не собиралась заводить с ним разговоры. Подойдя к столу с угощениями, Гермиона оглядела напитки. В прошлые разы она выбирала вино, но сегодня требовалось нечто крепче. Она налила себе огневиски — без льда — янтарная жидкость красиво переливалась в мягком свете зачарованных светильников на стенах. Осторожный глоток — и тёплая волна растеклась по груди. Направляясь к своему пузырю, она ощущала нервное напряжение, но оно не было неприятным. Где-то под поверхностью звенело предчувствие — будто впереди её ждало нечто новое. Внутри пузыря шум зала растворился, уступая место привычному гулу чар уединения. Пространство ощущалось одновременно интимным и чуть тесным. Она села, поставив бокал на столик рядом. Раздался звон, и знакомый, ровный голос поприветствовал её. — Добрый вечер. — Добрый вечер, — откликнулась Гермиона, и уголки её губ тронула лёгкая улыбка. Она поймала себя на том, что с нетерпением ждала этой беседы. — Ты кажешься более расслабленной сегодня, — заметил он с тенью иронии в голосе. Она тихо усмехнулась: — Возможно, дело в огневиски. — Ах, жидкая смелость, — отозвался он сухо. — У тебя, как всегда, отменный вкус. Она улыбнулась, позволив паузе повиснуть между ними, а затем решилась углубить разговор: — Можно задать вопрос? — Ты ведь всё равно его задашь, — произнёс он с привычной суховатой усмешкой, но в голосе звучало дружелюбие. — Есть ли у тебя хобби? — Не так много, как хотелось бы, — признался он. — Мне нравится варить зелья. Не профессионально — для себя. Это... медитативно. — Логично, — сказала она задумчиво. — Это требует точности, порядка. А что именно варишь? — В основном практичные вещи: исцеляющие зелья, успокаивающие, иногда — что-нибудь экспериментальное. А ты? — Я читаю, — сказала она с лёгким смешком. — Хотя, наверное, это уже и не считается хобби. — Ещё как считается, — твёрдо ответил он. — Разум, жаждущий знаний, не знает праздности. — Прямо как у настоящего учёного, — поддела она, но в голосе звучала искренняя признательность. Со временем он перевёл разговор обратно к ней: — Как прошла твоя неделя? — Сложно, — призналась Гермиона, обводя пальцем край бокала. — На прошлой неделе я поссорилась с коллегой, и с тех пор избегаю его. — Избегание редко приносит плоды, — заметил он, но в тоне не было осуждения — скорее интерес. — Почему ты избегала? Она колебалась, подбирая слова: — Он разозлился на меня из-за того, с чем, как мне казалось, я справлюсь сама.. Мне… трудно сейчас смотреть ему в глаза. Проще держаться в стороне. — Проще, возможно, — сказал он с лёгкой иронией, — но вряд ли эффективно. Гермиона рассмеялась — тихо, но искренне: — Ты говоришь как человек, переживший нечто подобное. — Верно, — признал он, голос его стал чуть тише. — У меня тоже был… конфликт. Коллега подтолкнул меня к тому, чего я не был готов принять. Я… повёл себя плохо. Она наклонилась вперёд, заинтересованная его откровенностью: — И что ты сделал? Он замолчал, будто решал, стоит ли говорить дальше. — Я сорвался. Совершенно несправедливо. С тех пор всё обдумываю. И понимаю, что должен извиниться. — Извинишься? — Придётся, — отозвался он, и в голосе слышалась тень неохоты. — Хотя не уверен, что найду подходящие слова. — Иногда просто признать — уже достаточно, — мягко сказала она. — Не обязательно идеально. Главное — искренне. Он замолчал на мгновение, обдумывая её совет. Затем с лёгким сменом интонации спросил: — А ты? Последуешь собственному совету? Гермиона вздохнула: — Знаю, что должна. Он не заслуживает того, чтобы я пряталась, как школьница. Но… — Но проще держаться подальше, — договорил он, понимающе. Она криво усмехнулась: — Именно. — Всё равно тебе придётся встретиться с ним, — просто сказал он. — Чем дольше ждёшь, тем тяжелее это сделать. — Ты удивительно хорош в этих советах, — сказала она с улыбкой. — Не думал сменить профессию? — Мерлин упаси, — отрезал он. — Но даже я могу признать, когда перегибаю. Пусть это и случается... редко. — Редко? — переспросила она, смеясь. — Весьма, — сухо подтвердил он. — Но, если позволишь, ты тоже умеешь уклоняться. Что именно тебя так задело в ссоре? Она чуть замялась: — Думаю, не сама ссора. А его реакция. Я не ожидала... Было ощущение, что я его подвела. — Неудачи — часть жизни, — мягко сказал он. — Важно не это, а то, как ты из них выходишь. Она посмотрела на светящуюся стену между ними. Его слова эхом отдались в голове. — Легче сказать, чем сделать. — Почти всё стоящее — такое, — ответил он. Они перешли к более лёгким темам: любимые книги, воспоминания из Хогвартса, общее раздражение по поводу групповых проектов. Постепенно Гермиона чувствовала всё больше комфорта, даже несмотря на то, что разговор становился всё личнее. — В каком ты был факультете? — спросила она. Пауза была короткой, но заметной. — Слизерин. — Подходит, — сказала она, наклонив голову. — Это комплимент или замаскированное оскорбление? — Комплимент, — искренне ответила она. — А ты? Позволь угадать? — Дерзай. — Гриффиндор. — Откуда ты знаешь? — В тебе есть смелость. И склонность к прямым вопросам. У гриффиндорцев это врождённое — даже когда стоит промолчать. — Тебя не смущает мой факультет? — Нет. А тебя мой? — Нет, — сказала она вдумчиво. — Думаю, факультеты часто неправильно понимают. Их ценности не противоречат друг другу. Просто проявляются по-разному. — Мудро подмечено. — Большинство предпочитают шаблоны. — Сама с этим сталкивалась, — призналась она. — Поэтому стараюсь не делать так с другими. — Здраво, — почти шёпотом произнёс он. Гермиона сделала глоток огневиски, ощущая, как тепло наполняет грудь. — Можно ещё один личный вопрос? — Обязательно? — поддразнил он. Но в голосе не было сопротивления. — Да, — легко ответила она. — Что ты думаешь о статусе крови? Воздух чуть изменился. Голос стал тише: — Раньше... возможно, мне казалось, что это важно. Или — меня учили, что это важно. По материнской линии семья была чистокровной, и окружение поддерживало такие взгляды. Но я больше не в том окружении. Я… когда-то любил одну маглорождённую ведьму. Она не ответила взаимностью. Но именно она показала мне, что кровь — не имеет значения. Гермиона затаила дыхание. Его откровенность застала врасплох — и тронула. — Сожалею. — Не стоит, — ответил он. — Это было давно. Я потратил много лет, доказывая, что больше не верю в эти вещи. Хотя моя репутация, наверное, не особо помогает. Губы Гермионы дёрнулись: — Думаю, каждый ощущает это в какой-то момент. — Правда? А ты? Смогла бы ты поверить в кого-то, у кого... не безупречное прошлое? — Пока ты не Волдеморт, — ответила она с лёгкостью, — я верю, что люди могут меняться. Ни одно из твоих слов пока не вызвало у меня тревоги по поводу того, кто ты сегодня. Он замолчал, и её окутало ощущение, будто он что-то долго и молча обдумывает. — Благодарю за откровенность, — сказал он наконец, голос его стал мягче, чем прежде. Разговор снова перешёл к лёгким темам — заклинания, путешествия, детские воспоминания. Но под поверхностью текла глубокая, неспешная связь, неожиданно интимная. Когда прозвучал финальный звонок, Гермиона ощутила укол разочарования — разговор оказался захватывающим, и ей не хотелось, чтобы он заканчивался. — До следующего раза, — сказал он, голос тёплый, низкий. — До следующего, — отозвалась она, выходя из пузыря с ураганом мыслей в голове. Впервые с начала этого эксперимента она почувствовала нечто неожиданное: надежду.

***

В зале стало заметно тише — редеющая толпа участников служила немым свидетельством того, как далеко они все продвинулись. Снейп целеустремлённо направился к назначенному пузырю, прихватив с собой стакан огневиски, не удостоив вниманием приглушённую болтовню оставшихся мужчин. Он пришёл сюда не ради светской беседы. Сам процесс начал утомлять его: бесконечные вопросы точили терпение. И всё же, несмотря на внутреннее сопротивление, он не мог отрицать проблеск предвкушения, с которым ожидал именно эту встречу. Усаживаясь в кресло, он ненадолго вернулся мыслями к прошлой неделе. Он колебался, стоит ли вообще приходить — настроение металось между самоненавистью и неохотной решимостью. И всё же он здесь, в ожидании звонка, и привычный внутренний скепсис ныне уступил место лёгкому любопытству. — Добрый вечер. — Добрый вечер, — откликнулась она. Голос — мягкий, но с той знакомой прямотой — прозвучал так, что ему неожиданно стало легче. Её замечание об огневиски и его ответ с оттенком иронии были почти автоматическими, но в процессе разговора он ощутил, как с плеч постепенно сходит напряжение. В ней было что-то обезоруживающее — слова выверенные, но звучащие естественно, тон — уверенный, но не навязчивый. Это одновременно раздражало и... притягивало. Когда разговор коснулся хобби, он удивился, с какой лёгкостью заговорил о своём. Варка зелий всегда была для него уединённым занятием — спасением от повседневного хаоса. Обычно он не делился этим, но её искренний интерес разоружил. Её отклик — проницательный, тёплый — пробудил в нём нечто, что он мог бы назвать удовлетворением, если бы позволил себе такую слабость. Она, разумеется, читала. Это было бы легко угадать. В её вопросах ощущалась острота мысли, в разговоре — глубина, свойственная людям, привыкшим к книгам и размышлениям. Когда он отметил ценность пытливого ума, её мягкий смех вызвал у него молчаливое одобрение. Она была умна — не напыщенно, как многие, а по-настоящему, с той искренностью, что способна привлекать. Это... цепляло. Когда они перешли к теме факультетов Хогвартса, он ответил с лёгкой осторожностью. Он давно примирился со своей принадлежностью к Слизерину, но не привык делиться подобным. Её реакция — спокойная, безоценочная — удивила. Большинство воспользовались бы шансом вколоть старым стереотипом, но она этого не сделала. Он попытался угадать её факультет — и угадал. Её удивление только усилило его внутреннюю усмешку. Гриффиндорцы, в конце концов, не славятся сдержанностью. Но её откровенность в описании динамики факультетов пробудила в нём ещё больший интерес. В её взгляде сквозила зрелость, желание видеть глубже. Он ценил это больше, чем хотел бы признать. Её вопрос о статусе крови задел его — хотя и не так, как мог бы в прошлом. Время притупило остроту, сменив гнев сожалением. Рассказывая отрывки истории, которую редко кому открывал, он ощущал странную лёгкость. Она слушала без осуждения, и даже сквозь магическую перегородку ощущалась её тихая, искренняя сочувственность. В воспоминаниях на мгновение всплыла Лили — призрак, что наведывался всё реже. Он отогнал её образ, сосредоточившись на неожиданном чувстве комфорта от откровенности. Её уверенность — что человек способен измениться — одновременно утешала и бросала вызов. Может ли он измениться? Или же он просто похоронил прежнего себя под слоями раскаяния? Её смех в ответ на его сухую шутку о собственной репутации стал приятной разрядкой. Она умела снимать тяжесть даже самых серьёзных тем — качество, которое он находил неожиданно привлекательным. Когда она заговорила о конфликте с коллегой, он слушал внимательно. Её нерешительность странным образом отражала его собственную. Её признание в избегании конфронтации отозвалось в нём — болезненно точно. Уязвимость её слов не была слабостью, а силой — в честности. Это делало её... настоящей. Его совет, возможно, звучал лицемерно на фоне его собственных ошибок, но он произнёс его: — Тебе всё равно придётся с ним столкнуться, — сказал он, хотя эти слова были не только для неё, но и для самого себя. Её ответ — лёгкий, но искренний — вызвал у него слабую улыбку. Она была не только умной, но и доброй — больше, чем он ожидал. Когда прозвучал звонок, означая конец встречи, Снейп ощутил укол сожаления. Их разговоры всегда были любопытны, но сегодня в них было нечто большее — глубина, которой он не предвидел, связь, что не отпускала. — До следующего раза, — произнёс он, тише, чем обычно. — До следующего, — отозвалась она. Покидая пузырь, он ещё долго прокручивал в голове их разговор. Она бросила ему вызов, удивила его — и пробудила в нём давно забытое ощущение. Впервые за долгие годы он позволил себе надежду, что этот процесс может привести к чему-то неожиданному. И впервые за долгое время он с интересом ждал, что будет дальше.