Глава 15. Раунд четвёртый. Глубже, чем прежде (Часть 2)

Снейп вошёл в пузырь, и гул охранных чар вновь укутал его в знакомый кокон тишины. Он всё ещё переваривал слова и чувства, пробуждённые предыдущей встречей — тень самоанализа не спешила рассеиваться. Но стоило прозвучать мягкому звонку и донестись голосу его собеседницы, как знакомое тепло и ровная интонация прорвали эту пелену. — Добрый вечер, — сказала она спокойно и приглашающе. — Добрый вечер, — ответил он, и голос его стал ближе к нейтральному. Эта встреча, по крайней мере, была из тех, что он ожидал с почти облегчением. Её мягкая откровенность и продуманные вопросы стали для него постоянной опорой на фоне утомительного процесса, в котором всё остальное раздражало. — Вы звучите задумчиво, — заметила она с лёгкой усмешкой. — Или, может, просто устали? — Думаю, и то и другое, — признал он, откидываясь на спинку кресла. — Вечер выдался на редкость насыщенным в эмоциональном плане. Её смех был мягким, будто лёгкий ветерок, развеивающий тяжесть в груди. — Впрочем, весь этот процесс такой. Заставляет задуматься. Что, наверное, и есть его суть. — Именно, — сказал он, и уголки его губ едва заметно приподнялись. — А вы? Как вам всё это? — Сложно, — ответила она честно. — Но поучительно. Это заставляет думать о вещах, от которых обычно отмахиваешься. Он одобрительно хмыкнул: — Полезное упражнение, пусть и не всегда приятное. — А неприятное — не всегда плохое, — сказала она. — Иногда без него не вырасти. Её слова что-то всколыхнули в нём, и прежде чем он успел сдержаться, он спросил: — А вы верите, что люди могут меняться? Вопрос повис в воздухе. Он уже начал сожалеть, не перегнул ли палку, как вдруг она ответила — ровно и с задумчивостью: — Да. Я думаю, что перемены возможны, но они никогда не даются легко. Нужно быть готовым смотреть на себя честно и работать над собой. Думаю, способность меняться есть у каждого — другое дело, воспользуется ли человек ею. Её ответ отозвался в нём, перекликаясь с тем, что он уже слышал сегодня. — Это редкое сочетание, — сказал он тише. — Способность и воля. — Редкое, но не невозможное, — возразила она. — И, как мне кажется, с правильной поддержкой — гораздо проще. Он задумался над её словами. Искренность в голосе оставила более глубокий след, чем ему хотелось бы признавать. — Мудро сказано, — произнёс он после паузы. — Вы, похоже, не понаслышке знакомы с этим. — Возможно, — легко ответила она. — Я всегда верила, что человек — это не его худший момент. А то, что он делает после него, — вот что действительно важно. Её слова не давили, а скорее заземляли. Он подумал о предыдущей встрече, о сплетении эмоций, вызванных темой перемен. В её взгляде на вещи было что-то одновременно успокаивающее и побуждающее к переосмыслению. — А как насчёт прощения? — спросил он, теперь уже почти шёпотом. — Где его место? — Прощение... сложно, — призналась она. — Оно не означает забыть, и не оправдывает дурные поступки. Но оно означает отпустить ту власть, которую эти поступки имеют над тобой. Это нужно не только для другого человека — но и для себя. Её ответ был сдержанным, но чувства за ним ощущались отчётливо. Он уловил в себе проблеск уважения — к её ясности мысли, к уверенности в том, что она говорит, — даже несмотря на сомнения в собственных силах быть таким же великодушным. — Вам легко прощать? — спросил он, сам удивляясь своей заинтересованности. — Не всегда, — призналась она. — Но я стараюсь. Я поняла, что злость в итоге причиняет вред только мне самой. — Здравый подход, — заметил он, без тени осуждения в голосе. — Возможно, здравый, — согласилась она. — Но в то же время — освобождающий. Он позволил её словам осесть в мыслях, оценив то редкое равновесие, которое она находила между мудростью и уязвимостью. Их беседы всегда отличались этой открытостью, и он, сам того не желая, тянулся к ней — даже если это его слегка тревожило. — Как ты думаешь, что делает человека заслуживающим доверия? — спросила она спокойно. Он задумался на мгновение, прежде чем ответить: — Последовательность. Не совершенство, но надёжность — в словах и поступках. — Взвешенный ответ, — заметила она задумчиво. — А прощение? Как оно вписывается в это? Он замолчал, чувствуя, как этот вопрос задевает глубже, чем ему хотелось бы признавать. — Прощение требует понимания, — сказал он осторожно. — Но я не раздаю его направо и налево. — И не должен, — согласилась она. — Но, думаю, прощение нужно не меньше нам самим, чем тем, кого мы прощаем. Её слова вызвали в нём лёгкий отклик узнавания. — Проницательный взгляд, — произнёс он наконец. — Проницательный или добытый тяжёлым опытом? — усмехнулась она. — Иногда это одно и то же. Разговор продолжался, её голос — знакомый и спокойный, её размышления — глубокие и искренние — всё больше увлекали его. — Ты кажешься рассеянным, — сказала она после небольшой паузы, её голос, как всегда, сочетал наблюдательность с мягким юмором. — Тяжёлый день? Он тихо хмыкнул, позволяя себе расслабиться в этой уже привычной динамике. — Не столько тяжёлый, сколько... насыщенный размышлениями. — Размышления — штука обоюдоострая, — заметила она с понимающим оттенком. — Хочешь поделиться? Он колебался, решая, сколько стоит раскрыть. Анонимность этого процесса всегда была для него утешением, но с ней всё было иначе. Он чувствовал, что хочет сказать больше, чем обычно позволяет себе. — Я всё думаю о недавнем конфликте с коллегой, — признался он. — Я, возможно, не слишком дипломатично себя повёл. Её мягкое «угу» подбодрило, и он продолжил, не успев передумать: — Сказал лишнего... сгоряча. С тех пор не знаю — стоит ли это поднимать снова или просто оставить как есть. — Оставить? — переспросила она, в голосе — едва уловимое порицание. — Вряд ли это лучшая стратегия. — Возможно, — признал он. — Но извиняться... не моя сильная сторона. — В этом ты не одинок, — сказала она, и голос её стал мягче. — Но, по-моему, важнее сам порыв, а не идеальное исполнение. — Даже если попытка провалится? — скептически уточнил он. — Тем более тогда, — возразила она. — Признать ошибку — пусть неуклюже — часто важнее, чем мы думаем. Это проявление смелости. И знак, что тебе не всё равно. Он надолго замолчал, давая её словам отозваться в себе. — Ты, похоже, хорошо в этом разбираешься. — Ошибок у меня хватало, — легко ответила она. — Но я поняла: избегать сложных разговоров — значит делать их ещё сложнее. Если ценишь отношения, стоит пройти через этот дискомфорт. — Мудро сказано, — отозвался он, вспоминая, как давал похожий совет кому-то ещё совсем недавно. — Подумать стоит. — Подумай, — тепло сказала она. — Ты не выглядишь человеком, который любит незавершённость. Он не сдержал лёгкий смешок: — Точно подметила. С каждым прошедшим моментом их разговор переходил в более лёгкие темы — книги, гипотетические путешествия, детские воспоминания. Но под этой лёгкостью оставалась глубина — тихая, неуловимая, и потому особенно притягательная. Он всё меньше хотел, чтобы это заканчивалось. — Можно задать более личный вопрос? — осторожно спросила она, с любопытством в голосе. — Ты пока в себе не отказывала, — сухо заметил он, но с оттенком добродушия. Она мягко рассмеялась: — Справедливо. Что бы ты назвал самой важной чертой в человеке? Он задумался, постукивая пальцами по подлокотнику: — Целостность. Умение оставаться верным своим принципам — даже если это неудобно или тяжело. — Высокая планка, — сказала она задумчиво. — Но достойная. — А ты? — перекинул он вопрос обратно. — Что для тебя важнее всего? — Сострадание, — ответила она без колебаний. — Умение видеть и чувствовать других, даже когда в этом нет необходимости. Он хмыкнул в знак согласия — её ответ безукоризненно ложился в образ, сложившийся у него в голове. — Благородное качество. — Благородное, но не всегда лёгкое, — сказала она. — Сострадание бывает тяжёлым грузом. Но, как мне кажется, его стоит нести. Разговор, как тонкая нить, продолжал тянуться между личным и отвлечённым, оставляя после себя всё новые размышления. Когда раздался звонок, возвещающий окончание сеанса, он почувствовал нежелание расставаться. — Спасибо за беседу, — произнёс он, тише, чем раньше. — Спасибо тебе, — тепло ответила она. — Я всегда ценю наши разговоры. Снейп посмотрел на буклет в своих руках, свечение охранных чар постепенно угасало по мере того, как он выходил из пузыря. Этот вечер потревожил его глубже, чем он был готов признать. Обе встречи затронули струны, которые он давно считал глухими — слой за слоем обнажая то, что он так долго скрывал. Он осторожно перевернул буклет на последнюю страницу и вписал два номера. Некоторое время перо повисло над пергаментом — решение в этот раз казалось тяжелее, чем прежде. Эти связи, хрупкие и анонимные, всё сильнее ощущались как нечто значимое. Он передал буклет помощнику, и тот принял его с вежливым кивком. Не дожидаясь ни подтверждения, ни слов, Снейп резко развернулся и направился к ряду каминов у входа. Мерцающее зелёное пламя отбрасывало танцующие тени на стены, и он шагнул в очаг с привычной грацией. Закрученный вихрь унёс его в знакомое пространство. Комната, полутёмная, с полками книг и банками с ингредиентами, встретила его, как старый друг. Он вышел из камина, отряхнул пепел с мантии и опустился в своё изношенное кресло. Хогвартс спал — его стены молчали в этот час, и тишина была долгожданной после гула зала. Но в этой тишине теперь чувствовалось иное: не одиночество, а ожидание. Слова и интонации вечера прокручивались в его голове, требуя больше внимания, чем он предполагал. К лучшему или к худшему, но этот путь перестал быть просто отвлечением. Он начал обретать смысл.

***

Когда Гермиона вошла в свой последний пузырь этим вечером, магический гул чар уединения вновь укутал её знакомым коконом. Фоновый шум зала растворился, оставив лишь лёгкое жужжание магии пузыря. Она поставила бокал на небольшой столик рядом — мягкий звон нарушил тишину. — Ну, начало обнадёживающее, — раздался голос, знакомый и гладкий, с оттенком юмора. — Не ошибаюсь ли я, услышав, что у нас тут напиток? Гермиона улыбнулась, сразу почувствовав, как напряжение понемногу уходит. — Виновна, — призналась она. — А ты? Позволяешь себе расслабиться сегодня? — Маленькая уступка в пользу сурового вечера, — ответил он с низким смешком. — Что у тебя сегодня? — Огневиски, — с лёгкостью сказала она. — Безо льда. — Смелый выбор, — отметил он, и в голосе прозвучало искреннее восхищение. — Тебе идёт. Гермиона чуть склонила голову на бок, почувствовав, как по шее расползается тёплый румянец. — А у тебя? — Вино, — признался он. — Красное, разумеется. Огневиски, пожалуй, больше для холодной ночи… или подходящей компании. — Намёк, — усмехнулась Гермиона, и её улыбка выдала, что она развеселилась. — Намёки — это искусство, — спокойно парировал он. — Особенно в сочетании с хорошей беседой. Кстати, как проходит твой вечер? — Интересно, — сказала она неопределённо, покручивая бокал в руке. — Хотя, подозреваю, тебя такой ответ не устроит. — Возможно, — согласился он. — Но я достаточно воспитан, чтобы пока не лезть с расспросами. Пока, — добавил он с игривым тоном. — А что насчёт всего этого? Чувствуешь, что процесс работает? Гермиона ненадолго задумалась: — Думаю, да. Он заставил меня задаваться вопросами, которых я обычно избегаю. А это, наверное, хорошо. А ты? — Я бы сказал… он оказался поучительным, — ответил он. — Некоторые встречи меня удивили. В лучшем смысле. — Удивления — это приятно, — заметила она. — Или опасно, — возразил он, но голос был явно игривым. — Хотя, думаю, некоторые риски стоят того. Гермиона сделала ещё один глоток огневиски, тепло расползалось по груди. — А ты любишь рисковать? — Зависит от типа риска, — ответил он, и в его появилась чуть более глубокая интонация. — Определишь? — Попробовать что-то новое, — предложила она. — Всегда, — отозвался он, не задумываясь. — Без этого жизнь становится невыносимо скучной. Слова его повисли в воздухе, тон стал чуть игривее, с оттенком чего-то более личного. — А ты? — спросил он, голос опустился почти до бархатного шепота. — Когда ты в последний раз пробовала что-то новое, кроме этого брачного эксперимента? Гермиона моргнула, немного удивлённая вопросом. — Хороший вопрос, — призналась она. — Кажется, это было довольно давно. — Слишком давно, судя по тону, — заметил он. — Что мешает? Она тихо рассмеялась: — Жизнь. Ответственность. Время. — Плохие отговорки, — сказал он легко. — В следующий раз, когда представится возможность — хватай её. — Учту, — ответила она, чувствуя, как щёки розовеют от его уверенности. — Отлично, — сказал он с той же гладкой уверенностью. — Теперь я должен спросить: какая у тебя самая любимая слабость? — Слабость? — переспросила Гермиона, приподняв бровь. — Да, — ответил он, в голосе — откровенное лукавство. — То, к чему ты тянешься, когда мир становится слишком тяжёлым. У всех есть что-то. — Шоколад, — призналась она после паузы, с лёгкой улыбкой. — Тёмный, по возможности. — Ах, женщина по моему сердцу, — сказал он, и она услышала улыбку в его голосе. — Хотя, думаю, ты не позволяешь себе это часто. — А у тебя? — спросила она, перекинув мяч обратно. — В чём твоя слабость? — Дорогое вино, — отозвался он без колебаний. — И, время от времени, нарушение правил. — Нарушение правил? — переспросила она, заинтересованность в голосе стала заметной. — Ничего безумного, — заверил он. — Но немного бунта… может быть весьма бодрящим. — Звучит опасно, — поддразнила она, хоть сердце забилось чуть быстрее от его интонации. — Только если неосторожно, — ответил он, и голос его стал ещё более интимным. — А иногда, знаешь, осторожность — переоценена. Гермиона поёрзала в кресле, сердце её забилось чуть быстрее. — Ты, похоже, хорошо отточил это искусство, — заметила она, голос звучал спокойно, хотя в груди трепетало. — Что именно? — переспросил он, притворно удивлённо. — Флирт, — прямо сказала она, уголки губ дёрнулись в улыбке. — Признаю вину, — ответил он, ничуть не смутившись. — Хотя должен предупредить: я обычно не настолько обаятелен. Видимо, ты как-то это вызываешь. Гермиона рассмеялась, неожиданно легко и искренне. — Приму это за комплимент. — Так и нужно, — отозвался он с той же гладкой уверенностью. — И, если позволишь… твой смех тебе очень идёт. Щёки её залила краска, но она не дала ему взять верх. — Ты невообразимый льстец. — Только когда это заслуженно, — возразил он. Разговор их продолжался легко, скользя по привычным темам: любимые места для путешествий, магические инновации, мечты о профессиях вне реальности. Гермиона всё чаще ловила себя на улыбке — его обаяние разоружало, пусть и неожиданно для неё самой. Затем тон изменился. Не резко — сначала лишь в голосе, ставшем чуть мягче, тише, ближе. — Разреши задать вопрос, — начал он, его интонация оставалась игривой, но в ней появилась нотка серьезности. — Когда в последний раз ты делала что-то исключительно для себя? Гермиона задумалась, пальцами поглаживая край бокала. — Пожалуй… давно, — призналась она. — Всё внимание на работе, обязанностях — как-то не оставалось времени задуматься об этом. — Жаль, — сказал он с лёгкой укоризной. — Думаю, тебе стоит баловать себя почаще. Она тихо рассмеялась, но предательское тепло в щеках не ускользнуло от неё самой. — Опять это слово. А ты, выходит, часто позволяешь себе слабости? — Только когда момент того стоит, — отозвался он. — А некоторые моменты… чертовски трудно игнорировать. Пульс у Гермионы снова ускорился, но голос её оставался лёгким: — Ну хорошо. Помимо дорогого вина и опасностей — в чём ещё ты себя балуешь? — Знаешь, дорогое вино вкуснее на губах интересной спутницы, — ответил он, и в его словах явственно слышался подтекст. — Особенно в тишине, вдали от любопытных глаз. А ты? Как бы выглядел твой идеальный вечер? Она колебалась, чувствуя, как лицо вновь заливает жар. — Наверное, что-то простое. Ужин, хороший разговор… может, прогулка после. — Без камина, без шепота за десертом? — настаивал он, голос стал глубже. — Я ожидал чего-то более… авантюрного. Гермиона сглотнула, немного ошеломлённая его напором. — Не думаю, что я настолько авантюрна, — ответила она, в голосе — тень смеха. — По крайней мере, не в том смысле, о котором ты говоришь. — Пока нет, — поправил он, и она без труда услышала его ухмылку. — Но я уверен, ты бы сама себя удивила, если бы представился шанс. Гермиона покачала головой, но с губ не сходила улыбка. — Ты чересчур уверен в себе. — Уверенность — одна из моих лучших черт, — легко сказал он. А потом, выдержав паузу, добавил мягче: — Скажи… что для тебя значит страсть? Она чуть запнулась, внезапная прямота вопроса вывела её из равновесия. — Это… довольно обширное понятие, — попыталась взять себя в руки она. — Тогда сузим, — ответил он, и голос его был словно бархат. — Что тебя зажигает? Что заставляет терять себя полностью? Казалось, воздух в пузыре стал плотнее, магия — ближе. Гермиона сжала бокал сильнее. — Наверное… связь, — наконец сказала она. — Настоящая. Та, что… поглощает. — Поглощает, — повторил он, будто смакуя слово. — Мне нравится. — А тебе? — спросила она, удивившись собственной смелости. — Что для тебя — страсть? — Интенсивность, — без колебаний сказал он. — Искра, вспыхивающая, когда двое видят друг друга по-настоящему — со всеми недостатками — и решают, что риск того стоит. Связь, от которой перехватывает дыхание… и хочется большего. Щёки Гермионы вспыхнули вновь, тепло спустилось к шее. Его слова были выверенными, намеренными — и всё же интимность звучала в них отчётливо. — Ты когда-нибудь испытывал это? — спросила она, сама удивляясь своей откровенности. — Давным-давно, — признался он, и голос его смягчился. — Но я думаю, за некоторые вещи стоит подождать. Тишина между ними стала осязаемой, наполненной. Гермиона сделала ещё глоток огневиски — тепло напитка подстегнуло решимость. — Думаешь, такое можно найти снова? Или это из разряда «один раз в жизни»? — Думаю, — медленно произнёс он, — всё зависит от людей. Некоторые искры гаснут. А другие… с каждым разом пылают ярче. Воздух в пузыре словно дрожал от невысказанного. Мысли и слова становились почти неотделимыми. У Гермионы сжалось в груди, предвкушение, тревога, интерес — всё сплелось в нечто необъяснимое. — Ты удивляешь меня, — тихо сказала она. — Ты куда более глубокий, чем я ожидала. — А ты — куда более захватывающая, чем я себе представлял, — отозвался он, голос его был тёплым и низким. — Женщина с огневиски в руке и умом, как у тебя? Я бы счёл себя везунчиком, если имею твоё внимание. Её сердце сделало крошечный предательский скачок. Она тихо рассмеялась — чуть более нервно, чем хотелось бы. — Ты неутомим. — Я — настойчив, — поправил он. — Если кто-то по-настоящему заинтересовал меня… я так просто не отпускаю. Раздался звон — внезапный, словно порыв ветра, разрезавший напряжение. Гермиона выдохнула — лишь теперь осознав, что всё это время сдерживала дыхание. Сердце всё ещё билось слишком быстро, а в ушах пульсировало эхо разговора. — Что ж, — произнёс он с лёгкой насмешкой. — Похоже, нам придётся продолжить эту беседу как-нибудь в другой раз. — Возможно, — ответила она, голос её звучал ровно, несмотря на бурю эмоций под поверхностью. — Доброй ночи. — Доброй ночи, — отозвался он, и в интонации его слышалось обещание. Когда она вышла из пузыря, её кожу покалывало, мысли сплетались в клубок из любопытства, желания и чего-то ещё — неясного, но настойчивого. Как бы скептически она ни относилась к этому процессу в начале, теперь уже невозможно было отрицать: этот человек притягивал её. И ещё труднее — игнорировать, насколько легко он разрушал её оборону. Она села за небольшой столик, перед ней лежал буклет, ожидающий её решения. Гермиона уставилась на два пустых поля, где предстояло вписать номера выбранных ею участников. В голове вихрем проносились события вечера. С лёгкой улыбкой она записала первый номер. Мысли вернулись к её первому собеседнику. Их разговор был глубоким и основательным, в каждом ответе ощущалась ясность ума и внутренняя устойчивость. Его вопросы заставляли задуматься, его размышления несли ту мудрость, что приходит с опытом. В нём была надёжность, которую она раньше, возможно, недооценивала, но сегодня — не могла не почувствовать. Рука замерла над вторым полем. Мысли перескочили ко второму участнику. Если первый оставил после себя ощущение устойчивости, то второй — подбросил сердце вверх. Его голос был насыщен и дразнящ, слова — как тихий вызов, от которого она вспыхивала и забывала дышать. Он флиртовал мастерски, но без нажима, словно подталкивал её — мягко, но точно — к грани, которую она давно не пересекала. Он был загадкой, и её тянуло к разгадке. С ровным вдохом она записала второй номер. Две встречи. Две связи. А в следующий раз ей придётся выбрать между ними. Эта мысль вызвала лёгкий холодок тревоги. Если — нет, когда — оба выберут её в ответ, выбор станет по-настоящему трудным. Они были такими разными, каждый будоражил в ней то, что другой не затрагивал. Склонится ли она к тихой силе одного или к огненной интриге другого? Способна ли она вообще сделать такой выбор? Пока что, прогнав эти мысли, Гермиона закрыла буклет и передала его стоящему у выхода помощнику. — Спасибо, — тихо сказала она, направляясь к ближайшей каминной станции. Через несколько минут она уже ступала по полу своих покоев в Хогвартсе, мягкий свет камина приветствовал её возвращение. Живоглот лениво потянулся на кресле и неспешно последовал за ней в спальню, где устроился на кровати, терпеливо дожидаясь её. Переодевшись в пижаму, Гермиона почувствовала, как мягкая хлопковая ткань постепенно снимает напряжение с плеч. Улегшись, она позволила голове утонуть в подушке, а Живоглот свернулся у её бока, наполняя комнату тихим урчанием. В воспоминаниях снова и снова прокручивались слова, интонации, взгляды. Она вспоминала первого — спокойный, уверенный голос, говорящий о доверии и целостности. Его размышления будто заземляли её, напоминая о важности глубины и внутренней устойчивости — того, что она так редко находила в других. А потом — второй. Его игривость, дерзость, интонации, будто касавшиеся её самой сути. Он видел её иначе — не через факты, а через ощущения, как будто понимал её, не нуждаясь в подробностях. Гермиона вздохнула, наугад поглаживая Живоглота за ушами. Оба оставили след. С каждым раундом связи с каждым из них становились всё сильнее. Мысль о необходимости сделать выбор волновала и пугала одновременно. Следующий раунд принесёт новые испытания — долгие беседы, ещё более глубокие погружения, и в конце — неизбежное решение. Но сейчас... сейчас она позволила мыслям успокоиться. Тепло огня, мягкое урчание и усталость вечера убаюкивали её, ведя в беспокойный, полный снов сон.