3. «И мы встретимся»

      Войд читал будто на автомате. Он осознавал текст, запоминал, всё понимал.       Делать ему было почти нечего. Время от времени мужчина смотрел на часы над входной дверью прямо напротив. Стрелки двигались беззвучно. «Они работают таким же образом, как когда-то в Империи работали механические часы. В сутках этого мира столько же часов, как и минут в часах, так и секунд в минутах. Здесь тот же атмосферный воздух, та же земля, то же небо, тот же снег, та же вода. Те же материалы по типу древесины или металла. В этом мире существуют почти все вещи, которые я считал обычными в своём, пусть некоторые из них и устаревшие. – Отложив книгу на стол страницами вниз, мужчина провёл рукой по его поверхности. – Не будь в этом мире ничего сверхъестественного для меня, я бы, может, и смирился с тем, что оказался там, где и должен был после смерти. – Взгляд его устремился в точку, где несколькими минутами назад находился шар изо льда, затем опустился к своей ладони. – Мне сказали просто представить, а по итогу я создал то, что потенциально могло нас убить – если Еву и её мать вообще может хоть что-то убить. Как я понял, ртуть она уничтожила для того, чтобы та не отдала испарину в воздух, которым дышал именно я. – Растерев чуть шершавые подушечки пальцев, он попытался представить не ртуть, но железо – самый обычный кусок, не огранённый, даже с примесями, вспоминая какие-никакие знания из химии и строение молекулы. Он не знал, нужно ли ему напрягать мышцы ладони, а, может, разум? Можно ли думать о чём-то другом? Зачем вообще использовать именно руку? Несмотря на рой вопросов, неожиданно на пересечении линий появился небольшой кусочек металла, поблёскивая. «Я не верю… это же невозможно?». Прежде, чем мужчина успел внимательно рассмотреть созданный предмет, тот рассыпался крошкой в руке.       Безмолвный и шумный вздох.       К тому моменту в комнату зашла Ева, внося поднос с чаем. Девушка спросила, сразу заметив:       – Над чем ты так задумался? – Опустив поднос на край стола, встала позади, обняв за шею.       – Ещё несколько секунд назад это было железом. – Супруга вытянула одну руку, пальцем подняв крошки с его ладони, тотчас обратившиеся целым железным свитком, затем вытянувшись подобно острию меча, и наконец обратились в естественного вида руду. – У тебя получается намного лучше, – убирая свою ладонь, сжимая её в кулак.       – Потому что я училась этому несколько десятков лет, – её руки медленно переходили с шеи на грудь, на мужские крепкие плечи. – Ты же не думаешь, что получится всё и сразу? Вспомни, сколько раз мы пытались… – переходя на шёпот.       – Ева, я… Как ты вообще можешь воспринимать меня за мужчину? – голос его стал глух. – Я даже встать на ноги не могу без помощи костылей, я не чувствую ног, да и отец из меня получился явно не такой, какого ты хотела видеть для своих детей. – Не нужно было смотреть в его глаза, чтобы понимать, насколько Войд разочарован, насколько он устал. Он редко чувствовал себя виноватым, но если это и случалось, то сразу пытался исправить ситуацию, а сейчас точно руки опустил. – Твой ребёнок не жил так, как ты хотела. У неё не было той любви, которую ты бы ей дала, и которую не смог дать я. В итоге я не нёс за неё даже материальную ответственность, она никогда не просила у меня… Ничего. Ни часов, ни внимания, ни совета, ни поддержки. У меня нет оправданий, я не знал, что делать, и даже не пытался.       – Войд… – она села на стол, быстро отодвинув книги в сторону, взяв мужские руки в свои, едва накрывая ладонями смуглые кулаки. – Я, конечно, не знаю точно, как ты воспитывал Валери, но я не думаю, что ребёнок, не дорожащий своим папой, бросился бы к нему со всех ног, сам еле пребывая в сознании. Она знает, что такое любовь, у неё есть дорогие сердцу люди, она сильная телом и характером. Кто, если не мужчина, смог бы вырастить такую дочь? – мягкая усмешка. – И мне не так важно, как ты ходишь, ходишь ли вообще. Да, это приносит неудобства, и в первую очередь тебе, но всё равно не значит, что из-за этого я тебя брошу, оставлю или перестану любить. – Едва она увидела в уголках его глаз блеск, мужчина упал ей в колени, обнимая и прижимая к себе. Ева начала гладить по голове, укладывая жёсткие и непослушные чёрные волосы. – Ты можешь иначе относиться к себе, но для меня всё равно останешься тем же человеком, с которым я решила связать свою жизнь двадцать пять лет назад. И я думаю, что ты изменился в лучшую сторону, хотя и совсем чуть-чуть. – Ева услышала всхлип, но такой хриплый, такой скованный, что сердце укололо. Войд плакал при ней всего несколько раз в жизни, и, видимо, настоящий случай тоже упал в эту почти пустую копилку. Хотелось то ли обнять его, то ли утереть слёзы, то ли уцеловать горячими губами в мокрые щёки и солёные губы, то ли… Губы её дрогнули. – А ты… Ты сам хочешь ещё быть со мной?.. Я в том смысле, что… Ты ещё любишь меня? П-просто я забрала тебя к себе, но даже не спросила твоего мнения, и… – слова прозвучали беспокойно, робко, с тоской, точно она боялась услышать отрицательный ответ. Мужчина выпрямился, он чуть не подскочил на ноги, но те подкосились, и тот ударился коленями о пол, испугав Еву, бросившуюся поднимать супруга, в итоге больше напуганную тем, что мужчина встал на колени, держа её за талию. Девушка так и застыла с руками в воздухе, обращая взгляд в его не менее испуганное лицо.       – Конечно, Ева!.. – задыхаясь. – Я все эти годы хотел быть с тобой, чтобы ты рядом была… Я ждал… Не хотел умирать, но знал, что если и умру, то встречусь с тобой, поэтому совсем не боялся. У меня нет никого, кроме тебя и Валери. Я не хочу терять это ещё раз! Возможно… Возможно, я просто устал, и я понимаю это. Я всю жизнь думал, что у меня есть государство, которому я нужен, и я хотел для этого государства блага. Я думал, что служу идеям, благодаря которым люди будут счастливее, и им будет безопаснее, и государство будет процветать, а в итоге… В итоге я наблюдал почти каждый год, как мою дочь и меня пытаются убить, как убивали людей благородных, честных. Только недавно понял – всё становилось лучше, лучше из-за Валери, из-за её идей, поступков, которые… В итоге погубили её. Я понимаю, что был неправ, – запинаясь в словах, – когда противился понимать её слова. Они и есть страшная правда, которую никто не знал и не узнает ещё очень долго... Они были чем-то сверхъестественным, а сейчас таких слов вокруг меня столько, сколько я представить не мог. – Будто успокоившись, мужчина осел, отпустив талию Евы, опираясь полусогными руками на пол, горбясь, опуская взгляд, не в силах признаваться и смотреть в её глаза. Он находился в тени, которую по сторонам окружал холодный свет, пробивающийся из окна.       Недолго думая, девушка сама опустилась на колени, протянув ладонь и коснувшись его щеки. Несмотря на её жест, Войд пустым взглядом упирался в пол.       – Ты нас не потеряешь, я тебе это обещаю… – шёпотом с губ. Она не теряла надежды взглянуть глаза в глаза, но ждала, пока супруг сам осмелится. – А Валери… – улыбка. – Я рада, что моя дочка росла таким умным ребёнком. Думаю, даже она не винит тебя настолько, насколько ты сам себя. Она же развивалась не как обычный ребёнок, мыслила не так...       – Она была почти такой же, как я. – Чётко. – Только я зациклился на одной идее, не верил ничему, что сам не видел, и ненавижу всё новое, – тот едва склонил щёку на ладонь Евы. – Я просто не могу принять, что она… Лучше меня? Я не чувствую себя родителем, отцом, но не могу позволить се… – замолк на полуслове, осознавая, как сильно разговорился. Когда в последний раз такое было? Пару десятков лет назад. Имея крепкую связь только с супругой, остальным бывший Инспектор Полиции не говорил ничего, что не касалось его ежедневных задач. Он был настолько замкнут в себе, что сейчас говорил почти о всём. С кем же ещё ему не обсуждать бы это, как со своей родственной душой? – Я не чувствую себя ответственным за неё… Будто бы во мне больше и надобности никакой нет, раз я не умнее, не сильнее, я будто тянул её назад. Я виноват перед Валери, и от этого мне стыдно. Стыдно перед ней, перед тобой, и перед самим собой. – Низкий и тихий голос, ни единого движения, ни единой эмоции – ничего. Что сказал, что нет – никакой разницы, если бы только не слышать, как, и если не понимать, что вообще Войд за человек. Ева же видела, как его сковало, как чуть напряглась сжатая челюсть, как грудная клетка стала чаще вздыматься от дыхания.       – Но тебе же не обязательно нужно нести за неё ответственность… – ласково. – Да, ты папа, но уже не маленькой девочки. Родитель это и про то, чтобы быть рядом несмотря ни на что, чтобы поддерживать и помогать. – Девушка подозревала, что сейчас будет слушать опровержение своим словам, и потому продолжила, повысив голос, сделав его увереннее и чётче. – Даже если это не так сейчас, никто не помешает быть отцом сейчас. Детство Валери прошло, но она всё равно остаётся нашим ребёнком, и останется им. Будь ей шестьдесят, а нам восемьдесят, мы всё равно её папа и мама. Я и сама не была для не мамой, меня вообще не было, – смущённая усмешка, нервная. – Я тоже сейчас переживаю, потому что важно первое впечатление, и я, как мама, должна быть для неё почти подружкой, а я даже не знаю, какой цвет ей нравится, – с грустью улыбаясь. – Я не знаю, пьёт она кофе или чай, не спит до полуночи или просыпается с первыми лучами, какая музыка ей нравится, стеснительная она или уверенная… Этот список можно почти до бесконечности продолжать, а чего толку? Я уже не вернусь в то время, даже в тот мир. Но это и не нужно, – подхватив ладонями его лицо, начинающего поднимать взгляд, Ева сказала, чтобы он наверняка услышал, даже если был глубоко в своих мыслях. – Нам ничего не нужно, кроме того, как жить здесь и сейчас. Вместе, как семья – ты, я, наша дочь…       – Ты права. – Тихо, вмиг прижимая супругу к себе, поправляя волнистые перламутровые волосы, чтобы не сделать больно. – Только будь рядом, пожалуйста,       – Конечно, я буду рядом, – пообещала Ева, падая в объятия, обхватив руками широкую грудь и прислонившись к той, слушая биение сердца – живого, беспокойного, родного.       Валери открыла глаза в ночи, устремляя взгляд на Свет Луны, сияющей непривычно ярко. Она когда-то читала, что в её мире, когда небо не было загрязнено и не засвечено фонарями, на нём чётко виднелись и Звёзды, и Луна. Ей удалось хорошо их разглядеть лишь раз, когда они с Кавински поднимались под купол «Сумеречной Звезды». «Значит не зря ей было дано такое название, – садясь на кровати, опираясь на спинку. – А в этом мире небесные тела буквально как на ладони видны – хоть что-то хорошее, значит природа не в упадке. – Её мысли медленно переходили к раздражению своим физическим состоянием. – Как же я сейчас хочу просто сходить в душ, в тёплую воду. Правда, – сгиб руки был туго перевязан бинтом, – это будет затруднительно. – Я почти не испытываю чувства голода, хотя прошло уже полутора суток с того момента, когда я… Ах да, это было в обед. – Погружаясь в мысли, она и не замечала, как начинала ногтями одних пальцев царапать другие около ногтей, испытывая некое удовлетворение, если удавалось что-то отодрать — совершенно крошечные частички около ногтевых пластин, которые бы зажили сами по себе буквально на следующий день. – По ощущениям, прошёл почти месяц, а, может, даже не один? – с трудом поднявшись на ноги, она дошла до шкафа, открыв дверцы. Внутри пусто не было, но и что-то различить без привыкания к темноте оказалось трудно. Девушка развернулась, запнувшись о ножку стула, но устояв из-за того, что вцепилась в стол. Прошипев в темноте от боли, нашарила рукой нечто, похожее на лампу, перетащив ползунок, подозрительно похожий на кнопку включения. Располагалась она в креплении на проводе. – Ого, так можно и регулировать яркость… – оставила лишь тусклый свет. Возвращаясь к шкафу, сразу же стянула с себя кофту через голову. Взгляд пал на собственное тело. Валери ощупала живот, грудь, и ей тотчас захотелось плакать, но она лишь хныкнула. – Ещё и рубцы глубокие остались, да что б… – Зеркало было не нужно, она прекрасно видела и без него, во что превратилось её тело после расстрела. Шрамов избежать удалось – она знала, как могли выглядеть пулевые ранения, вырывающие из тела буквально куски мяса. Её повреждения отличались – их было так много, что они сливались в одну большую зону, покрывающую тело, больше похожее на… Химический ожог. – Значит, я успела поставить защиту до того момента, иначе пришлось бы искать в этом мире какое-нибудь заклинание на выращивание плоти, если такое вообще есть, – со скепсисом, продолжая пальцами щупать границы – рельеф напоминал корни дерева или паутину. – Это так некрасиво. Отвратительно. Была бы я мужчиной, мне бы вряд ли понравилось такое в партнёрше, хотя, чего там… А Винс?.. – она тут же представила, как пришлось бы когда-нибудь предстать перед ним обнажённой. По щеке потекла слеза. Удержав всхлип, девушка опустилась на корточки, обнимая себя за плечи, опуская голову, закрывая глаза в попытке сдержать себя. Впрочем, вопрос был и в том, сможет ли вообще Кавински когда-нибудь увидеть её, о чём думать никак не хотелось, придавая этому предположению статус априори. Подняв взгляд, замылившийся от редких, но крупных слёз, Валери и сама встала, утерев лицо кулаком. – Я не превратилась в решето, чему уже должна быть счастлива, но всё же… Как же неприятно это видеть. И трогать тоже. – На вешалках из одежды были самые незамысловатые кофты, халат, штаны, футболки – всё достаточно свободное, хотя и приближённое к размерам Валери. – Она уже успела понять, каково моё телосложение. Мы похожи, хотя грудь и бёдра у неё даже больше, чем мои. Получается, не зря всю жизнь Вернон и Лаванда твердили, что я точно копия мамы с её фигурой, – она вспомнила, как тётушка заглядывалась на Валери, мечтая и приговаривая, что хотела бы быть в молодости такой же. – Правда, вопрос ещё и… – открыв выдвижной ящик, девушка поняла, что вопрос с одеждой был закрыт полностью. – Осталось найти в этом доме душ. – Она оценила взглядом тёмный коридор, на полу которого лежали тени от прутьев полупрозрачных перил. – Надеюсь, я не попаду ни в чью комнату».       Бесшумно ступая, Валери дошла до первой двери, которую хотела проверить. Чуть опустив ручку и приоткрыв, поняла, что с первого раза нашла то, что нужно. Положив вещи в комнате на найденную наощупь тумбу, с аналогичной успешностью нашла переключатель. От лёгкого движения загорелись бра по бокам от душевой. В очередной раз убедившись, что её мать в роскоши не отказывала, создавая элегантный интерьер вокруг себя, едва замялась. «Вроде бы всё выглядит так просто, лаконично, но в то же время дорого. Бархат, золочёные элементы, камень… Натуральный? – проводя рукой по стене. – Инсталляция душа была до боли похожа на ту, которая использовалась в Империи раньше, система с кранами, которую заменили простые кнопки». – Воду она включила, почти сразу полилась тёплая. Девушка быстро разделась, максимально аккуратно сложив одежду. Так быстро, как только могла, ополоснулась, без злого умысла воспользовавшись запечатанным мылом, потому что ничего другого не нашла, да и боялась брать.       В лицо с закрытыми глазами била вода.       Нагая, сгорбившаяся, подставляясь под неё, Валери ощущала, что становилось всё теплее. Желание просто помыться, чтобы чувствовать себя человеком, переросло в то, чтобы отмокать в кипятке, не прекращающем шпарить плечи и ноги. «Я недолго…». Взяв одно из полотенец и обмотав им тело, она села в угол душевой, прижав ноги к телу. В ушах шумели капли, пропитались влагою волосы, мокрые насквозь пряди прилипли ко лбу. Чуть взбухли венки на ногах, всё из-за температуры. Пар оставался в пределах душевой, состоявшей, по сути, только из ниши в стене, самого крана и полок. За теми прозрачными стенами больше уже ничего не было видно из-за пара. Вскоре горячей водой напиталось полотенце, придавившее подобно зимнему одеялу. Незаметно для своего сознания, Валери сползла по стенке на плитку, сжавшись калачиком. Виском она опустила голову на тёплый камень, из последних сил держа открытыми веки – но и этот прилив сил продлился совсем недолго.       – Ева, – Войд моментально поднялся, сев на кровати. Он не вскрикнул, но так чётко произнёс имя супруги, что она сиюминутно проснулась вслед за ним, распахнув от неожиданности глаза. В темноте они взглянули друг на друга. Прислушавшись на мгновение, мужчина взволнованно сказал, – Вода.       Её реакция осталась такой же быстрой, какой и была. Ева спрыгнула с кровати, толкнув дверь спальни, пробежав по коридору до ванной. Сердце билось сильнее некуда, бешено и ритмично. Поначалу она хотела просто открыть дверь, но, понадеявшись на лучшее, запыхаясь, постучала три раза, громко спросив:       – Валери?! – ответа не последовало.       Открыв ручку двери, она удивилась количеству пара, наполнившего пространство. Тут же на её собственной коже появились капельки от жара. Ева хотела бы поколебаться, она не хотела нарушать личное пространство, но понимала, что было совсем не до него. Первым делом нараспашку открылось окно, затем чуть ли не до битого стекла раскрылись дверцы душа. Ева почти в ужасе застыла, наблюдая вид и сна дочери под своими ногами, заснувшей от очередного бессилия. Выключив воду, сразу же достала Валери, укутанную в полотенце, сев вместе с ней на пол под окном, одной рукою придерживая, другой проводя манипуляции с температурой воздуха в комнате, убирая влагу и постепенно остужая. «Её тело обмякло, но она просто спит. Правда, горячая, что неудивительно. Даже сейчас закрывается, взяла большое полотенце».       Ева поднялась на ноги с дочерью на руках, едва ли чувствуя тяжесть. На выходе из ванной её встретил Войд, дошедший так быстро, как мог, держа в руках костыли. Мужчина ничего не сказал, за него это сделали глаза. Он отошёл в сторону, открывая рукою дверь в спальню дочери, еле держась на трясущихся ногах – нервы плохо сказывались на реабилитации.       Укладывая Валери на постель, Ева старательно пыталась сделать так, чтобы с тела не спало полотенце, почти высохшее, из которого она сама вытянула всю жидкость. На плечи спящей девушки легло одеяло, под которым она уже была пару десятков минут назад.       – Она будет спать ещё столько же? – Войд не шептал, но говорил в меру тихо. Взятый Евой под руку, он был выведен из комнаты.       – Вероятнее всего. Подожди, я верну её вещи в шкаф.       Несмотря на просьбу, ждать супругу мужчина не стал, пройдя с половину пути по коридору до их спальни. «Спать почти все сутки ради нескольких минут бодрствования… Как отвратительно. Отвратительно беспощадно с точки зрения ситуации. Это не проживание дней, а просто существование. – Нахмурившийся, он уверенно стоял… С чувством обиды. Казалось, всё плохое, что могло произойти, произошло, но пока Войд не мог убедить себя в том, что когда-нибудь эта чёрная полоса закончится. Винить никого не хотелось, от этого было бы лишь хуже, да и незачем… Он же только-только встал с Евой на этот хрупкий мост спустя столько лет. Очередной скандал, очередная попытка что-то выяснить, очередные расспросы – всё к Чёрту.       Ева подошла тихо, обвив его руку своими, обнимая, прижимаясь к плечу.       – С ней всё хорошо, – она б взглянула в глаза мужу, не будь вокруг темнота.       Он ничего не ответил, лишь вздохнул, направившись вперёд, в их спальню.       Шли они нога в ногу, медленно, аккуратно.       – Кажется, последний раз такое было, когда я была беременна Валери. Ты так переживал за меня, всегда спрашивал, не тяжело ли мне идти, – сказала женщина, улыбаясь. – Хотя я всё равно ходила быстро.       – Я даже не успевал понимать, как. За полчаса ты умудрялась от нашего дома дойти до Корпуса, чтобы посидеть с Джейн. Случаем, не летала?       – Ой, нет, это мне было запрещено. С каждым днём я всё реже использовала свои способности, чтобы ему не было к чему придраться, – она точно отмахнулась, подводя Войда к его стороне кровати.       Мужчина сам отбросил в сторону костыль, однако поднять ноги с такой же лёгкостью не смог, чуть напрягшись. Ева также села на кровати, на противоположном конце, поджав колени к груди, обхватив их руками. Она наблюдала за тем, как муж сам ложится, как справляется с телом. Опустившись на спину, он чуть приподнялся на лопатках, находясь не в сидячем положении, а скорее в переходном к нему. Обернувшись на Еву, рукой подозвал лечь рядом, на что она тотчас согласилась, опустившись к мужскому плечу.       Войд провёл в этом мире почти с десять дней, и за всё это время они ни разу не спали с друг другом настолько близко. Пусть и женатые, но они были разлучённые. Сомнения в возможности близости были в головах у обоих. Но как же охотно, как юрко Ева легла рядом, только он её «позвал». Она и обняла его сразу, и приютилась под боком удобно, улыбаясь.       Но ничего из этого не было настолько же хорошо, как ощутить наконец прежнее спокойствие – лечь подле любимого человека, уже засыпаючи, без чувства тревоги, неопределённости, неловкости, страха, без чувства вины, пропавшего у неё почти сразу. Несмотря на ситуацию с Валери, в моменте Ева почувствовала лёгкость. Она же тоже не спала ночами, мучилась, боялась, плакала навзрыд, бродила по углам дома из одного в другой. Ей не оставалось ничего, кроме как научиться жить без Войда и прийти к тому, что она никогда уже не сможет воспитывать с ним дочь, что она никогда не будет мамой для своего ребёнка… Но об этом она расскажет им позже, когда-нибудь потом, если спросят, а если нет – забудет как страшный сон сама. Кошмар Евы постепенно заканчивался.       Но для Валери он только начинался.       Жара до немоготы. Дышать тяжело. Грудь сдавливает, лёгкие так и норовят лопнуть, голова чугунная. Кровь бьёт по вискам, горят щёки, лоб, глаза горячи. Девушка просыпается резко, в желании сбросить с себя тёплую и тяжёлую ткань, но быстро, хотя и в бреду, понимает, что на теле нет одежды. Сползая с постели на пол, тянется к окну, едва поднимаясь на коленях, открывая нараспашку, глотая свежий воздух. Из жара моментально бросает в холод. Морозный ветер обволакивает, отчего по всему телу проходит дрожь. Становясь на одно колено, она крепко держит полотенце, прикрывая грудь, спуская его с плеч.       Выглядывая за окошко, застывает, как котёнок, впервые увидевший снег.       Пушистые белые хлопья падают на снежные холмы, покрывающие землю. Из-за ветвей дерева, что стоит прямо за окном, пробивается на задний двор Солнце. Белый полог искрится, сияет, подобно самоцветам, на нём видны следы от птичьих лапок, петляющие по двору. Сами птицы уже сидят на краешке гнезда, держа в клювиках то замороженные ягоды, то семечки, передавая лакомства сородичам и птенцам. Часть щебечет, прямо заливается пением, что слышно даже из-за закрытого окна. «Сейчас же не весна, почему они поют? Я помню, что активно – только весной и летом. А сейчас время холода, морозов».       С птиц её внимание почти сразу переключилось на голоса внизу. Родители шли под руку, оба в пальто, у Евы в руках была корзинка, Валери же поначалу прижалась, едва ли показывая из-за окна макушку волос, но всё же осторожно смотрела. Они дошли до дерева, возле которого отец крепче взялся за костыли – супруга неохотно отпустила его, сама лёгким движением оказавшись в воздухе, точно пройдясь по ступеням, способная ладонью дотянуться до ветки, на которой было гнездо. Из корзинки она достала нарезанные свежие яблоки, ягоды, аккуратно разложила вдоль ветви – птицы тотчас налетели, хотя и брали с аккуратностью. Затем с ладони Ева высыпала горсть семечек и орехов, за которыми подлетела остальная часть птиц. Одной из пташек, оставшейся сидеть совсем рядом, она аккуратно погладила голову, брюшко. В конце концов, птичка села на палец, ластясь, чтобы её ещё поласкали. Радостная, Ева аккуратно развернулась к Войду, улыбаясь.       – Смотри, она даже на руки ко мне просится.       Щёки её розовели, ресницы распахнуты широко, и вся она светлая, белая, со струящимися по плечам локонами, естественными и такими аккуратными, крупными. Красные глаза блестели как камушки, но самое главное в них было то, что Ева смотрела… С любовью. И на любовь.       Девушка не столько была вовлечена в разговор матери и отца, сколько думала о том, как красиво выглядела её мама. «Она прямо как принцесса…». И дело будто даже не в бордовом пальто, что похоже на платье, и не в уложенных волосах, и не в том, что к Еве тянулись звери. Весь её образ целиком и полностью состоял в том, что она – свет, лекарство, добро и поддержка. Буквально каждое её движение, действие, реакция. «Я выгляжу так… Грубо в сравнении с ней».       Валери забылась. Отчего-то такое времяпровождение успокаивало. Лица Войда она не видела, но была уверена, что, пусть оно, возможно, и не такое ласковое, но глаза его смотрят на Еву мягко, ведомые за ней. Шагая неуверенно, чуть проваливаясь под пушистый снег, мужчина следовал за супругой, что ходила от одного дерева к другому, рассыпая корм, хотя на них и не было птиц – на одном из них девушке удалось заметить пушистый беличий хвост. «Птиц я наблюдала часто, в отличие от грызунов – насколько они доверяют людям, что живут в нескольких метрах от них? И насколько же большой участок земли, на котором стоит этот дом? – она высунулась из окна, чтобы посмотреть вниз и по бокам. – Хотя один дом чего стоит. Я не уверена, что он меньше, чем тот, где жили мы, – в моменте она коснулась пальцев левой руки, оцепенев. – Где кольцо?! – мигом закрыв окно, растерянно села на полу, глядя по сторонам – его не было ни на полке, что была встроена под кровать, ни на столе, до которого она в спешке доползла. – Чёрт возьми, где оно?! – глаза начали бегать по комнате. Она встала посредине, ещё раз осмотрелась, не нашла. Сиюминутно сорвавшись с места, босыми ногами побежала в ванную, крепко сжимая полотенце на теле, чтобы сильно не трепалось. Почти нараспашку открыв дверь, отдыхиваясь, бросила взгляд на столешницу с раковиной, вцепилась в неё одной рукой, чтоб от слабости не рухнуть на пол. Кровь в висках начала стучать так же, как в момент пробуждения. Не оказалось… Валери осмотрела полки в душевой, подоконник и тумбу возле неё. Чуть начало болеть сердце. – Я не могла потерять его, когда убежала, точно помню момент, когда снимала с пальца, – с холодным расчётом. В момент став абсолютно спокойной, прошла обратно в свою комнату, открыв двери шкафа, взяв из аккуратно сложенной стопки одежды брюки, в кармане которых тотчас нашла вещь. – Чёрта с два я его потеряю, – сжав челюсть. Убедившись, что отец с матерью ещё на улице, Валери начала медленно одеваться, хотя всё равно пытаясь сильно не оголять тело из-под ткани полотенца. – Как будто даже не удивительно, что эта одежда так похожа на ту, что я носила в Империи… В конце концов, я просила сшить её по рисункам, которые она, – Ева, – оставила после себя. Не знаю, беспокоилась ли она об этом или просто отдала часть своей старой одежды, но стоит поблагодарить её за это. – Затянув на талии шнурок от широких штанов, девушка надела кофту, к удивлению, севшую на неё в облипку. Голова склонилась к плечу, едва начали закрываться веки – не от сонливости. Поднявши к себе одно колено, закинула на него руку, тяжело дыша. – Странно так… В шкафу сидеть». – Окутанная мыслями, она не сразу поняла, из-за чего на самом деле была вызвана непомерная слабость, воспринятая ею за усталость.       Долгий вздох.       В конце замерла, раскрыв глаза. Рука потянулась к горлу, дрожащими пальцами так и не коснувшись его. Невидимая, верёвка на горле затянулась туже. Медленно встав, держась одной рукой то за дверцу шкафа, то за стену, по которой она чуть не ползла, Вновь дошла до ванной, громко закрыв за собой. Собравшись, опустилась на колени, убрав от лица пряди чёлки, падающей почти до носа.       Маленькая, такая противная, мерзкая, абсолютно безболезненная, но высасывающая из тела все силы. Скребущаяся в области груди, навязчивая.       Валери сдалась быстро, запустив в глотку два пальца, наклоняясь, цепляясь крепко. С первого раза не получилось, а на второй горечь разлилась по гортани, обжигая и нёбо. Мерзкая на привкус, вид, запах и цвет желчь, выходящая с каждым разом всё более. Пихать в себя пальцы, выплёвывая её, то и дело харкаясь слюной, стекающей с губ. И всё лицо мокрое – от слёз.       Чтобы справиться, потребовалось несколько минут. Вот только сколько она не промывала рот водой, не постеснявшись взять ещё какой-то раствор для полоскания, желчь давала о себе знать.       Взгляд в зеркало – лицо в нём заплаканное, щеки красные, глаза в слезах, дрожащие губы. Несколько размеренных вдохов. Она стояла над раковиной чуть сутулясь, напрягая плечи, вздымающиеся кверху. Уже не трясло, наоборот, пришла устойчивость.       Чем дольше она смотрела в своё отражение, тем больше ненавидела себя, свой вид. Точно хищник напротив жертвы.       «Я тебя ненавижу. Ненавижу, что ты слабая, что ты уродина, что ты ничего не можешь, как только тебе становится плохо. Ненавижу, как ты плачешь – сразу страшной становишься, опухшей, как только что рождённый орущий и красный ребёнок. А что ты вообще без близких можешь? Без отца? Без любимого человека? Без должности, которую из-за родственной связи получила? Ах да, Генеральный Прокурор же без формы и фуражки — это простая девчонка, которая может блевать в слезах и которую будет тошнить от голода? М-м, что-то ещё? А, стоять на ногах ты тоже не можешь, точнее, стоишь именно потому что, сдвинься с места, ты свалишься в обморок, как ходячий труп, у которого ни сил, ни энергии, ни желания жить. И плевать, что пару минут назад всё было хорошо, ну как, относительно хорошо, если так можно назвать смерть после жизни, в которой ты оставила самого дорогого тебе человека…».       Сжав зубы, она замахнулась над собственным отражением.       – Валери, аккуратно!.. – крик матери где-то за пеленой, застлавшей уши.       Ева влетела в ванную, успев обхватить запястье дочери, не успевшее содрогнуться в сторону зеркала. Пальцы мгновенно разжались, расслабились, как и всё тело, обмякшее и падающее вниз, вновь подхватываемое кем-то другим.       «Молодец, строй образ психопатки, которая не может справиться со своими собственными эмоциями. У твоей матери наверняка и без того было прекрасное мнение о тебе».       Одной рукой девушка всё же держалась за край столешницы. В глазах постепенно темнело, но полностью чернота не наступала. Сидя на полу, не поднимая взгляда, единственное, что Валери смогла из себя выдавить это незаурядное, тяжёлое, непривычное для неё:       – Прости. – Она ненавидела извиняться. Если это делала, значит где-то ошиблась, а ошибок ей никто не прощал, кроме…       Семьи.       – Ничего страшного, – Тихо, крепко держа дочь, ожидая, пока та придёт в себя. – Главное, что ты не поранилась, – «И что я успела».       Валери не успела почти ничего осознать перед тем, как услышать совершенно спокойное:       – Пойдём обедать. Папа уже ждёт внизу.       В голове возник поначалу только один вопрос: «Что?..».       – Ты даже не будешь спрашивать ничего?..       – Нет. Зачем? – подавая дочери руку, чтобы та поднялась на ноги. – Я и без того понимаю, что у тебя сейчас не лучшее состояние, в котором находиться – сущий Ад. – Постепенно, медленными шагами, обе они направились из комнаты и вниз по лестнице. – Ты много спишь, запредельно много для человека. И в этом мире совсем не ела. Любой на твоём месте чувствовал бы себя подавлено и, мягко говоря, слабо. – Шаг за шагом – лестница почти закончилась. – Даже твоему папе сейчас нелегко, хотя он взрослый мужчина, так что незачем требовать от себя невозможного. Дай себе немного времени, чтобы восстановиться.       «Немного времени?.. Время… Время же идёт. И не только здесь. Винс, он же тоже что-то делает?.. Мне надо спросить…» – последняя мысль резко оборвалась.       Войд попытался в спешке встать из-за стола, отложив в сторону столовые приборы. Впрочем, он всё равно ничем бы не помог в этой ситуации. Медленно закрыв глаза, Валери снова уснула, прямо на ходу, упав бы спиной назад себя, если б не рука матери. Мужчина застыл на месте, изменившись в лице. Его собственные веки чуть опустились, да и радужка стала казаться тускнее. Ладонью опираясь на стол, делая шаг назад, спросил, хотя уже знал ответ:       – Опять? – Ева кивнула. – Я даже не представляю, как организм может столько спать.       – Он находится в режиме привыкания, наоборот, пытается выдержать появление у неё нового потенциала. Всё же у нашей дочери тоже есть своя магия, – усмехнувшись, женщина поправила пряди платины, упавшие Валери прямо на глаза, – кроме того, что она очаровательна.       С силой подавив насмешку, Войд произнёс лишь для себя: «Одного идиота она точно очаровала. И думает о нём, наверное… Волнуется. А этот бесится. Не испортил бы ничего, главное, от него толку мало. Бестолочь. Если бы он был мужчиной, я бы не видел здесь и сейчас свою дочь».       Ева отнесла Валери наверх, в комнату, уложив на кровати. Она ещё чем-то занялась, пока супруг ненадолго, но всё же потерял счёт времени, задумываясь.       Мечтать было Войду не свойственно, да и желаний у него было лишь два… В моменте настигло разочарование от того, что произошло пару минут назад. До того, как сесть за стол, он представлял, даже предвкушал, что наконец-то, спустя столько лет, он соберётся с семьёй за обеденным столом. Вряд ли бы они разговаривали, да и Валери не выглядела бы счастливой, но просто была бы рядом, как и Ева. Они бы были похожи на самую обычную семью, которой и должны были быть.       Он ел в тишине – как и последние несколько лет после того, как Валери стала жить отдельно. Почему-то время казалось длиннее, когда подобное происходило. Однако раньше в голове ещё прокручивались задачи, которые нужно было выполнить в Полиции – важные даты, сроки отчётов, проверок, горячие дела, висяки, обдумывание новых законов. Сейчас голову будто было нечем занять кроме тревоги за дочь вперемешку с попытками осознания того, что он уже в другом мире. Никакой «дороги назад» не существовало.       Нахмурившись, подпирая одну щеку кулаком, мужчина продолжал сидеть в кабинете над раскрытыми книгами о мироустройстве, которые ему посоветовала прочесть Ева. Сама она была занята утренней готовкой, ставшей ритуалом в её образе жизни.       «Насколько я понял, согласно информации, что тут написана, – всеми силами пытаясь придать статус неточности тому, во что не хотел верить, – этот мир – один из многих, что существует параллельно ещё тысяче других. По порядковому номеру двадцать девятый, названия не имеет. Если опираться на религиозные писания, создан союзом Богов – Соломоном и Гекатой. Если отбросить мишуру, что пишется, то не имеет никаких особенностей создания, заместо этого – ряд отличительных характеристик. Первое – тесно связан с миром, в котором я жил прежде, чьи уроженцы, запоминающие сны, контролирующие их, после смерти оказываются в нём. Либо же имеют родственные или кровные связи с теми, кто изначально родился здесь, вот только примеров таких всего два – это я и Валери, потому что ранее никто не перемещался из одного мира в другой. Вторая характеристика – наличие у некоторых людей способностей управлять одной из ряда Сил, в обиходе называемых «магией» или «способностями». Силы есть далеко не у всех, не гарантирована передача по наследству, хотя превалируют именно такие случаи. В последние годы наблюдается спад на объём использования Сил, ужесточение контроля за ним и усиление ответственности за признанное неправомерным применением. Однако развитие и изучение ведётся активно в специализированных научных, образовательных и государственных организациях. Третья характеристика – наличие вечноживущих или долгоживущих представителей, – на фоне всплыл портрет матери Евы, – следовательно, возможность существования бессмертия. Пределы долголетия никому не известны, как и то, действительно ли состояние тела является «бессмертием»… Меня бы это совсем не волновало, не будь я одним из пяти людей, к которым вообще применимы эти условия. Ева взяла мою кровь – она всё больше становится похожа на её собственную и кровь её родителей. И если случаев попадания в этот мир хотя бы два, а возвращения – один, то возвращение в АллоТерру… Пока попросту признано невозможным. Как бы Ева не пыталась, по её рассказам, у неё не получалось. Однако я отчётливо помню моменты, когда мне казалось, что она наблюдает за мной и Валери, но это она также отрицает. – Хмыкнув, он допустил и ещё одну мысль, – Неужели я заимел в те годы настолько сильные проблемы с головой, что мне мерещилась погибшая жена? Кто знает. Сейчас… Главное, что сейчас это наяву».       Войд заглянул в чуть приоткрытые двери, из-за которых показалась Ева, тотчас обратившая взгляд. Она не кивала, но разрешение войти дали её глаза. Стараясь не стучать тростью о пол, тот вошёл, устроившись на краю кровати. В воздухе чувствовался лёгкий запах спирта, рукав Валери был сильно завёрнут, а в вене находилась игла.       – Ей всё равно нужно есть, кем бы она пока не была, – шёпотом произнесла Ева, держа ладонь дочери. Рядом с кроватью Войд заметил капельницу.       – Верно… В этом доме так много больничных инструментов, – ими были названы и шприцы, и многочисленные колбы, пробирки, костыли, целая кладовая с лекарственными препаратами.       – Надеюсь, что они останутся лишь напоминанием о моём образовании, – глухо смеясь. – Ты поел? Как тебе суп?       – А?.. Мне понравилось. Вкусно. – Мешкаясь, позабыв о том, как нужно благодарить и хвалить, прерывисто. – Я думаю, Валери бы тоже понравилось. Так уж получилось, что она любит мясо. – Ева не смогла сдержать улыбки, расплываясь в ней, пальцами поглаживая тыльную сторону ладони дочери.       – Теперь я чуть больше знаю об её вкусовых интересах. Пока, правда, придётся использовать такой способ. Как вы вообще кушали, ты же совсем не умеешь готовить?       – Первое время помогала Лаванда. Я был занят алгоритмом, домой приходил только переночевать, а Валери всё время с ней. Заходил каждый вечер – она всегда сначала ползла по полу ко мне, потом бежала. И, она же маленькая родилась, но невероятно сильная, ненарочно могла сломать что-то, погнуть. – Он понимал, что отошёл от темы основного вопроса, но супруга слушала с интересом, с вниманием. В конце концов, она хотела быть мамой, очень хотела, а её право на это отобрали. – Она ходила и в садик, и в школу – и закончила её очень скоро.       – А в Империи так и не поменяли продолжительность обучения? Всё так же до десяти лет обучение?       – Да. Только Валери закончила на год быстрее. Она уже тогда ходила со мной на алгоритм. Знаешь, мне бы никто не поверил, скажи я, что криминальная статистика оказалась для неё интереснее, чем игры, но оказалось именно так, – поведя плечами под удивлённый взгляд. – Я научил её стрелять рано, защищаться, тренировался с ней. Она мне тебя напоминала… Маленькая, крепкая, бойкая.       – Я не удивлена, что ты передал ей именно эти навыки. В конце концов, и семья мы не самая обычная. – Голос тише. Теряя оптимизм и переходя к более серьёзной теме, Ева спросила, – Во сколько лет она впервые убила человека?       – В восемь. – Ему нечего было скрывать. Задумчиво взявшись за подбородок, Ева посмотрела в сторону, что-то вспоминая.       – В целом, знаешь… Хорошо. – Опешила, – Хотя, нет, не в том смысле, что ребёнок вообще должен это делать, это не нормально, аморально, никакие дети такими вещами не занимаются, но… В детстве смерть воспринимается немного по-другому, без такого глубокого осознания, если, конечно, это не родной человек, а кто-то посторонний… И она с раннего возраста уже могла себя защитить… Ты объяснил, для чего был вынесен такой приговор?       – Она читала всё сама, и вопросов не задавала. – Уходя от прямого ответа. На самом деле, он ничего не внушал дочери, она лишь читала законы и следовала им.       – Почему ты не объяснил?! – нахмурившись, прошипела женщина – первый раз с возвращения у неё был такой тон. – Ты сам прекрасно знаешь, какая в Империи пропаганда, и ты сам на неё вёлся!.. Ещё и втянул в это ребёнка?! – не будь Валери в комнате, гнев её матери звучал бы громче. Застигнутая врасплох поведением супруга, она бросала взгляд в разные стороны – то на дочь, то против неё. «Я думала, он будет хорошим отцом… И я так не хочу принимать то, что это может быть не так… Как тогда росла моя Валери? Какое у неё мышление, какое мировоззрение? И что же она делала? Почему так рано умерла? Вслед за отцом…». Поджимая губы, молчала, накручивая и выкручивая мысли о не самом хорошем портрете. Нервничать начала не одна она – Войд сидел как вкопанный, голова горела от стыда, он даже дышал с осторожностью.       – Она не верила во всё, что говорят, – с холодом от воспоминаний о случайных, сделанных им в страхе выстрелах, навсегда изменивших несколько судеб. – До определённого возраста – да, но потом у неё появилось своё мнение и…       – Я не хочу сейчас слушать, как ты оправдываешься, прекрати. – Резко.       – Она пошла против жестокости… – слова потерялись за громким женским голосом.       Сердце Евы стало биться тяжелее, громче, уши покраснели, а губы она сжала ещё более. Не дослушала, высказала, и сама теперь горела со стыда… Или просто от нервов?       Несколько минут полной тишины.       Мужчина смотрел в лицо дочери, слегка опухшее, усталое. В воспоминаниях его Валери была малышкой, что вечно хмурила брови, когда просыпалась. В те годы она и могла выразить негодование хмурясь и сжимая маленькие кулаки, говорить тогда ещё не умела…       Показалось ли ему или нет, но как только её брови дрогнули, Войд моментально прижал с силой ту руку, в которую была вставлена игла от капельницы. Вздрогнув всем телом, девушка поняла, что что-то не так, распахнув веки и дёрнувшись в сторону – именно поэтому отец крепко взялся за неё, иначе игла просто вышла из вены, у дочери бы началась истерика.       – Тише-тише, – сказал, подсев ближе, взяв второй рукою её правую ладонь, сжимая. Валери ошарашенно смотрела на него, прерывисто дыша, сдерживая собственные вздох от порывистых вдохов. Быстрый взгляд на руку, – Расслабь руку, расправь пальцы. – Валери и сама уже посмотрела влево, непроизвольно напрягшись. – Это просто капельница. Тебе всё ещё нужно питаться. Успокойся… – Отвернувшись, она задышала медленнее, спокойнее, и грудь перестала дрожать.       – У меня плохое предчувствие, – тихо.       Ева тут же подняла голову, спросив:       – Тебе что-то снилось?       – Нет, не снилось. Я была дома.